«Очерки, или рассуждения (Том 3)»

XXXVI. Последнее предположительное обвинение против Эпикура, которое основано на распутной жизни некоторых его последователей, совершенно презренно. Аргумент, выдвигаемый против Эпикура, что некоторые из развратных учеников его школы интерпретировали его доктрины в пользу порока, подобен тому, который выдвигается против католической церкви из-за того, что некоторые вводящие новшества люди неправильно поняли или истолковали Евангелие. В древности были известны два вида эпикурейцев, одни из которых назывались строгими, а другие — расслабленными. Последние считались еретиками эпикурейства и дезертирами учения Эпикура, хотя они сохраняли имя его последователей. Авторитет Цицерона, кажется, сильно подтверждает это мнение, который (кн. 2. de Finibus) говорит: «И мне самому, поскольку он (Эпикур) был хорошим человеком, и многие эпикурейцы были, и сегодня есть, верные в дружбе, постоянные и серьезные во всей жизни, и не удовольствием, а разумом управляющие решениями, это кажется большей силой честности и меньшей — удовольствия». Если Эпикур был хорошим и честным человеком, почему те, кто под именем его последователей вели скандальную жизнь, не должны быть отвергнуты как ублюдочные эпикурейцы? И если среди тех, кто назывался его последователями, было много хороших людей, хотя было много и плохих, кого из них мы должны почитать как истинных и искренних толкователей учения Эпикура? Должны ли это быть первые или последние?

ПЛИНИЙ СТАРШИЙ. РАЗДЕЛ IV.

XXXVII. Плиний выглядит довольно бледно в глазах низшего класса литераторов, которые считают его не более чем искусным самозванцем, наполнившим свою естественную историю невероятными сказками. Это было вызвано главным образом некоторыми авторами, которые являются своего рода торговцами секретами и которые имеют дело с чудесным, и которые, чтобы придать санкцию своим сочинениям, ссылались на авторитет Плиния, чтобы оправдать многие из удивительных историй, которые они рассказывают; но они не только ссылались на Плиния в том, чего он никогда не говорил, но и имели наглость использовать его имя, чтобы покровительствовать историям, которые он прямо презирает и порицает. Плиний часто упоминает удивительные секреты или странные операции магии, но он всегда делает это с насмешкой и презрением; и относится к их авторам как к шарлатанам и самозванцам. Я всегда говорил и не откажусь от своего утверждения: что вы не найдете во всем Плинии упоминания о каком-либо секрете чудесного рода (а он рассказывает много таких), который он не порицал бы как нелепую сказку и абсурдный вымысел, обычно изобретенный теми, кто называет себя магами. Теперь, какова практика торговцев этими видами секретов? Они говорят, что извлекли рассказы, которые они дают о них, из трудов Плиния, но мошеннически скрывают, что Плиний высмеивал их. Сколько глупых людей были приведены к мысли, что есть те, кто может сделать себя невидимыми, когда им заблагорассудится, и что великий секрет этого состоит в том, чтобы носить с собой то, что они называют камнем подсолнечника, вместе с растением, которое носит то же имя. Этот удивительный рецепт можно увидеть у Плиния (кн. 37, гл. 10), но вы также найдете там приложенное к нему Плинием самое сильное порицание, которое только можно выразить; ибо он говорит, что экстравагантность такого рода является ясным доказательством уверенности и отсутствия скромности у тех, кто называется магами, и ясно показывает, до какой степени они способны лгать. «Магов наглости, или самое явное тому доказательство — это то, что они говорят о камне подсолнечника» (Magorum impudentiæ, vel manifestissimum in hos quosque exemplum est). Он выражается в том же духе в каждой другой части своих сочинений, где он говорит о магах. В своей тридцатой книге, гл. 1, в одном коротком предложении он осуждает всю мешанину магических операций и называет магию самой обманчивой и лживой из всех искусств (fraudulentissima artium).

XXXVIII. Даже о меньших видах секретов, которые не граничат с невероятным, таких как медицинские, он говорит с такой осмотрительностью, что почти никогда не говорит ничего утвердительно относительно них. Он всегда, или почти всегда, говорит о них сомнительно и использует термины «так говорят», «так верят» (dicunt, tradunt и т. д.), и очень часто он называет автора, который упоминает о них.

XXXIX. Но поскольку очень мало тех, кто знает Плиния по его собственным трудам, и видят только жалкие выдержки, которые делаются из них хвастливыми хитрыми людьми, они приходят отсюда к выводу, что Плиний был автором всех нелепых вымыслов, которые ему приписываются, благодаря чему этот великий писатель приобрел вульгарную позорную репутацию человека, мало заслуживающего доверия, и того, на кого нельзя положиться.

XL. Хуже всего то (и хотя я хотел бы скрыть это, священное почтение к истине обязывает меня заявить об этом), что не только торговцы секретами и шарлатаны привели Плиния к этому неуважению, но даже авторы совсем другого характера внесли большой вклад в то, чтобы дискредитировать его. В скольких философских сочинениях, в скольких печатных проповедях и в скольких моральных и мистических эссе мы видели, как Плиний цитируется как законный автор той или иной сказочной истории? Я склонен верить, что большая часть из них цитирует его без малейшего умысла повредить его славе и пересказывает то, что они говорят, из цитат других. Но Боже упаси нас от маленького проповедника безделушек, имеющего возможность привести Плиния в презрение, потому что некоторые вещи, которые неправильно идут под его именем, уместно применяются как сравнения или аллюзии к его химерам; я говорю, Боже упаси нас в таких случаях, чтобы он, цитируя Плиния, мог укрыться под его авторитетом, как если бы вещи, которые он упоминает, исходили непосредственно от него!

XLI. Еще одной причиной дискредитации Плиния является множество природных чудес, которые по большей части ложны, которые мы находим описанными в его истории, особенно те, что касаются монстров странного вида, таких как пигмеи, люди без голов, с глазами на плечах; другие с собачьими головами; другие, которые имели только один глаз, расположенный посреди лба; другие с ногами, повернутыми назад; другие с двумя зрачками в каждом глазу; другие с ногами настолько большими, что они были способны затенять все их тела; другие, которые видят лучше ночью, чем днем; и целые народы гермафродитов; народ, который поддерживает себя исключительно вдыханием ароматов; и другой народ, где все индивидуумы являются ведьмами и колдунами и т. д. Но поскольку европейцы в последние годы проникли и исследовали почти все провинции мира, но не нашли ни одного из этих видов монстров, некоторые заподозрили, что все они были плодами воображения Плиния, а другие были приведены к мысли, что Плиний был достаточно неблагоразумен, чтобы поверить им, основываясь на рассказах лживых путешественников.

