«Очерки, или рассуждения»

ЭССЕ, ИЛИ РАССУЖДЕНИЯ, том 1 (из 4)

ИЗБРАННЫЕ ИЗ

СОЧИНЕНИЙ ФЕЙХОО,

И

ПЕРЕВЕДЕННЫЕ С ИСПАНСКОГО,

ДЖОНОМ БРЕТТОМ, ЭСКВАЙРОМ.

ДЖОНОМ БРЕТТОМ, ЭСКВАЙРОМ.

ТОМ ПЕРВЫЙ.

ЛОНДОН,

Отпечатано для переводчика:

Продается у Г. ПЕЙНА, Пэлл-Мэлл; К. ДИЛЛИ, в Поултри; и Т. ЭВАНСА, в Стрэнде.

MDCCLXXX.

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА.

The Voice of the People. Page 1

Virtue and Vice. p. 27

Exalted and Humble Fortune. p. 61

The most Refined Policy. p. 107

The Machiavelianism of the Ancients. p. 161

Ambition in Sovereigns. p. 221

The Value or Superior Excellence of Nobility. With some Remarks on the Power or Influence of High Blood. p. 257

The Semblance of Virtue; or, Virtue in Appearance. p. 291

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

Автор нижеследующих рассуждений был испанцем, высокопоставленным священнослужителем Римской церкви, весьма уважаемым как церковный деятель; однако его ценили не меньше за прямоту и широту взглядов, чем почитали за его почти универсальную образованность и обширные познания. У переводчика нет возможности дать столь подробный и исчерпывающий отчет об этом выдающемся человеке, как ему хотелось бы; но читатель найдет в четвертом эссе второго тома краткое жизнеописание, в котором автор рассказывает, где он родился, как получил образование и где провел большую часть своей жизни; как он ее провел, становится вполне ясно из его сочинений, которые свидетельствуют о том, что он, должно быть, посвятил изучению значительную ее часть. Когда я только приступал к этому делу, у меня не было мыслей переводить так много эссе автора, как я впоследствии был склонен сделать; их предмет, доставивший мне большое удовольствие, побуждал меня продолжать; и, признаться, меня также льстила и обнадеживала надежда на то, что мои труды в этом отношении доставят приятное развлечение и послужат полезным наставлением многим моим соотечественникам. Переведя столько эссе, сколько, по моим предположениям, составило бы четыре тома в восьмую долю листа, я счел необходимым предпослать им более пространное предисловие, чем то, что появилось в начале первых четырех; и поскольку я взял на себя смелость опустить некоторые части тех эссе, которые перевел, я счел правильным сказать несколько слов, чтобы обосновать свои причины и мотивы для этого; они вкратце таковы: части, которые я исключил, показались мне либо ограниченными, либо применимыми только к делам и предрассудкам Испании; либо же это были вопросы умозрительные, которые широкая публика могла бы не счесть важными. Я также рискнул опустить то, что касалось исключительно религиозных споров, поскольку в такого рода дискуссиях люди склонны терять ту беспристрастность и выдержку, которые они, как правило, сохраняют во всех других случаях и по всем другим поводам. Яркий пример справедливости этого замечания проявился бы в отце Фейхоо, если бы я перевел ту часть первого эссе, где он говорит о протестантских писателях; о которых он упоминает в таких выражениях и с такой степенью пылкости и желчности, которые он впоследствии во многих местах своих трудов порицает как неуместные и неблагородные. Я также взял на себя смелость кое-где сократить описание, которое показалось мне излишним или слишком многословным; а в «Апологии лиц, прославившихся в истории» я опустил характеристики королев Брунгильды и Фредегонды, о которых, как я полагал, читатель найдет достаточно сведений в некоторых других эссе этих томов. Не перевел я из этого рассуждения и то, что говорится об императрице Марии Арагонской, маркизе де Вильене и Гийоме де Кроа де Шевре. Обвинение, выдвинутое против первой из них, показалось мне интересным только для подданных Испании; обвинения в магии против второго — отдающими злобой и фанатизмом; а обвинения против последнего — следствием досады и негодования из-за того, что он, будучи не уроженцем Испании, был возведен в сан архиепископа Толедского. В переводе «Физических парадоксов» я также опустил некоторые статьи; например, о том, вернутся ли тяжелые тела на землю, если их можно было бы принудительно направить перпендикулярно на большое расстояние от нее; а также о том, производится ли золото солнцем; и еще одну, трактующую о возможности естественными средствами вернуть зрение слепому; поскольку все это показалось мне вещами скорее умозрительными, чем интересными. В переводе «Моральных и политических парадоксов» я также опустил следующие статьи: ту, которая обвиняет испанские законы в излишней снисходительности к лицам юного возраста; ту, которая порицает большое количество праздничных дней, соблюдаемых в Испании; ту, которая рассматривает вопрос о том, следует ли крестить потомство человеческого отца и матери-животного при определенных условиях и ограничениях; и ту, которая ставит вопрос о том, следует ли разрешать христианское погребение человеку, виновному в самоубийстве. Первая из них показалась мне применимой только к испанским законам; а вторая — направленной на исправление злоупотребления количеством праздников в большинстве римско-католических стран, и в особенности в Испании, и, по-видимому, призванной указать на огромный ущерб, который они наносят государству. Две другие я счел вопросами довольно абстрактными, которые вряд ли доставят много развлечения или наставления тем, кто будет читать этот труд. Столько об опускаемых частях; но если бы читатель, знающий испанский язык, обратился к эссе в их оригинальном языке, он нашел бы к ним кое-что добавленное; поэтому я счел уместным упомянуть, что все эти дополнения, за исключением того, что сделано к сравнению между древней и современной музыкой, взяты из девятого, или дополнительного тома к «Театро Критико» и добавлены в тех местах, на которые указывает автор. Дополнение к сравнению между древней и современной музыкой взято из эссе «О возрождении искусств», и все, что сказано о музыке в том эссе, вплетено в данное рассуждение, так как оно показалось мне очень уместным и, по правде говоря, тем, что можно было бы не без основания назвать частью его предмета. Больше мне нечего добавить к этому предисловию, кроме того, что я отобрал эти эссе почти из всех томов сочинений автора и что, по моему разумению, выбранные мною эссе являются одними из самых интересных; и такими, которые, как я полагал, будут наиболее занимательными и наиболее поучительными для большинства людей. Насколько рассудительно я сделал этот выбор и насколько хорошо выполнил перевод, пусть судят другие; замечу лишь, что я сделал и то, и другое в меру своего разумения и способностей; и хотя перевод отнюдь не является буквальным, я осмелюсь заявить, что он содержит истинный смысл и дух автора, которые, насколько мои знания и таланты позволили мне подражать такому выдающемуся человеку, как Фейхоо, я постарался выразить почти на том же языке, который, как я полагаю, он использовал бы, если бы был уроженцем этой страны и написал свои труды изначально на английском языке. В остальном природа, масштаб и замысел сочинений автора будут лучше всего объяснены его собственным прологом, который следует далее.