XLII. Возможно опровергнуть и ту, и другую из этих клевет и подкрепить опровержение хорошими доказательствами. Во-первых, Плиний добавляет к каждой из этих историй автора, у которого он ее взял. Во-вторых, прежде чем дать отчет о множестве чудес, которые он описывает, он протестует, что не ручается за их правдивость; и немедленно отсылает читателя к трудам авторов, откуда они были взяты, чтобы, изучив их, он имел возможность информировать себя более полно относительно любых сомнений, которые он может иметь по их поводу: «И все же я не буду во многих из них ручаться своей верой, а скорее отсылаю к авторам, которые будут даны для всех сомнительных случаев».

XLIII. В качестве подведения итогов защиты Плиния мы приведем здесь мнение, которое некоторые очень ученые люди и критики первого ранга имели как о нем, так и о его естественной истории. Целий Родигиний называет Плиния «ученейшим человеком» и добавляет, что только неученые люди не любят его сочинения. Герард Иоанн Фоссий называет его историю «великим трудом, который никогда не может быть достаточно восхвален». Иосиф Скалигер провозглашает, что естественная история Плиния «из-за того, что она столь велика и превосходна, не по вкусу вульгарным умам»; Лансий дает ей название «Библиотека природы», а Анджело Полициано иллюстрирует ее эпитетом «собрание всех достопамятных вещей» и называет автора «высшим судьей изобретательности и острейшим, рассудительным и удивительным цензором». Иезуит Дрекзелиус провозглашает его «благороднейшим панегиристом природы и человеком поразительной эрудиции» и говорит в другом месте, что он «проницательнейший исследователь и описатель природы». Юст Липсий говорит, что «не было ничего, чего бы Плиний не читал и чего бы он не понимал, и что его сочинения охватывали все знания греков и римлян вместе взятые». Два панегирика, которые нам осталось упомянуть, относятся более прямо и непосредственно к предмету этого апологии, чем любые другие. Первый — это Гильом Бюде, который дает ему атрибут «человека строжайшей правдивости», ибо это истинное значение выражения, которое использует Бюде, а именно «veritatis antistes» (предстоятель истины). Томас Демпстер наделяет его эпитетами «усерднейшего и красноречивого писателя и человека несравненной правдивости» и, наконец, провозглашает, что его сочинения стоят больше, чем все остальные древние авторы вместе взятые. «Unus omnium instar» (Один стоит всех). Больше сказать нельзя.

ЛУЦИЙ АПУЛЕЙ. РАЗДЕЛ V.

XLIV. Я всегда удивлялся, что просвещенный доктор Габриэль Ноде не обратил внимания в своей ученой книге, озаглавленной «Апология великих людей, подозреваемых в магии», на Луция Апулея, против которого подозрения в магии гораздо более распространены и имеют под собой лучшее основание, чем против многих других, которых он упомянул. Но пусть это упущение произошло по какой угодно причине, мы в настоящее время постараемся восполнить этот недостаток, чтобы это эссе могло в некотором смысле называться дополнением к книге Ноде.

XLV. Слух об Апулее как о маге, который начался при его жизни и распространился после его смерти, до сих пор сохраняется в анналах вульгарной литературы. Несомненно, что Апулей был официально обвинен в преступлении магии перед Клавдием Максимом, проконсулом Африки; а также, что он выступал в качестве собственного адвоката на протяжении всего процесса; и, будучи ученым и красноречивым человеком, защищался превосходно. Этот процесс был возбужден перед языческим трибуналом, где судья, обвиняемый и обвинители были язычниками. После смерти Апулея язычники распространили слух о его магии, и слава о ней тайно и постепенно проникла среди христиан; которыми эта история с тех пор распространялась в книгах вульгарной литературы; но она никогда не вызывала доверия у ученых людей, которые не принимали эту ошибку на веру утверждений обычных писателей; хотя нет ничего, что удивляло бы меня больше, чем то, что ученый Луис Вивес не постеснялся утверждать (In lib. 18. de Civit. cap. 18.), что магия Апулея была достоверным и хорошо установленным фактом.

XLVI. Апулей был уроженцем Африки и учился сначала в Карфагене, затем в Афинах, и, наконец, в Риме. Он был человеком большой изобретательности и сделал большие успехи за короткое время; так что в расцвете юности он вернулся в Африку состоявшимся ученым, но очень бедным, так как потратил всё свое наследство на расходы по своим путешествиям и образованию. Его юность, приятная внешность и рассудительность открыли ему дверь, которая позволила ему войти в жизнь, полную достатка и удобств. Богатая вдова по имени Прудентилла была очарована остроумием и благородной внешностью Апулея и пригласила его жить в своем доме; это приглашение закончилось тем, что она вышла за него замуж. Родственники первого мужа Прудентиллы, от которого у нее было два сына, были очень недовольны этим; и хотя один из сыновей, которого звали Понтиан и который почти достиг совершеннолетия, выражал большую дружбу к Апулею и помогал ему в устройстве брака, он стал впоследствии инструментом негодования своих родственников и присоединился к своему брату и им, обвиняя Апулея в колдовстве. Их первым обвинением против него было то, что он с помощью магических искусств соблазнил Прудентиллу и завоевал ее сердце; потому что после того, как она прожила девять лет вдовой, не давая ни малейшего повода для каких-либо подозрений в ее целомудрии, она, будучи в преклонном возрасте и имея сыновей почти взрослого возраста, не имела бы склонности к браку, если бы она не была возбуждена к этому какими-то нечестными практиками. Они утверждали, во-вторых, что Апулей суеверно хранил магического домового, очень тщательно завернутого в кусок льна; и они утверждали, в-третьих, что он должен быть чародеем, потому что Прудентилла написала ему письмо, в котором она объявила, что он околдовал ее; и эту часть письма они представили, чтобы доказать обвинение.

XLVII. Ответ, который мы дадим на эти пункты обвинения, — это тот, который Апулей дал сам суду и который до сих пор сохранился в его трудах. Он отнесся к первому утверждению с насмешкой, говоря, что человеку, обладающему грацией и достижениями, которые они ему приписали, нет необходимости практиковать магические искусства, чтобы пленить сердце женщины сорока лет, ибо она была не старше, хотя его обвинители утверждали, что ей шестьдесят. К этому он добавил, что ее врачи советовали ей выйти замуж, приписывая ее целомудрию некоторые недомогания, от которых она страдала; и сказал далее, что ее сын Понтиан советовал ей, в случае если она выйдет замуж, взять его друга Апулея в мужья.