ПРОЛОГ. К ЧИТАТЕЛЮ.

Мой добрый читатель, кем бы вы ни были, я мало ожидаю, что вы будете очень благосклонны к этому моему начинанию, исходя из предположения, что вы, вероятно, уже предубеждены в пользу многих мнений, с которыми я борюсь; и мне не следует питать такой уверенности ни в своих убеждающих способностях, ни в вашей податливости, чтобы обещать себе скорую победу над вашими предрассудками или внезапное завоевание вашего одобрения. Из этого может последовать, что, упорствуя в своих старых мнениях, вы осудите мои взгляды как ложные и вредные. Отец Мальбранш справедливо сказал, что те авторы, которые пишут с намерением искоренить общепринятые предрассудки, должны всегда ожидать, что публика встретит их труды с отвращением. Всякий раз, когда случается, что истина торжествует, победа продвигается столь медленными шагами, что автор, пока он жив, наслаждается лишь тщетным ожиданием того, что его гробница однажды будет увенчана лаврами. Яркий пример этой истины был виден в знаменитом Уильяме Гарвее, против которого из-за его великого открытия относительно кровообращения врачи того времени яростно выступали, хотя все профессора этой науки в настоящее время почитают его как оракула. При жизни они осыпали его оскорблениями; теперь, когда он мертв, они поместили бы его изображение на алтари.

Я должен был бы здесь попытаться склонить ваш ум к принятию моих максим и воспользоваться случаем, чтобы показать на различных примерах, как погрязли в заблуждениях многие из самых устоявшихся мнений; но поскольку это является полной целью моего первого рассуждения, я должен отослать вас туда для ознакомления с моими аргументами по этому вопросу, так как я поместил это рассуждение в начале как необходимое вступление к этому тому; но если вы не поддаетесь убеждению и упорно стремитесь оставаться постоянным сторонником «Гласа народа», во имя добра продолжайте свой путь. Если вы мудры, я буду обращаться с вами благородно, и мы не станем сердиться друг на друга; ибо благородство осудит мнение, не оскорбляя автора; но если вы простодушны, вы, вместе с этой немощью, не преминете обладать и качеством неумолимости. Я очень хорошо знаю, что нет более сурового цензора книги, чем человек, неспособный продиктовать письмо. Такие люди могут говорить обо мне что угодно и считать мои мнения эксцентричными, потому что они вне общего пути; но давайте договоримся о предварительном условии, а именно: если они берут на себя смелость называть меня экстравагантным, мне может быть позволено сказать, что они невежественны.

Я должен, однако, устранить некоторые возражения, которые естественно возникнут при чтении этого тома. Первое — это то, что рассуждения не распределены по определенным классам и не следуют в регулярной последовательности по факультетам или предметам, к которым они относятся. На это я отвечу, что, хотя я поначалу задумывал такое расположение, я вскоре обнаружил, что следовать ему непрактично; ибо, предложив себе столь обширное поле в «Театро Критико», я увидел, что многие из вопросов, которые будут затронуты в нем, непостижимы в рамках определенного факультета; либо потому, что они не принадлежат ни к одному в частности, либо потому, что они в равной степени участвуют во многих. Кроме того, существует множество таких, каждое из которых трактует исключительно о каком-то конкретном факультете, без того, чтобы какой-либо другой имел отношение к предмету. Только по физическим предметам, в пределах которых ошибки вульгарного мнения бесконечны, можно написать столько рассуждений, сколько хватило бы на отдельный том; но я более склонен распределять их по разным томам, потому что, делая так, каждый из них будет представлять более приятное разнообразие. Таким образом, хотя каждый том в отношении материи будет казаться, строго говоря, сборником, замысел атаковать общие ошибки будет единообразно сохранен. Формальный объект всегда будет одним и тем же, материалы должны неизбежно состоять из большого разнообразия и должны быть распределены.

Меня, возможно, будут винить за то, что я называю ошибками все мнения, которые я оспариваю. Жалоба была бы справедливой, если бы я не устранил одиозность этого термина объяснением. Скажу тогда, что ошибка в том смысле, в каком я здесь ее принимаю и использую, означает не более чем мнение, которое я считаю ложным, абстрагируясь от него и не вынося суждения о его вероятности или невероятности.

Также под термином «общие ошибки» я не имею в виду, что те, с которыми я сталкиваюсь, свойственны всему человечеству; достаточно применить этот термин к ним, если они признаются большинством вульгарных людей или влекут за собой большее, чем обычно, число литераторов. Это должно быть понято с оговоркой, что я не намерен представлять себя судьей в тех вопросах, которые обсуждаются в различных школах, особенно в тех, что касаются теологических пунктов: ибо какие успехи я могу сделать в этих предметах, которые были изучены и рассмотрены с глубочайшим размышлением столь многими выдающимися людьми? Или кто я такой, чтобы питать такую уверенность в своих собственных силах, чтобы воображать, будто я способен выйти на арену, где сражаются столь многие гиганты? В вопросах чисто физических это возражение не должно меня задерживать; ибо те из этого рода, которые рассматриваются в других школах, очень немногочисленны, и те немногие — с малым или вовсе без всякого размышления.

Меня также могут винить, когда я буду касаться многих вещей, которые являются чисто факультетскими вопросами, за то, что я писал на кастильском наречии: в ответ на это достаточно будет сказать, что нет необходимости приводить иную причину для этого, кроме той, что я не знаю ни одной причины против этого. Я не отрицаю, что есть истины, которые следует скрывать от вульгарных людей, чья слабость подвергает их большей опасности от информированности, чем они были бы подвержены, оставаясь в невежестве; но этот аргумент с равной силой действовал бы против того, чтобы эти истины выходили в мир на латыни, поскольку существует большое число вульгарных людей среди тех, кто понимает этот язык, и он легко переходит от них к тем, кто не понимает ничего, кроме своего родного языка.