XLVIII. В действительности, ничто не могло быть более нелепым, чем эта часть обвинения; но при всем этом она была хорошо принята и вызвала большой интерес у вульгарной толпы; которая, заметив, что человек, который в других отношениях благоразумен и осторожен, питает страсть к представителю другого пола, немедленно начинает в своих сплетнях приписывать это магическим зельям; и эта практика или понятие очень древние. Тот же слух распространялся в Македонии против женщины из Фессалии, в которую Филипп, отец Александра, был сильно влюблен; но ее оправдание от греха колдовства пришло с той стороны, откуда его меньше всего можно было ожидать, то есть от оскорбленной Олимпиады, жены Филиппа. Эта королева придумала способы привести наложницу своего мужа в свое присутствие; и, увидев ее красоту и грациозность ее фигуры, она без дальнейших расспросов вынесла приговор в ее пользу и сказала ей: «Ах, дитя мое, как несправедливо тебя оклеветали, ибо ты не нуждаешься в искусствах колдовства, так как твои личные прелести, добавленные к живости ума, которой Бог наделил тебя, сами по себе достаточны, чтобы пленить сердце любого человека».

XLIX. Также не имеет никакого значения для придания вероятности обвинению в колдовстве утверждение, что человек, о чьем суждении и осмотрительности у нас был долгий опыт, должен был, вопреки высокому мнению, которое мы составили о его целомудрии, быть увлечен чрезмерной страстью любви, чтобы действовать диаметрально противоположно прежнему ходу своего поведения; ибо такое изменение, без прибегания к силе магии, может быть объяснено на очень рациональных и естественных принципах. Есть те, кто, но здесь и там индивидуум, имеют достаточно притяжения, чтобы возбудить в них такую страсть, и они продолжают сохранять репутацию строго целомудренных людей, пока их судьба не представит их взору сталь, способную высечь огонь из их каменных сердец; также, чтобы произвести такие эффекты, нет необходимости прибегать к симпатиям, так как это вещи, которые нельзя объяснить; и всё это дело выполняется оккультным механизмом, чьи операции не могут быть различимы, хотя это заставляет впечатления, которые объекты производят на нас в разное время, варьироваться и производить разные привязанности в нас.

L. На вторую статью обвинения он ответил, что то, что он хранил завернутым в кусок льна, было своего рода реликвией, знаком или священным символом таинственного поклонения определенному божеству, и что оно было дано ему некоторыми жрецами в Греции; что он доказал таким образом, который был удовлетворительным для судьи.

LI. В своем ответе на третью статью обвинения он покрыл своих обвинителей позором и наполнил их замешательством. Факт заключался в том, что фраза из письма Прудентиллы, которую они представили против него, будучи отделенной от контекста, имела значение, которое они утверждали, что она имеет, но будучи соединенной с другими частями и возвращенной на место, откуда она была взята, она имела совершенно другое значение. Я вставлю часть письма, откуда они извлекли фразу. Прудентилла, после того как она высказала свое недовольство сыну Понтиану и пожаловалась, что как он, так и его брат, подстрекаемые к этому своими родственниками, ввязались в мстительный спор с Апулеем, говорит ему так: «Я, решив выйти замуж по причинам, которые я изложила тебе, ты сам убедил меня взять Апулея в мужья, предпочтительнее любого другого человека; и ты, будучи также большим поклонником его достижений, сделал его близко знакомым со мной с целью устройства брака; но теперь, когда ты стимулирован к этому какими-то мстительными и порочными людьми, ты настаиваешь, что Апулей внезапно стал магом и околдовал меня». Ясно, что это явная ирония и содержит живой упрек их клевете; но обвинители представили не более чем эти последние слова письма: «Апулей внезапно стал магом и околдовал меня». Апулей потребовал, чтобы всё письмо было прочитано; и когда это было сделано, позорный обман предстал в своем истинном свете.

LII. Эти сообщения о магии Апулея, которые не превышали простых подозрений, и подозрений, которые были к тому же плохо обоснованы, и которые, когда они были впервые подняты, были рассеяны и изгнаны его собственным мастерским оправданием и защитой, возродились после его смерти и были увеличены до такой степени, что в период, когда христианство начало преобладать, они стали установленными почти везде по всеобщему согласию и по голосу общей молвы. Это видно из Лактанция, который в своем опровержении язычника Гиерокла, который был губернатором Александрии и который в трактате, написанном им, чтобы победить аргументы христиан, которые в поддержку своей веры они основывали на чудесах Христа, настаивал, что Аполлоний Тианский с помощью своей магии совершил равные или большие вещи; на что Лактанций замечает, что он удивляется, что он не присоединил к чудесам Аполлония те, которые, как говорили, были совершены Апулеем: «Он хотел показать, что Аполлоний совершил либо равные, либо даже большие вещи. Удивительно, что он пропустил Апулея, о котором обычно вспоминают много и удивительных вещей». Так что в те дни, кажется, многие чудеса, как говорили, были совершены Апулеем, и что он имел славу великого мага, и того, кто мог соперничать или стоять в соревновании с Аполлонием.

LIII. Кажется также, что через столетие после дней Лактанция слух о подвигах Апулея и Аполлония всё еще существовал и, казалось, стал более распространенным, чем был раньше; и что язычники, чтобы дискредитировать чудеса Христа, приводили чудеса, которые были совершены Аполлонием и Апулеем, и утверждали, что и тот, и другой из них совершили большие вещи, чем наш Спаситель. Это очевидно из письма Марцеллина к святому Августину, в котором он просит святого ответить на возражения, которые язычники делали против чудес нашего Спасителя, и опровергнуть аргументы, которые они использовали, чтобы дискредитировать их, которые были основаны на чудесах, совершенных этими двумя магами. Он говорит ему: «Я пришел с мольбой, чтобы он удостоил более бдительно ответить на те вещи, в которых они лгут, что Господь не сделал или не совершил ничего большего, чем могли сделать другие люди. Ибо они выдвигают нам своего Аполлония и Апулея и других людей магического искусства, чьи чудеса, как они утверждают, были большими». То же самое видно из второго письма святого Августина к Волузиану и из его сорок девятого к пресвитеру Деограцию.

LIV. Но какой человек хоть какого-то понимания заключил бы, что Апулей был виновен в колдовстве, основываясь на показаниях язычников, которые, видя, что истина набирает силу, были заняты ничем иным, как изобретением сказок и лжи, чтобы сохранить свое древнее суеверие? Они до этого воспользовались историей обманщика Филострата и, чтобы затмить чудеса Христа, использовали рассказы, которые он давал о чудесах Аполлония; и поскольку один хитрый обман обычно порождает другой, они впоследствии вывели Апулея на театр мира как соперника Христа; но с каким основанием? Да с меньшим, если возможно, чтобы было меньше, чем у них было для введения Аполлония; ибо о чудесах, совершенных этим последним, была составлена история, такая, какая она была; но об Апулее они не знали ничего больше, чем то, что он имел репутацию мага; и на силе этого слуха они начали формировать истории о его чудесных подвигах, для правдивости которых, говорит святой Августин, «Nullo fideli auctore jactitant» (они хвастаются без какого-либо верного автора), что достаточно, чтобы дискредитировать всё, что было сказано о его магических операциях.

LV. Аргументы, которые мы до сих пор упоминали для предположения, что Апулей был магом, достаточно презренны; но тот, который мы собираемся процитировать, гораздо более таков, потому что он основан на грубом невежестве; но, несмотря на это, я склонен думать, что те, кто в наши дни верит в колдовство Апулея, делают это на веру истории, которую мы собираемся рассказать. Мы находим в трудах Апулея остроумную басню, озаглавленную «Золотой осел», в которой Апулей рассказывает о себе, что когда он был в своих путешествиях, он был принят в доме женщины из Фессалии, которая была знаменитой ведьмой и которая хранила много мазей, которые имели силу превращать тех, кто натирал себя ими, в различные формы, и что он видел ее однажды ночью, из места, где он спрятался, натереть себя одной из них, которая превратила ее в сыча, и что после того, как это было сделано, она немедленно вылетела из окна в поисках своего любовника, который жил далеко. Апулей, возбужденный сильным любопытством, был искушен попробовать эффект мази на себе; поэтому он подошел к шкафу, где хранились мази, и, схватив один из горшочков, начал натирать себя, что он сделал очень обильно; но, как на беду, вместо того чтобы схватить горшочек, который превратил бы его в сыча, он положил руку на тот, содержимое которого превратило его в совершенно другой вид птицы; после этого он схватил другой, мазь которого мгновенно превратила его в осла. Остальная часть басни состоит в рассказе о многих приятных приключениях, которые случились с ним под формой осла; и о том, что он был продан и перепродан многим разным хозяевам, некоторые из которых были лучше, а другие хуже; и о том, что он перенес большое разнообразие трудностей; но в конце концов он был так счастлив, что встретил несколько роз, которые были единственными вещами, способными вернуть его в его естественное состояние, и, съев кусочек их, он мгновенно восстановил его. Это содержание басни «Золотой осел»; под этой фигурой Апулей представляет себя действующим в propria persona (в собственном лице) и дает отчет о многих юмористических и странных вещах, которые случились с ним, пока он был таким образом метаморфизирован.

LVI. Эта басня тогда, либо из-за того, что ее читали без должного внимания, либо из-за того, что люди не имели о ней никакого отчета, кроме как по слухам, но главным образом и прежде всего из-за отсутствия знания о том, откуда она произошла, была предположена многими как истинная история; и из веры, что Апулей действительно практиковал магические искусства, они перешли к тому, чтобы верить, что он был магом по профессии. Но не было ошибки, которую можно было бы легче прояснить. Первое предложение сочинения разубеждает нас, ибо автор говорит: «Я собираюсь рассказать греческую басню» (Fabulam Græcanicam incipimus); и в своем предисловии к книге, в которой она содержится, он говорит: «Sermone isto milesio varias fabulas conferam» (Этим милетским рассказом я соберу различные басни); и в действительности, весь комплекс случайностей и инцидентов в рассказе ясно показывает, что это была фабрикация остроумных и приятных вымыслов. Но самый сильный аргумент, чтобы оправдать Апулея от магии в этом случае, заключается в том, что он не был автором басни; ибо та же история, к которой приложено то же название, находится в трудах Лукиана, который задолго до этого написал ее на греческом языке; и Апулей только добавил к ней некоторые новые вымыслы и частные рассказы; и в длинном отступлении он ввел в нее любовь Психеи и Купидона. Некоторые ученые люди думали, что Лукиан не был оригинальным автором басни «Золотой осел», но что он сократил ее из трудов другого греческого писателя, называемого Луцием из Патр, которого я никогда не видел, и я не знаю, существует ли сейчас книга метаморфоз человека, чьим произведением, как они говорят, была эта басня.

LVII. Всё, что мы перечислили, будучи столь ясным и простым, не удивительно ли, что святой Августин должен был верить, что Апулей написал историю «Золотого осла» и что он дал рассказ как о событии, которое действительно случилось с ним самим? (vid. lib. 18. de Civit. cap. 18.) Луис Вивес оправдывает его, говоря, что святой, будучи мало сведущим в греческих авторах, не знал, что та же басня была написана раньше Лукианом. Но это наблюдение не может подавить наше удивление, потому что из слов самого Апулея, без прибегания к какому-либо другому автору для прояснения дела, ясно и очевидно, что он рассказывал историю как вымысел, потому что он прямо говорит в начале ее, что то, что я собираюсь написать, — это не история, а басня.

Великий ТАМЕРЛАН. РАЗДЕЛ VI.

LVIII. Собственное имя этого героя — не Тамерлан, а Тимурбек; ибо так его называли его собственные подданные; и это имя, под которым его называют персидские писатели. Это правда, что некоторые из восточных авторов называют его Тимур-ленк; и так его называет господин Эрбело; но другие придерживаются мнения, что это последнее имя было приписано ему как термин упрека турками, которые изменили окончание «бек», которое означает принц, на слово «ленк», которое означает хромой; что было сделано либо потому, что турки действительно думали, что он был таковым, либо потому, что они притворялись, что он был таковым; или же причина его хромоты была вымыслом их собственного производства, как мы сейчас покажем вероятным. Описание его под именем Тимур-ленк, будучи введено в Европе, вскоре стало испорченным там в Тамерлан или Таморлан и было в целом использовано всеми европейскими писателями, ибо прошло всего несколько лет с тех пор, как мы узнали от восточных авторов его истинное имя. Но поскольку называние его тем или иным именем является делом малой важности, мы будем использовать имя, которое было наиболее широко принято, так как под ним он будет лучше всего известен.

LIX. Тамерлан, без сомнения, был одним из самых знаменитых завоевателей, которых когда-либо знал мир, и заслуживает того, чтобы его поставили в один ряд с величайшими героями, такими как Александр и Цезарь. Возможно, обстоятельства сделали победы Александра и Цезаря более примечательными, чем его собственные, но несомненно то, что ни тот, ни другой не одержали столько побед, сколько Тамерлан. Нет ни одного автора, который не признавал бы огромного числа его триумфов и побед, и все они единодушно признают, что он обладал всеми качествами, необходимыми для их достижения; поэтому нам не следует рассматривать завоевание им стольких стран и удержание их под своей властью как результат счастливого стечения обстоятельств или дар фортуны, но как дань, причитающуюся его доблести, а также военному и политическому искусству. Однако добродетели этого завоевателя были настолько очернены дикими поступками варвара, что мы утратили образ человека в красках его портрета; ибо в его характере, как он был описан некоторыми историками, мы находим лишь крайние проявления героя и зверя; и, чтобы его происхождение соответствовало его поведению, они сделали его сыном бедного пастуха, который, вскоре оставив занятие отца, стал предводителем шайки воров и, увеличив свою позорную банду до размеров армии, оказался в состоянии грабить королевства и свергать принцев.