Я настолько далек от того, чтобы иметь хоть малейшее намерение сообщать публике пагубные вещи, что главный замысел этого труда — разуверить их во многих пунктах, которые, будучи признаны истинными, были бы для них весьма вредны; и не разумно, чтобы благо, которое может быть сделано всеобщим, не было доступно каждому.

Но не делайте из того, что я выдвинул, вывод, что я питаю большую уверенность в том, что этот труд будет иметь выдающуюся полезность; ибо, хотя моя единственная цель — предложить истину, возможно, что в некоторых случаях мне не хватит проницательности, чтобы ее разглядеть, а в других — сил, чтобы ее доказать; но я могу с уверенностью заверить вас, что не пишу ничего, кроме того, что соответствует моим реальным чувствам. Я смотрю на предложение или попытку доказать сингулярные мнения только с целью продемонстрировать свою изобретательность как на нечто ребяческое и педантичное и считаю это занятием, недостойным любого честного человека. В разговоре эти вещи могут быть терпимы в качестве развлечения, но введение их в сочинения — это злоупотребление и обман публики. Благородное использование разума — проникать в истины и утверждать их; умение запутывать других софизмами — самая низкая способность человеческого понимания. Пауки, которые в мире животных считаются мерзкими, плетут тонкие, но пустяковые нити; среди людей никто не плетет тонкие и прочные нити, кроме превосходных мастеров; первые — эмблемы тонких и софистических работ, другие — остроумных и солидных.

Общие ошибки, которые я атакую, не всегда занимают все рассуждение, в котором я трактую о них, и иногда многие из них охвачены одним и тем же; либо потому, что они относятся непосредственно к предмету, либо потому, что при следовании нити главного предмета они встречаются на пути или попадаются, так сказать, попутно. Этот метод показался мне наиболее удобным, так как при написании отдельного рассуждения по каждому мнению, с которым я сталкиваюсь, — поскольку по одним пунктам можно сказать многое, а по другим мало, — получился бы состав или масса частей, крайне неравных.

Я ожидаю много нападок, особенно в отношении двух или трех рассуждений в этой книге, и когда некоторые из моих друзей предупреждают меня, что я буду осыпан оскорблениями и бранью, я отвечаю, что такое обращение лишь послужит для меня более твердым убеждением в истинности того, что я написал; ибо несомненно, что тот сомневается в своих собственных силах, кто нападает с нечестным оружием. Если они будут противостоять мне аргументами, я отвечу им; если насмешками и сквернословием, я мгновенно признаю себя побежденным, так как это способ ведения спора, в котором я никогда не упражнялся. Прощайте.

ГЛАС НАРОДА.

Та плохо понятая максима, что Бог объясняет себя в «Гласе народа», уполномочивает простонародье торжествовать над здравым суждением и воздвигать себе трибунскую власть, способную угнетать и подавлять достоинство литературы. Это ошибка, чреватая бесконечным множеством других, потому что, установив положение, что голос множества есть правило истины, все экстравагантности вульгарного мнения почитались бы как вдохновения небес. Это соображение побуждает меня атаковать эту ошибку первой, исходя из предположения, что, взорвав ее, я побеждаю многих врагов в одном, или, по крайней мере, что будет легче искоренить другие ошибки, удалив покровительство, которое они получают от общего голоса в оценке неосторожных людей.

РАЗД. I.

I. Æstimes judicia, non numeres, сказал Сенека (Epist. 39). Ценность мнений следует исчислять по весу, а не по числу голосующих. Невежественные, хотя и многочисленные, остаются невежественными; какая польза тогда ожидается от их определений? Скорее вероятно, что множество, увеличивая число сторонников ошибки, увеличило бы препятствия для продвижения истины. Если бы у молоссов, древнего народа Эпира, было варварским суеверием считать ствол дуба органом Аполлона, было бы менее таковым предоставлять эту привилегию всему Додонскому лесу? И если из камня, если он не смоделирован рукой художника, нельзя создать образ Минервы, та же невозможность сохранилась бы, даже если бы вы добавили к нему все скалы горы. Один мудрый человек всегда увидит больше, чем толпа простаков, как один орел лучше видит солнце, чем армия сов.

II. Папу Иоанна XXIII однажды спросили, что является вещью, наиболее далекой от истины, он ответил: мнение вульгарной толпы. Суровый Фокион был настолько тверд в этом убеждении, что, заметив однажды во время произнесения речи в Афинах, как народ единодушно возвысил голоса в его одобрение, спросил своих друзей, находившихся рядом, в какой ошибке он оказался виновен, так как был убежден, что слепая толпа неспособна аплодировать ничему, кроме абсурдов. Я не одобряю эти строгие решения, и не могу считать толпу точными антиподами полушария истины; они иногда правы, но это, вообще говоря, либо результат случая, либо эффект заимствованного размышления. Какой-то мудрец, не помню кто, сравнил вульгарную толпу с луной из-за их непостоянства: сравнение, однако, было точным, так как они никогда не сияют силой собственного света. Non consilium in vulgo, non ratio, non discrimen, non diligentia, сказал Туллий (Orat. pro Planc.). Нет в этом огромном теле никакого врожденного озарения, с помощью которого можно было бы отличить истинное от ложного; свет весь заимствован и отражается поверхностно; ибо по причине его непрозрачности лучи не могут проникнуть сквозь него.

III. Публика — это инструмент с различными звуками, который (если только не случится редкая случайность) до тех пор, пока не будет настроен искусной рукой, почти никогда не бывает в ладу. Эпикур грезил, когда воображал, что бесконечные атомы, движимые случаем и блуждающие по воздуху, могли бы без вмешательства высшей воли сформировать эту восхитительную систему земного шара. Пьер Гассенди и другие современные очистители Эпикура добавили к этому вульгарному смешению расположение и регулирование, исполненное божественной рукой; но даже предполагая это, нам будет трудно понять, каким образом грубость материи была отполирована и земля сделана способной производить даже самую ничтожную траву. Вульгарная толпа человечества мало чем отличается от вульгарности атомов; и поскольку из случайного совпадения наших чувств вряд ли когда-либо возникла бы регулярная серия установленных истин, становится необходимым, чтобы Верховное Существо осуществляло надзор за этим делом. Но как это должно быть сделано? А именно, нанимая ученых и мудрых людей в качестве своих субалтернов и используя их как вторичное средство для расположения и организации таких материальных сущностей.