LX. Поскольку сведения обо всех этих подробностях поступали в Европу непосредственно из Турции — страны, где ненавидят все, что связано с Персией, — нет сомнений в том, что все или почти все, что турки говорили, чтобы очернить характер Тамерлана, было их собственным вымыслом; они, помимо общей ненависти, которую питают к персам, с особой завистью смотрят на принца, который больше всех остальных смирил османскую гордыню. Чтобы разоблачить лживость этих рассказов, я обращусь к тем персидским авторам, которых господин Эрбело цитирует в своей «Восточной библиотеке», а также к извлечению из нее «Истории Тамерлана», которое помещено в «Мемуарах Треву», переведенных с персидского господином Пти-Лакруа.

LXI. Прежде всего, то, что говорится о его низком происхождении, ложно; ибо восточные авторы, которых цитируют господа Эрбело и Пти-Лакруа, описывают его как человека благороднейшего происхождения, ведущего свой род от царей. Шереф-ад-Дин Али, автор, которого перевел господин Пти-Лакруа, говорит, что его отец был суверенным князем в части Трансоксианы и что его владения находились в Скифии или Азиатской Татарии; также он сообщает, что, вступив на престол, Тамерлан женился на сестре Хусейна, царя Трансоксианы.

LXII. Переходя от рождения Тамерлана к его обычаям и нравам, я должен оговориться, что не претендую на то, чтобы представить его обладающим всеми достоинствами совершенного героя; но столь же далеки от истины были бы те, кто изобразил бы его адской фурией и варваром, лишенным всякой человечности и честности, и человеком, чье поведение провозглашало, что им движут лишь мотивы животной гордыни, дикой жестокости и слепой ярости. Тамерлан, без сомнения, был чрезвычайно честолюбив, и это был его главный порок. Но насколько добродетельнее его в этом отношении были те, кто единодушным согласием веков прославлялся как величайшие герои? И более того, именно порок честолюбия принес им репутацию героев. Если бы Александр не был безгранично честолюбив, он никогда не снискал бы в мире большего признания, чем многие другие цари Македонии. Цезарь без честолюбия мог бы быть столь же великим полководцем, но, лишенный честолюбия, он никогда не произвел бы такого фурора в мире.

LXIII. Безусловно, существовала большая разница между характерами этих двух героев и характером Тамерлана; ибо они никогда не проявляли бесчеловечности к побежденным, но следует признать, что Тамерлан иногда это делал. Однако здесь необходимо опровергнуть возражение, которое было высказано против его поведения и которое возникло главным образом у тех, кто, описывая дела этого принца, не сделал должных скидок на его обстоятельства и положение и приписал его действия неверным мотивам. Я признаю, что он иногда был бесчеловечен, хотя и не по своей натуре или склонности, а исключительно из политических соображений. Вследствие грандиозного замысла, который он вынашивал — стать хозяином всей Азии или, точнее говоря, всего мира, — он счел необходимым попеременно применять две крайности: мягкость и суровость; мягкость — к тем, кто подчинялся при приближении его знамен, и суровость — к тем, кто упорно сопротивлялся до последней крайности. Он был крайне вспыльчив, что является пороком, который, хотя и отличается от жестокости, имеет большое сходство с ней и часто принимается за нее; ибо, чтобы определить, является ли человек жестоким, мы должны наблюдать, как он действует в спокойном состоянии; так как самый милосердный и мягкий человек в порыве гнева может совершить акт насилия. Многие кровавые приказы Тамерлана отдавались не тогда, когда он держал перо, а когда держал меч в руке: либо в час битвы, либо сразу после нее; и именно до того, как воинственный жар его крови успевал остыть, он решался на акты возмездия; и не в кабинете, а на поле боя проявлял он эти черты варварства. С другой стороны, несомненно, что он никогда, ни с теми, кто добровольно подчинялся ему, ни с кем-либо из своих подданных, не совершал поступка, который можно было бы назвать жестоким. Таким образом, Тамерлан не был тем, кем его обычно описывали: свирепым диким зверем, который, подобно Нерону или Калигуле, из порывов бесчеловечности и капризов, а также из любви к совершению актов варварства, проливал бы человеческую кровь.

LXIV. Его честолюбие также не было настолько возмутительным и необузданным, чтобы побуждать его с презрением попирать мнение мира. Он стремился к узурпации абсолютной власти, но не желал навлечь на себя клеймо узурпатора. Чтобы достичь этого, он, подобно другим искусным тиранам, замаскировал эту порочную склонность маской добродетели. Он заявлял, что мир переполнен коррупцией, что справедливость и честность изгнаны из среды человечества и что мы не видим ничего, кроме вероломства и порочности, практикуемых принцами по отношению к принцам, принцами по отношению к своим подданным и самими подданными друг к другу. Поэтому, поскольку он был наделен особой миссией от Всевышнего для исправления человечества, он объявил, что Божественное Провидение избрало его инструментом для наказания злодеев и восстановления во всем надлежащего порядка и благопристойности; но он не был настолько тщеславен или глуп, чтобы думать, что мир поверит в его наделение такой миссией на основании одного лишь его слова; и поэтому он стремился завоевать доверие, придав себе вид набожного человека и совершая поступки справедливого человека. Он ценил людей науки и находил удовольствие в их беседах; и всегда выказывал глубокое уважение к своему лжепророку Магомету. Он с особым вниманием относился к докторам этой ошибочной секты и с исключительным почтением — ко всем, кто приобрел репутацию исключительно добродетельных людей.

LXV. Но превыше всего он был строгим блюстителем справедливости по отношению к своим подданным и наказывал за воровство и мошенничество без снисхождения и различия лиц. Он приказывал вешать губернаторов провинций, как обычных воров, если они грабили или совершали акты тирании над его подданными. Таким образом, во всех его владениях личности и имущество людей были настолько защищены и оберегаемы, а их уверенность в безопасности того и другого была настолько глубоко укоренена, что никто, казалось, не беспокоился о сохранении ни того, ни другого, ибо Тамерлан был всеобщим опекуном всего; и настолько свободны были его территории от краж, грабежей или насилия, что Шереф-ад-Дин Али заявляет, что безоружный человек мог проехать любым путем, из одного конца его владений в другой, с серебряной чашей на голове, наполненной золотом, и не встретить ни малейшего препятствия.