IV. Те, кто приписывает столь великий авторитет общему голосу, не предвидят опасного последствия, которое идет по пятам их догмата; ибо если бы решение о том, что есть истина, было доверено множеству голосов, вам следовало бы искать здравое учение в Алкоране Магомета, а не в Евангелии Христа; ибо несомненно, что Алкоран имел бы больше голосов в свою пользу, чем Евангелие. Я настолько далек от мнения, что такой вопрос должен решаться числами, что считаю, что он должен быть решен наоборот, потому что по природе вещей ошибка занимает гораздо большее поле, чем истина, и вульгарная толпа человечества, как самая низкая и самая скромная часть рационального мира, может быть сравнима с элементом земли, чьи недра содержат мало золота, но много железа.

РАЗД. II.

V. Тот, кто учитывает, что существует лишь один путь, ведущий к истине, и что те, которые ведут к ошибке, бесконечны, не будет удивлен, что человечество, которое путешествует при столь тусклом свете, в своей массе сбивается с пути. Концепцию, которую понимание формирует о вещах, можно сравнить с квадратами, которые могут быть правильными только одним способом, но могут быть неправильными бесконечным числом способов. Каждое тело, согласно своему виду, может быть произведено правильно организованным только одним способом, но может быть произведено монстром бесконечным числом способов. Даже на небесах есть только две фиксированные точки, чтобы направлять навигатора; все остальные изменчивы. Существуют также две фиксированные точки в сфере человеческого понимания, а именно: откровение и демонстрация: остальное — это группа мнений, которые танцуют вокруг и заставляются следовать друг за другом согласно капризу сомнительных и низших пониманий. Тот, кто не наблюдает внимательно эти две точки, или, по крайней мере, одну из них, согласно полушарию, в котором он навигирует; то есть первую в полушарии благодати, а вторую в полушарии природы, никогда не прибудет в порт истины: ибо как в очень немногих частях земного шара магнитная стрелка указывает точно на полюса, но в большинстве мест имеет больше или меньше градусов вариации; точно так же в очень немногих частях мира человеческое понимание достигает полюса своего направления; полюс откровения воспринимается непосредственно только в двух местах: Европе и Америке; во всех других частях он имеет больше или меньше градусов склонения: в еретических странах стрелка сильно искривлена, больше в магометанских странах и еще больше в идолопоклоннических. Полюс демонстрации наблюдается только малым сообществом математиков, и даже внутри этого малого круга он подвержен склонению.

Но какая необходимость в том, чтобы обходить весь мир, чтобы обнаружить, что в различных регионах общее мнение является противоположностью истины; даже среди людей, которые назывались народом Божьим, настолько много раз голос народа был далек от того, чтобы быть голосом Божьим, что между ними не было ни малейшего сходства: как только голос народа оказывался в унисоне с божественным голосом, он немедленно менялся на величайший диссонанс. Моисей предложил им законы, которые дал ему Бог; и весь народ вскричал единодушно: «Что повелел Господь, то исполним»: как прекрасен был звук созвучия между двумя голосами! но как только капельмейстер Моисей, который настроил их, повернулся спиной, та же конгрегация, обязав Аарона сделать двух идолов, возвысила свой голос и сказала: «Вот истинные Боги, которым мы обязаны нашей свободой»: какой ужасный диссонанс!

VII. Обстоятельства такого рода случались часто; но случай с их прошением Самуила дать им царя имеет в себе нечто особенное. Голос Божий, провозглашенный устами Пророка, отговаривал их от желания иметь царя; но как далек был голос народа от согласия с божественным органом, ибо они снова и снова повторяли свои просьбы иметь царя; и на чем они основывают свою просьбу? А именно на том, что у других народов есть цари. В этом примере есть две вещи, которые поразительны и примечательны; одна заключается в том, что, хотя эта просьба была сделана голосом всего народа, она была ошибочной; другая заключается в том, что ее квалификация авторитетом всех других людей не исправляет ее и не освобождает от ошибки. Подытоживая все, голос народа Израиля согласовался с голосами всех других народов, и его согласие с голосом всех этих других народов сделало его диссонирующим с божественным голосом. Прочь тогда с теми, кто хотел бы управлять нами общими криками, на основании того, что голос народа есть голос Божий.

РАЗД. III.

VIII. Я когда-то был того мнения, что в одном особом случае публичный голос непогрешим, а именно в одобрении или порицании отдельных людей. Мне казалось, что тот, о ком публика в целом была хорошего мнения, был, безусловно, хорошим человеком, и что тот, кто общепризнанно считался мудрым, был, безусловно, мудрым, и так далее, наоборот; но при размышлении я обнаружил, что и в этом случае популярное мнение подвержено ошибке. Фокион, когда он однажды с некоторой резкостью порицал народ Афин, был окликнут своим врагом Демокритом такими словами: «Берегись, что говоришь, ибо они убьют тебя за то, что ты разговариваешь с ними таким образом»: «А ты берегись, — ответил Фокион, — или они убьют и тебя тоже за то, что ты претендуешь на то, чтобы выносить свое суждение». Это предложение показало, что он считал толпу почти никогда не правой в своих решениях относительно качеств или характеров людей. Тяжелая судьба самого Фокиона в значительной мере подтвердила это мнение, потому что он был впоследствии казнен как враг своего отечества яростной толпой Афин, хотя он был лучшим человеком, которого в то время можно было найти во всей Греции.

IX. Невежественный человек, сошедший за мудрого, и мудрый, прослывший дураком, — вещи, которые были часты во многих местах; и применимо к этому приятное событие, которое случилось с Демокритом и его соотечественниками абдеритами. Этот философ, который долго размышлял о глупостях и суетности человечества, имел обыкновение, когда какое-либо событие приводило эти размышления ему на ум, разражаться неумеренными приступами смеха. Абдериты, заметив это, хотя прежде почитали его за очень мудрого человека, заключили, что он сошел с ума; и они написали Гиппократу, который процветал в то время, и настойчиво просили, чтобы он приехал и вылечил его. Добрый старик подозревал, в чем дело, а именно, что народ был болен, а не Демокрит, и заключил, что то, что они приняли за безумие, было скорее симптомом великой мудрости. В письме к своему другу Дионисию, информируя его о том, что его вызвали абдериты, и об отчете, который они дали ему о безумии Демокрита, он выражается в таком духе: Ego vero neque morbum ipsum esse puto, sed immodicam doctrinam, quæ revera non est immodica, sed ab idiotis putatur; и, написав Филопемену, он говорит: Cum non insaniam, sed quandam excellente mentis sanitatem vir ille declaret. Впоследствии Гиппократ посетил Демокрита и из долгого разговора, который он имел с ним, убедился, что его смех основан на мудрой и солидной морали, справедливость которой он осознал и которой восхищался. Гиппократ в письме, которое он написал Дамагету, дает подробный отчет об этом разговоре, и там можно увидеть его похвалы Демокриту; среди прочего он говорит: Демокрит настолько далек от того, чтобы быть безумным, что является самым мудрым человеком, которого я когда-либо встречал; я был многому научен его разговором и стал более способным обучать других: Hoc erat illud, Damagete, quod conjectabamus. Non insanit Democritus, sed super omnia sanit, et nos sapientiores effecit, et per nos omnes homines.

X. Эти письма можно найти в трудах Гиппократа, и они вполне заслуживают того, чтобы быть прочитанными, особенно то, что к Дамагету; и из них можно сделать вывод не только о том, насколько публика в целом способна ошибаться в своем мнении об индивиде; но также и о том, с как малым основанием многие авторы изображают Демокрита как полубезумного смешного человека; ибо никто не оспаривает суждение и мудрость Гиппократа, который, после серьезного и подробного рассмотрения предмета, дает столь противоположное свидетельство в своем обсуждении этого дела; ибо он заявляет, что, по его суждению, Демокрит был самым ученым и мудрым человеком в мире; и в письме Гиппократа к Демокриту он признает его величайшим естественным философом на земле: Optimum naturæ, ac mundi interpretem te judicavi. Гиппократ тогда уже состарился, ибо в том же письме он говорит: Ego enim ad finem medicinæ perveni, etiam si jam senex sim; и, следовательно, способен сформировать хорошее суждение о способностях Демокрита.

Я склонен думать, что обвинение, которое некоторые авторы выдвигают против Аристотеля, является вероятным, то есть, что он не честно открыл миру мнения других философов, которые предшествовали ему, с той целью, чтобы, дискредитировав всех их, он мог установить суверенитет своего собственного учения, и что он поступил с ними, как великий лорд Бэкон говорит, что османские императоры поступают со своими братьями, предал их всех смерти, чтобы они могли царствовать в безопасности.

РАЗД. IV.

Что касается добродетели и порока, случаи, когда одно из них ошибочно принималось публикой за другое в отдельных людях, настолько многочисленны, что история спотыкается о них почти на каждом шагу; ничто не может проиллюстрировать это более очевидно, чем то, что величайшие самозванцы, которых произвел мир, сходили за хранилища секретов небес. Нума Помпилий ввел среди римлян ту политику и религию, которые счел нужными, посредством вымысла, что все, что он предлагал, диктовалось ему нимфой Эгерией. Испанцы слепо сражались против римлян под знаменами Сертория, заставив их поверить, что через белую лань, которую он искусно использовал и обучил для своей цели, он получал оккультными средствами всякого рода информацию, которая сообщалась лани богиней Дианой. Магомед убедил большую часть Азии, что Небеса послали ему Ангела Гавриила в качестве нунция в образе голубя, которого он научил класть свой клюв ему в ухо. Большинство еретических мнений, хотя и запятнанных явными нечистотами, почитались во многих местах как исходящие из почтенных архивов божественных тайн.

XII. Мы даже видели таких монстров, порожденных в лоне Римской церкви. В одиннадцатом веке Транквилен, человек, открыто предававшийся всякого рода разврату, почитался как святой народом Антверпена, и до такой степени они довели свое обожание, что сохраняли как реликвию воду, в которой он мылся. В республике Флоренция, где народ никогда не считался грубым или некультурным, Франциск Иероним Савонарола, человек поразительного гения и великой проницательности, много лет почитался как святой и человек, наделенный духом пророчества; он заставлял народ верить, что его политические предсказания были божественными откровениями, хотя они основывались на секретных советах, которые он получал из Франции, и несмотря на то, что многие из этих предсказаний оказались ложными, такие как второе пришествие Карла VIII в Италию, выздоровление Джованни Пико делла Мирандолы от приступа болезни, от которой он умер два дня спустя, и т.д. И хотя он был публично сожжен на площади во Флоренции как самозванец, все же этого было недостаточно, чтобы искоренить его обманы из умов многих людей; ибо не только еретики почитают его как небесного человека и считают его предтечей Лютера из-за его яростных выступлений против двора Рима, но некоторые католики были его панегиристами также, среди которых Марк Антоний Фламиний превзошел всех остальных следующей прекрасной, хотя и ложной эпиграммой.

Dum fera flamma tuos, Hieronyme, pascitur artus,

Religio sacras dilaniata comas

Flevit, et O, dixit, crudeles, parcite, flammæ,

Parcite; sunt isto viscera nostra rogo.

XIII. Но что было самым чудовищным в такого рода случаях, так это то, что некоторые церкви праздновали и даже поклонялись как святым извращенным людям, которые умерли, будучи отделенными от римского общения. Церковь Лиможа долгое время обращалась с прямой молитвой (которая существует по сей день в древнем бревиарии той церкви) к Евсевию Кесарийскому, который жил и умер в арианской ереси, они, как это наиболее вероятно, сначала приняли его за Евсевия, епископа Кесарии в Каппадокии, который был преемником святого Василия; тогда как человек, о котором мы сейчас упоминали, был епископом Кесарии в Палестине; я очень хорошо знаю, что некоторые авторы утверждают, что на Никейском соборе он примкнул к католической вере, в которой оставался твердым и после, но существует так много свидетельств, противоречащих этому, и среди прочего его собственные сочинения, что то, что говорится в его защиту, кажется лишенным всякой вероятности. Церковь Турина почитала вора как мученика и воздвигла ему алтарь, который святой Мартин разрушил после того, как убедил их в их ошибке; это рассказывается Сульпицием в его «Житии святого Мартина».

РАЗД. V.