LXVI. Правда, его суровость в некоторых случаях доходила до крайности, как, например, когда он приказал казнить солдата за то, что тот взял у бедного крестьянина немного молока и сыра. Но долю зла, содержащуюся в таких действиях, следует оценивать, принимая во внимание всю совокупность обстоятельств, сопровождающих их; ибо существуют, без сомнения, различные случаи, когда то, что кажется чрезмерной строгостью, может быть продиктовано благоразумием. Порывы военной распущенности требуют порой сдерживания столь жесткими мерами; ибо когда среди войск или народа в целом бесчинства становятся очень частыми, может возникнуть необходимость, чтобы подавить их, проявить большую строгость, чем та, что допускается истинным духом справедливости в обычных и повседневных случаях.

LXVII. Я не могу не сделать здесь замечание, которое весьма достойно внимания, и, поскольку я не припомню, чтобы его делал кто-либо другой, я упоминаю его здесь: при правительствах, которые очень бдительны в обнаружении мошенников и очень строги в их наказании, казней меньше, чем там, где правительство более расслаблено; так что то, что на первый взгляд может показаться крайней строгостью, при рассмотрении всех обстоятельств, в истине и реальности является мягкостью. Нетрудно разгадать этот кажущийся парадокс. Всякий раз, когда в государстве повсеместно известно, что проявляется большая бдительность в обнаружении мошенничества и что после осуждения преступников нет надежды на помилование, случаи бесчинств становятся очень редкими, и, следовательно, если смертные казни не становятся полностью ненужными, они случаются очень редко. Ужас, внушенный первыми казнями, является уздой для низких и порочных натур; и, повесив пятьдесят или сто человек без снисхождения в первый год своего правления, король может обнаружить, что в остальное время жизни ему придется казнить лишь немногих; с другой стороны, когда помилования очень часты и прилагается мало усилий для задержания и привлечения мошенников к суду, несмотря на то, что многие преступления скрываются, а многие прощаются, число казней будет намного больше в течение правления умеренной продолжительности, где принята такая политика, чем в правлении принца, который был бдителен в обнаружении и неумолим в наказании, когда он впервые восходит на трон. Пусть же эти пагубные и ошибочные чувства мягкости будут изгнаны из каждого государства, ибо то, что обычно называют строгостью, является одновременно спасительным и полезным для общества и для всех индивидов, которые являются его членами.

LXVIII. Я должен добавить к этому, что соразмерность наказаний преступлениям не должна регулироваться одними и теми же правилами во всех местах без разбора. В той мере, в какой некоторые народы более свирепы и упрямы, чем другие, степень наказания должна быть увеличена в этих народах; ибо то, что было бы достаточно для сдерживания мягкого и робкого народа, было бы бесполезно для обуздания свирепого и ожесточенного. Тамерлан, который знал дух и нрав тех, кто находился под его властью, знал также, как соразмерять свои наказания, чтобы они соответствовали природе и темпераменту его различных подданных, и знал также, что то, что было бы не более чем необходимо в одном регионе, было бы чрезмерным в другом.

LXIX. Существует частный пример, который демонстрирует, что он обладал большим суждением в соразмерении наказаний и что он никогда не прибегал к чрезмерной суровости без достаточной причины. Офицер, который с репутацией служил в прежних войнах, оказался медлительным в определенном действии. Мы могли бы сделать вывод из воинственного нрава Тамерлана, что он приказал бы немедленно обезглавить этого человека; но он поступил совершенно иначе и удовлетворился тем, что наложил на него гораздо более мягкое наказание, причем такое, которое не затрагивало кровь преступника при его исполнении, разве что заставляя ее прилить к лицу от стыда и позора наказания. Он приказал демонстративно нарядить его в женскую одежду и в таком виде подверг его насмешкам всей армии. У европейского принца это было бы прославлено как юмористическое и мягкое наказание.

LXX. С другой стороны, в своем обычном поведении как человека он был мягким, обходительным и приятным. То, что произошло между ним и поэтом Ахмеди Кермани, ясно показывает, что в беседах со своими подданными он умалял свое достоинство даже больше, чем это принято у самых миролюбивых принцев. Тот же поэт рассказывает нам эту историю в истории Тамерлана, которую он написал в стихах, и именно оттуда, как говорит господин Эрбело, она была взята.

LXXI. История гласит следующее: король, когда он однажды купался в сопровождении многих знатных вельмож своего двора, а также поэта Ахмеди Кермани, чьим остроумием и юмором он всегда был очень доволен, предложил ему развлечь компанию каким-нибудь приятным рассказом. На что Ахмеди ответил, что просит его величество назвать тему. Пусть будет так, ответил Тамерлан: я хочу, чтобы вы представили, что мы все здесь на ярмарке для продажи и что вы должны распорядиться нами и оценить каждого индивида. После этого Ахмеди начал осматривать всех присутствующих вельмож и с большим остроумием определять, сколько он должен просить за каждого: он оценил одного по одной цене, другого — по другой; и для своих оценок привел какую-нибудь юмористическую причину. Тамерлан, заметив, что он оценил всех, кроме него, напомнил ему, что он тоже продается. Ахмеди, ничуть не смутившись, ответил: «Ну, право, сэр, я думаю, что могу рискнуть оценить вас примерно в тридцать аспров», что является восточной монетой очень малой стоимости. «Как! — говорит Тамерлан, — вы, верно, недооценили меня; ведь платок вокруг моей талии стоит столько же; почему?» — ответил Ахмеди: «Это главное, что я учел при оценке; ибо я не оценил бы вашу особу выше двух оболов». Тамерлан, вместо того чтобы обидеться на это, был доволен шуткой и наградил поэта щедрым подарком. Спрашиваю теперь, является ли этот анекдот из его жизни описанием свирепого тирана или самого обходительного принца? Эти бытовые мелочи лучше демонстрируют естественный нрав принцев, чем великие военные или политические операции, потому что последние почти постоянно сопровождаются показной пышностью, смешанной со сдержанностью, а другие, как правило, являются следствием чистых, простых проявлений природы, не скованной ограничениями.

LXXII. Не был он лишен и скромности, ибо обычно стремился сохранять ее видимость в своем поведении; и если это не было следствием добродетели, то, по крайней мере, свидетельствовало о его благоразумии; и может быть столь же справедливо приведено как аргумент, опровергающий утверждение о том, что он был тщеславным хвастуном, как если бы его поведение проистекало из чистейших побуждений. Однажды, беседуя с магометанским доктором, которого он взял в плен, он сказал ему: «Доктор, вы видите меня здесь таким, какой я есть; что, собственно, не более чем жалкий маленький человек, или, скорее, получеловек; и несмотря на то, что я завоевал столько провинций и городов в Ираке, в Индии и в Туркестане, я обязан всеми своими успехами Божественной Благодати и Милости; и пролитие крови стольких мусульман не было моей виной; ибо я клянусь и заверяю вас в присутствии Бога, что я никогда не предпринимал никакой войны с преднамеренной целью угнетать кого-либо; но это были мои враги, которые спровоцировали наказание моего оружия и навлекли на себя свою собственную гибель».