XIV. Чтобы вызвать полное недоверие к Vox Populi, вам нужно только поразмыслить над экстравагантными ошибками, которые в вопросах религии, политики и нравов были замечены и могут быть замечены до сих пор, будучи санкционированными общим согласием целых политических тел. Цицерон сказал, что не было догмата, пусть даже самого дикого и абсурдного, который не поддерживался бы тем или иным философом: Nihil tam absurdum dici potest, quod non dicatur ab aliquo philosophorum. (lib. 2. de Divinat.) Я рискну с большим основанием утверждать, что нет экстравагантности, какой бы чудовищной она ни была, которая не была бы поддержана единодушным согласием какой-либо страны.

XV. Вещи, которые свет естественного разума представляет как отвратительные, в этом и другом регионе проходили и до сих пор проходят как законные. Ложь, лжесвидетельство, прелюбодеяние, убийство и грабеж: короче говоря, все пороки получали и получают общее одобрение некоторых народов. Герулы, древний народ, чье местоположение нельзя точно установить, хотя они жили недалеко от границ Балтийского моря, имели обыкновение предавать смерти всех своих больных и старых людей, и они не позволяли женам пережить своих мужей. Каспии, народ Скифии, были еще более варварскими, ибо они заключали в тюрьму и морили голодом до смерти своих собственных родителей, когда те достигали преклонных лет. Какие мерзости совершались некоторыми народами Эфиопии, которые, согласно Элиану, приняли собаку своим королем и регулировали все свои действия жестами и движениями этого животного; и Плиний приводит в пример народ, который он называет Тоембарос, хотя и не из Эфиопии, которые подчинялись тому же хозяину.

И сердца человечества во многих частях мира не сильно исправились по сей день. Есть много мест, где они питаются человеческой плотью и охотятся за людьми, как охотились бы за дикими зверями. Яго, народ королевства Ансикус в Африке, едят не только пленных, которых берут на войне, но питаются также теми из своих друзей, которые умирают естественной смертью; так что среди них мертвые не имеют иного места погребения, кроме желудков живых. Весь мир знает, что во многих частях Ост-Индии они поддерживают варварский обычай, когда женщины сжигают себя на похоронах своих мужей, и хотя они не обязаны по закону делать это, случаи, когда они не делают этого, очень редки, потому что в случае отказа они оставались бы опозоренными, презираемыми и ненавидимыми всеми. Среди кафров все родственники человека, который умирает, обязаны отрезать мизинец левой руки и бросить его в могилу покойного.

XVII. Что мы скажем о потворстве, которое было дано распутству различными народами? В Малабаре женщины могут выходить замуж за столько мужей, сколько пожелают. На острове Цейлон, когда женщина выходит замуж, она является общей для всех братьев своего мужа, и соединенные стороны могут развестись и заключить новый союз, когда пожелают. В королевстве Бенгалия все новобрачные женщины, не исключая тех, кто первого ранга, прежде чем им позволено быть наслаждаемыми своими мужьями, предаются похоти браминов или священников. В Мингрелии, провинции Грузии, где народ является схизматическими христианами, среди смеси различных ошибок, преобладающих там, прелюбодеяние считается вещью безразличной, и очень редко кто из их пола верен своим супругам; правда, муж в случае поимки жены в акте прелюбодеяния имеет право в качестве компенсации потребовать от ее любовника свинью, которая считается достаточным возмещением, и преступное лицо обычно приглашается принять участие в ее поедании.

РАЗД. VI.

XVIII. Если бы я стал перечислять экстравагантные суеверия, преобладающие в различных местах, труд был бы огромным. Очень хорошо известно, что древние язычники поклонялись самым презренным и мерзким животным. Козел был божеством одного народа, черепаха другого, жук третьего и муха четвертого. Даже римляне, которые считались самым отполированным народом в мире, были чрезвычайно смешны в вопросах религии; святой Августин во многих частях своего трактата под названием «О граде Божьем» упрекает их в этом; и самым примечательным из их абсурдов в этом отношении было принятие ими такого бесчисленного количества божеств для отдельных и различных обязанностей; защита урожая и зерна принадлежала двенадцати различным Богам, каждый из которых имел свой особый департамент. Чтобы охранять дверь дома, у них было не менее трех; Бог Лоркулос заботился о дереве, Богиня Кордея — о петлях, а Бог Лиментиус присматривал за фронтоном. Святой Августин шутливо замечает им, что если бы каждый индивид назначил привратника, они нашли бы его способным сделать гораздо больше, чем любой из их Богов, ибо он был бы способен выполнить всю эту работу лучше, чем трое из них, и с большей безопасностью. Плиний (который впадает в противоположную крайность отрицания Божества или Провидения, или, по крайней мере, притворства сомневаться в том, что есть Верховное Существо), давая отчет о суеверной вере римлян, оценивает число их божеств как превышающее число их людей. Quam ob rem major cœlitum populus, etiam quam hominum intelligi potest (Lib. 1. cap. 6.) Вычисление не преувеличено, так как каждый человек согласно своей фантазии назначал себе Домашних Богов, каждому из которых он поручал особую обязанность, и кроме этого поклонялся всем установленным Богам. Многообразное число может быть выведено не только из того, что святой Августин сказал нам, но и из того же Плиния, который говорит, что они воздвигали храмы и алтари всем болезням и несчастьям, которыми посещается человечество: Morbis etiam in genera descriptis, et multis etiam pestibus, dum esse placatas trepido metu capimus. Несомненно, что в Риме был воздвигнут Храм Лихорадкам, а другой — Неудаче.

XIX. Современные идолопоклонники не менее слепы, чем древние. Дьяволу поклоняются под его собственным именем многие люди. В Пегу, королевстве на полуострове Индия, хотя они поклоняются Богу как автору всего доброго, они воздают большее обожание дьяволу, которого считают автором всего злого. Некоторые люди в свите посла, которого Петр Великий, покойный Царь Московии, отправил в Китай, встретили по пути идолопоклоннического священника, молящегося, и они спросили его, кому он поклоняется? На что он ответил властным тоном: Я поклоняюсь Богу, которого Бог, которому поклоняетесь вы, низверг с небес, но через некоторое время мой Бог низвергнет вашего с небес, и тогда будут видны великие перемены среди сынов человеческих. Они должны были в том регионе иметь какое-то представление о падении Люцифера; но они могут долго ждать искупителя, если будут ждать, пока их божество вернется на небеса. По столь же смешному мотиву джедики, секта в Персии, никогда не проклинают дьявола, а именно потому, что однажды он может помириться с Богом, и тогда может отомстить за все оскорбления, которые они ему наносят.

XX. В королевстве Сиам они поклоняются белому слону, и четыре мандарина назначены постоянно прислуживать ему, которые подают ему еду и питье в сосуде из золота. На острове Цейлон они поклонялись зубу, который, как притворялись, выпал изо рта Бога; но Константин де Бергания, португалец, завладев им, сжег его, к великому позору священников, которые изобрели эту басню. Индейцы Гондураса поклонялись рабу; но ни божественность, ни жизнь бедного существа длились недолго, ибо он умер в течение года, после чего они принесли в жертву его тело и заменили его другим на его месте: но их вера в то, что тот, кто не мог искупить себя от заключения и ограничений, в которых они держали его в качестве безопасности, мог сделать других счастливыми, была достаточно смешной. В Южной Татарии они поклоняются человеку, который, как они думают, вечен, будучи заставлены поверить в это уловками священников, назначенных на его службу. Они показывают его только в частном месте дворца или храма, окруженным множеством ламп, и они всегда в качестве предосторожности, на случай, если он умрет, держат другого человека скрытым, который очень похож на него, чтобы он был готов занять его место и казаться, как если бы он был все тем же человеком. Они называют его Лама, что означает Отец вечный, и таково их почитание к нему, что их величайшие люди добывают богатыми подарками часть его экскрементов, которые они кладут в золотую коробку и носят подвешенными на шее как драгоценную реликвию. Но никакое суеверие не кажется мне более экстравагантным, чем то, что практикуется на Бали, острове в Индийском море, к востоку от Явы, где каждый человек имеет своего отдельного Бога, которого он выбирает, как диктует его каприз, либо ствол дерева, камень или животное, и многие из них меняют своих Богов каждый день, ибо им позволена эта свобода, и часто поклоняются в течение дня первому, что встречают, выходя из своих домов утром.

РАЗД. VII.

XXI. Что я скажу о смешных исторических сказках, которые почитаются в некоторых народах как неопровержимые традиции? Аркадийцы исчисляют свое происхождение как предшествующее созданию Луны. Народ Перу утверждает, что их короли являются законными потомками солнца. Арабы верят как статье веры в существование птицы, которую они называют Анка Мегареб, такого огромного размера, что ее яйца величиной с большие холмы; которую птицу, говорят они, впоследствии проклял их Пророк Хандал за то, что она оскорбила его, и что она теперь живет уединенно на определенном недоступном острове. Доверие к воображаемому герою по имени Чердерлес не менее установлено среди турок; они говорят, что он был одним из капитанов Александра, и что, сделав себя и свою лошадь бессмертными, выпив воды определенной реки, он теперь ходит, исследуя мир и помогая таким солдатам, которые призывают его; они кажутся очень счастливыми с этим заблуждением, и возле маленькой мечети, присвоенной его поклонению, они показывают гробницы племянника и слуги этого странствующего рыцаря, и они добавляют, что по их заступничеству в том квартале совершаются постоянные чудеса.

XXII. Короче говоря, если вы изучите страну за страной, всю интеллектуальную карту земного шара, за исключением лишь тех мест, где поклоняются имени Христа, вы обнаружите, что вся эта обширная поверхность покрыта пятнами и пороками. Каждая страна — это Африка, порождающая чудовищ; каждая провинция — Иберия, производящая яды; повсюду, как в Ликии, выдумывают химер; и во всех народах, где нет света Евангелия, они окутаны столь же густым туманом, какой некогда окутывал Египет. Нет таких людей, в которых не было бы много варварского. Что из этого следует? А то, что глас народа совершенно лишен авторитета, ибо мы видим, что он так часто оказывается на стороне заблуждения. Каждый считает непогрешимым то мнение, которое преобладает в его собственной стране, исходя из принципа: так говорят все, так думают все. Кто эти «все»? Все люди в мире? Отнюдь, ибо в других местах думают и говорят обратное. Но разве человечество не одинаково в одном месте, как и в другом? Почему же тогда истина должна быть более привязана к гласу этого народа, нежели того? Почему? Потому что это моя страна, а та — чужая; — хорошее рассуждение!

РАЗД. VIII.

XXIII. Я никогда не замечал, чтобы догматические писатели, которые различными способами убедительно доказывали очевидную достоверность нашей святой веры, приводили в качестве одного из своих аргументов согласие многих народов в их вере в эти таинства; напротив, они делали большой упор на согласие людей, выдающихся своей святостью и мудростью. Первый аргумент был бы благоприятен для идолопоклонства и магометанской секты; на второй нельзя ответить, и его нельзя использовать для защиты противоположной стороны; и если бы нам противопоставили авторитет древних философов, которые были сторонниками идолопоклонства, то это возражение основывалось бы на ложном предположении, ибо неопровержимыми свидетельствами установлено, что эти философы в вопросах религии не разделяли мнений народа. Марк Варрон, один из мудрейших римлян, различал у древних три вида теологии: естественную, гражданскую и поэтическую. Первая существовала в умах мудрецов; вторая использовалась для управления религией простого народа; третья была изобретением поэтов; и из всех трех философы считали истинной только первую. Различие между первыми двумя было указано Аристотелем в двенадцатой книге его «Метафизики», гл. 8, где он говорит, что из мнений предшествующих веков, дошедших до нас относительно богов, можно сделать вывод, что они считали одни вещи истинными, а другие ложными, и что последние были изобретены для пользы и гражданского управления толпой: Caetera vero fabulosè ad multitudinis persuasionem. Истина в том, что, хотя эти философы не разделяли мнений народа, они обычно говорили на его языке, поскольку противоположное поведение было бы весьма опасным; ибо всякий, кто отрицал множественность богов, считался нечестивцем, как это случилось с Сократом. Суть всего этого заключается в том, что в гласе народа содержалось сплошное заблуждение, а то немногое, что было в нем от истины, было заключено и заточено в умах немногих мудрецов.