LXXIII. Он всегда был последователен и единообразен в своих заявлениях о мотивах своего поведения и постоянно настаивал на том, что никогда не использовал свои войска ни в каком предприятии из одних лишь видов честолюбия, но по необходимости и вследствие серьезной провокации; и, по правде говоря, он не был так несправедлив, как его обычно изображали. Хусейна, царя Трансоксианы, чьи владения были первыми, которые он завоевал, можно было бы более справедливо назвать захватчиком Тамерлана, чем Тамерлана можно было бы счесть захватчиком его; ибо Хусейн к несправедливости вторжения во владения другого враждебным образом и без провокации добавил также неблагодарность, так как Тамерлан в некоторых его военных предприятиях оказал ему большую услугу. Другие принцы, над которыми он торжествовал, были по большей части узурпаторами и людьми, которые приобрели то, чем владели, более неправедными средствами, чем те, которые использовал Тамерлан, чтобы сокрушить их; ибо они узурпировали то, что захватили у законных владельцев, но он лишь отнял то, чем лишил их, у шайки воров. Также он не выступил против Баязида без провокации, ибо тот, еще до того, как испытал малейшую враждебность со стороны Тамерлана, совершил некоторые враждебные акты как против подданных Тамерлана, так и против нескольких принцев, которые были в союзе с ним; к чему мы можем добавить, что многие другие принцы, которых Баязид лишил имущества, умоляли Тамерлана о помощи против его притеснений, как против общего врага человечества. Вследствие всего этого Тамерлан отправил к нему посла, чтобы выразить протест против несправедливости его поведения и попытаться добром привести его к разуму, но тот отнесся к его послу с презрением и высокомерно отверг его.

LXXIV. Но самое существенное в пользу Тамерлана — это то, что он оставил тех принцев, которые добровольно подчинились ему, в спокойном владении их доминионами. Это благо получили царь Курта, суверены Мазендерана, Ширвана и многие другие; но чтобы получить это, они сочли необходимым подчиниться Тамерлану до того, как его триумфальные войска осадили их стены.

LXXV. Также нет ни малейшего основания для рассказов о дерзостях, которые он якобы проявлял к принцам, ставшим его пленниками. Он не только даровал Хусейну жизнь, но и позволил ему удалиться и жить спокойно там, где ему больше нравится; но неосторожное недоверие этого несчастного человека стоило ему жизни; ибо, сомневаясь в своей безопасности, он бежал из своего жилища и спрятался в пещере, где крестьянин, обнаружив его скрывающимся, предал его смерти. Нас уверяют, что Тамерлан пролил слезы, услышав о его катастрофе; но были ли эти слезы притворными или искренними, всегда останется проблематичным, как остается таковым и то, какого рода были те слезы, которые пролил Цезарь, услышав о смерти Помпея. Но, допуская, что эта скорбь была притворной, это доказывает, по крайней мере, что Тамерлан стремился сохранить видимость того, что он является милосердным и сострадательным человеком, что несовместимо с вульгарными описаниями его животной и неприкрытой свирепости.

LXXVI. Но после всего этого остается ответить на самое громкое обвинение против Тамерлана, которое мы находим значительно преувеличенным во всех историях, написанных в Европе, где его поведение подвергалось обсуждению, и которое касается жестокого заключения, которому он подверг Баязида. Тот несчастный монарх, которому до того, как он был побежден Тамерланом, из-за быстроты его завоеваний дали прозвище Йылдырым, что означает «луч» или «вспышка»; после того как долгое время был ужасом Европы и Азии и после бесчисленных завоеваний, одержанных над христианскими и магометанскими принцами, чьи территории находились по соседству с его владениями, был в конце концов наголову разбит Тамерланом и взят в плен в великой битве, где число комбатантов с каждой стороны исчислялось сотнями тысяч. В этом факте нет ни малейшего сомнения; спорным является лишь то, что было продолжением трагедии. Все европейские авторы единодушно соглашаются, что Тамерлан, как только получил османского монарха в свою власть, приказал поместить его в железную клетку, которую во время еды он приказывал ставить у подножия своего стола, откуда кормил его костями и объедками, которые бросал ему, подобно тому как кормят собаку; и что он никогда не приказывал вынимать его из клетки, кроме как чтобы использовать его в качестве подставки, на которую наступал, когда садился на лошадь; и для этой цели он приказывал класть его ничком на землю и имел обыкновение ставить ногу ему на плечи. Они рассказывают нам далее, что Баязид жил некоторое время в этом жалком состоянии унижения; но что в конце концов он в припадке ярости и отчаяния разбил себе голову о прутья клетки. Некоторые авторы добавляют к этому еще одно очень тяжкое обвинение против Тамерлана, хотя они не цитируют древних авторов, из которых они его взяли, и я не видел ни одного автора, который упоминал бы об этом. Обвинение состоит в том, что Тамерлан заставлял жену Баязида прислуживать ему обнаженной, когда он сидел за столом, причем сам Баязид присутствовал при этом зрелище; и что яростный гнев, вызванный в нем видом такого объекта, созерцание которого было для него хуже самой смерти, заставил его покончить с собой.

LXXVII. Но при всем этом чудесный рассказ, который мы только что упомянули, является вымышленным и заслуживает того, чтобы быть включенным в каталог вредоносных измышлений, которые следует вычеркнуть из истории Тамерлана; ибо неправдоподобно, чтобы он обошелся столь недостойно с таким великим монархом, как Баязид; и несмотря на то, что ни одна история не была растиражирована в большем количестве томов, чем унижение и позорная смерть Баязида; ибо, помимо многочисленных историй, в которых мы читаем отчеты о них, едва ли найдется книга по этике или моральным размышлениям, в которой, чтобы показать непостоянство человеческих дел и великие повороты фортуны, пример Баязида, низвергнутого с самого гордого трона в мире к подножию стола и ногам лошади Тамерлана, не приводился бы в качестве примера; я говорю, несмотря на все это, историю следует отвергнуть как вымышленную. Свидетельство господина Эрбело должно иметь большой вес в этом вопросе, который говорит, что ни в одном из восточных авторов, даже включая тех, кто был врагом Тамерлана, не встречается история о железной клетке, за исключением османской хроники очень позднего времени, которая была переведена Левенклавием и в которой она упоминается. Это свидетельство следует считать малозначимым; потому что, помимо того, что оно стоит особняком и обладает лишь небольшой древностью, человек, который его дает, был врагом Тамерлана; и не исключено, что турок, написавший эту хронику, собрал свои материалы из европейских авторов. Авторы, заслуживающие доверия и репутации, которых исследовал господин Эрбело, излагают дело совершенно иначе, ибо они скорее уверяют нас, что обращение Тамерлана с османским императором было самого великодушного рода; что он приглашал его к своему столу и приказал воздвигнуть великолепную и королевскую палатку для его проживания; что он весьма любезно старался развлечь и позабавить его различными способами; и устраивал несколько пиров и придумывал различные забавы, чтобы развлечь его: что в беседах, которые он вел с ним во время его несчастий, он много рассуждал о непостоянстве фортуны и превратностях человеческих дел; и они говорят, наконец, что Баязид умер естественной смертью, и расходятся лишь в своих описаниях болезни, которая свела его в могилу; одни утверждают, что это была жаба, а другие — что апоплексический удар. Они говорят далее, что Тамерлан был очень опечален его смертью; и торжественно протестовал, когда его проинформировали об этом, что в его намерении было восстановить его на троне предков, после того как сначала будут восстановлены в своих владениях принцы, чьи королевства он отнял у них.

LXXVIII. Доброжелательность Тамерлана по отношению к Баязиду была тем более похвальной, чем более суровость, которую последний проявлял к другим, оправдала бы его обращение с ним с большей строгостью; ибо Баязид вел себя по отношению к тем, кого он завоевал, с величайшим высокомерием и жестокостью; и делал вид, что презирает всех остальных суверенов на земле. Какая чрезмерная строгость могла быть вменена Тамерлану, если бы после того, как в законной войне он взял такого человека в плен, он сурово наказал его узурпации, дерзости и жестокости, среди которых можно было бы перечислить его приказ в холодном состоянии обезглавить в его присутствии шестьсот французских кавалеров, которых он взял в плен на войне? Какое обращение могло быть более соразмерным гордому высокомерию человека, который претендовал на то, чтобы сделать рабами весь мир, чем заковать его в цепи и заключить в железную клетку; и, чтобы смирить его гордыню, использовать его как самого подлого раба и превратить его великолепные племена в подставку для завоевателя, чтобы тот ставил ногу, когда садился на лошадь? Я говорю, все это могло быть оправдано на принципе создания из него примера, чтобы удержать других от подобных практик. И помимо того, что мы перечислили, обиды, которые он нанес, и провокации, которые он дал самому Тамерлану, оправдали бы его поведение по отношению к нему с большой строгостью; например, его беспричинное вторжение во владения его подданных и территории его союзников; его высказывания о нем в укоризненных и позорных выражениях, например, называя его вором и подлым низким человеком, все из чего было передано Тамерлану; и, чтобы подытожить все, его обращение с насмешкой и презрением с разумным увещевательным письмом, которое Тамерлан написал ему по поводу его поведения. Когда все это принимается во внимание, мы не найдем удивительным, что Тамерлан, завоеватель, который не был наставлен и не находился под влиянием мягких заповедей Евангелия, проявил к такому пленнику, как Баязид, величайшую строгость; и, будучи уверенным, что его обращение с ним было таким мягким, как мы представили, мы должны скорее удивляться его столь нежному обращению с ним и порицать его милосердие к человеку, который, как кажется, по принципам справедливости должен был быть наказан со строгостью.

LXXIX. Хотя кажется довольно излишним добавлять что-либо еще в пользу Тамерлана, мы просто отметим обстоятельство, касающееся его обращения с Баязидом, которое авторы, рассказывающие об этом, упоминают с большой уверенностью; и это то, что Баязид, после того как попал в его руки, дал ему особую провокацию для обращения с ним так, как он это сделал. Они говорят, что Тамерлан спросил его, как бы он обошелся с ним, если бы он был завоевателем? На что Баязид с необузданной свирепостью и отвратительным тоном голоса ответил, что он заковал бы его в цепи, заключил бы в железную клетку, а также заставил бы служить подставкой, чтобы ставить ногу, когда садится на лошадь. После этого грубого и варварского ответа Тамерлан приказал, чтобы с ним самим поступили таким же образом; и я полагаю, вы вряд ли найдете принца с такими нежными чувствами, который, получив столь иррациональную провокацию, не принял бы такого же рода удовлетворение.

LXXX. Что касается того, что говорится о грубом образе, в котором он использовал жену Баязида, хотя многие авторы утверждают этот факт, я не сомневаюсь, что история является вымышленной; ибо помимо молчания всех восточных авторов по этому поводу, Халкокондил, который является самым древним из европейских авторов, пишущих о делах Тамерлана, так как он был почти современником этого принца, не упоминает об этом, что является сильным косвенным аргументом в пользу того, что рассказ является вымышленным; и действительно, это не только косвенный, но в некоторой степени и положительный аргумент в пользу того, что это так. Правда, он говорит о том, что Тамерлан обращался с ней с недостоинством; и упоминает оскорбление, которое он нанес ей, заключавшееся в том, что заставил ее прислуживать ему с кубком за столом в присутствии Баязида: Jussa est in conspectu mariti sui vinum infundere. Скрыл бы этот греческий автор грубое обстоятельство того, что он заставлял ее делать это обнаженной, что бесконечно усугубило бы обиду, если бы это было правдой? Я мог бы смело рискнуть ответить, что он, конечно, не скрыл бы. Я поэтому заключаю, что история об обнаженности была изобретением какого-то автора, который был значительно позже Халкокондила; который, прочитав о том, как Тамерлан заставлял жену Баязида прислуживать ему с кубком, чтобы усилить трагедию этого принца и придать блеск рассказу, вставил это в свою историю. Если Тамерлан действительно поступил с женой Баязида так, как представил Халкокондил, я не буду пытаться оправдать его поведение; но допуская, что все, что он говорит, правда, если мы обратим внимание на многие примеры провокаций, которые Баязид дал Тамерлану своей варварством, высокомерием и свирепостью, метод Тамерлана смирения его гордыни не покажется столь предосудительным; и мы могли бы даже добавить, что это было в некоторой степени извинительно.

LXXXI. Из всего сказанного мы можем сделать вывод о мнении, которого мы должны придерживаться относительно характера Тамерлана; а именно, что он был принцем, который, как и все другие завоеватели, лишенные света Евангелия, сделал много добра и много зла. Он был выдающимся воином, глубоким политиком и ревностным блюстителем справедливости по отношению к своим собственным подданным; хотя по отношению к чужеземцам он действовал иногда справедливо, а иногда несправедливо; а также иногда милосердно, а иногда жестоко; но по своему природному гению и нраву он был более склонен к милосердию, чем к суровости; и огромные потоки крови, которые он заставлял проливать в некоторых случаях, происходили не из его свирепого и безжалостного нрава, а из приступов слепой ярости и его бездумного следования максимам, которые диктовали ему его честолюбие и его политика и которые не оставляли промежутков для проявлений человечности.