XXIV. После всего сказанного я заключу, указав два смысла, в которых единственно, и ни в каких иных, содержится истина максимы «глас народа — глас Божий». Первый смысл: принимать за глас народа единодушное согласие всего Божьего народа, то есть Вселенской церкви, которая, несомненно, не может ошибаться в вопросах веры — не в силу какой-либо предшествующей невозможности, вытекающей из природы вещей, а посредством вмешательства Святого Духа, с помощью которого, согласно обещанию, данному Христом, она будет постоянно поддерживаема. Я сказал «всего Божьего народа», потому что значительная часть церкви может ошибаться, и фактически ошибалась во время Великого западного раскола; ибо короли Франции, Кастилии, Арагона и Шотландии признавали Климента VII законным Папой, а остальной христианский мир придерживался Урбана VI. Но очевидно, что одна из двух сторон должна быть неправа, что можно считать убедительным доказательством того, что даже в лоне христианской церкви не только один, но и несколько народов вместе могут ошибаться в существенных вопросах.

XXV. Второй смысл, в котором эта максима должна считаться истинной, — это принимать за глас народа всеобщее согласие всего человечества; представляется морально невозможным, чтобы все народы мира согласились принять какое-либо одно заблуждение. Таким образом, согласие всей земли в вере в существование Бога признается учеными как убедительное доказательство этого положения.

ДОБРОДЕТЕЛЬ и ПОРОК.

У каждого смертного (говорил Филон, как цитирует св. Амвросий, кн. 1 о Каине и Авеле, гл. 4) внутри маленького жилища души есть две женщины: одна целомудренная, но суровая и неприятная, другая распутная, но мягкая и любвеобильная. Первая — это образ добродетели, вторая — мирских наслаждений.

II. Ученый иудей рисует добродетель и порок согласно их внешнему виду на первый взгляд или согласно мнению мира, но не согласно истине; и так получается, что добродетель обычно воспринимается как сплошная суровость, а порок — как сплошное наслаждение; добродетель помещают среди терний, а порок — покоящимся на ложе из цветов: но это заблуждение, и из всех ложных мнений, поддерживаемых слепотой мира, самое пагубное. Я постараюсь в этом рассуждении разоблачить его ложность, показав, что даже в этой жизни, в отрыве от наград и наказаний жизни будущей, люди, предаваясь погоне за преступными удовольствиями, подвержены большим тревогам и испытывают больше тягот, чем если бы они следовали моральным и христианским добродетелям. Для этой цели я воспользуюсь аргументами, которые предоставляет естественный разум и опыт, не прибегая к изречениям отцов или словам философов, собрание которых можно было бы раздуть до огромных размеров; но тот, кто не убеждается разумом, никогда не будет убежден авторитетом.

III. Если бы мы могли видеть сердца людей, предающихся порочному пути, сомнение было бы вскоре развеяно; однако мы можем наблюдать их через отражение в зеркалах их душ, типами которых являются их слова и поступки. Если вы внимательно понаблюдаете за этими несчастными людьми, то обнаружите, что никто другой не выказывает такого смятения на лице, такой тревоги в действиях и такой неловкости в разговоре; и не стоит этому удивляться, ибо есть много мучителей, которые постоянно беспокоят их в наслаждении любимыми удовольствиями. Тот домашний враг, тот неизбежный, но неприятный гость — их собственная совесть — постоянно подмешивает к нектару, который они пьют, желчь, которую они ненавидят.

IV. Туллий с энергичной точностью сказал, что преступления злых людей, отраженные в их собственном воображении, являются для них постоянными и домашними фуриями? Hæ sunt impiis assiduæ, domesticæque furiæ. (Orat. pro Rosc.) Это те змеи и коршуны, которые терзают внутренности нечестивого Тития; это те орлы, которые разрывают сердце дерзкого Прометея. Подумайте о мучениях Каина, беглеца от мира, который, если бы это было возможно, бежал бы и от самого себя; блуждая по лесам и горам, не имея сил извлечь дротик, пронзивший его грудь, то есть память о своем преступлении; или подобно другой раненой лани, под образом которой великий поэт описывает смертельную тревогу той влюбленной царицы,

——Silvas, saltusque peragrat

Dictæos; hæret lateri læthalis arundo.

V. Созерцайте тревоги Ламеха, столь сильно подавленного воспоминанием об убийстве или убийствах, которые он совершил, что, не имея сил оставаться хранилищем собственной тайны, он извергает ее, подобно тому, кто проглотил яд, вызывающий кашель или щекотание в горле, и рискует позором и наказанием только ради того, чтобы получить ничтожное и временное облегчение. Плутарх рассказывает об одном Аполлодоре, что память о его преступлениях преследовала его во сне; ибо каждую ночь ему снилось, что после того, как его четвертовали, его члены растворялись в кипящей воде, и что, пока он переносил это мученичество, его сердце кричало: «Я причина и повод этих мучений».

РАЗД. II.

VI. Я признаю, что это правда: не все люди столь восприимчивы к внутреннему раскаянию, и что, как выражается св. Павел, существуют совести, настолько прижженные, что теряют всякую чувствительность; и сердца, которые от долгой привычки к греху стали окаменелыми;

Sic læthalis hyems paulatim in pectora venit.

VII. О люди, самые несчастные из всех! Эта черствость груди — это скирр души, облегчение от которого вы можете надеяться получить, лишь взывая к чудесам. Такие люди склонны тешить себя надеждой, что по крайней мере в течение этой земной жизни они будут продолжать жить в веселье и наслаждении; но как же обманываются те, кто питает себя такими надеждами, ибо именно эти люди испытывают наибольший труд. Это станет ясно при обзоре трех пороков, в границах которых распределено почти каждое зло, а именно: честолюбия, алчности и роскоши.

VIII. Честолюбивый человек — раб всего мира. Раб принца, чтобы тот пожаловал ему должность; раб своего клиента, потому что он его просит; и раб других людей из страха, что они могут создать препятствия на его пути. Его душа и тело находятся в постоянном возбуждении из-за опасения последствий, к которым может привести потеря мгновения времени, и он боится всех людей, как бы кто-нибудь обвинением не заставил все его старания развеяться дымом. Как натянуты его взгляды! Ибо он улыбается тем, к кому питает смертельную вражду. Какого труда стоит ему подавить те порочные наклонности, которые могли бы создать препятствия на пути его маневров! Все остальные страсти — жертвы господствующей, и порок честолюбия, подобно господину-тирану, добавляет к мучению, которое сам же и причиняет, запрет на все те удовольствия, к которым склоняет наклонность. Он видит, как один идет на комедию, другой развлекается невинным отдыхом, третий идет на пир, а четвертый — на бал; он видит их всех и завидует им всем; ибо его страсти, хотя и яростные, можно сравнить с ветрами, которые заключены и заперты в темницах Эола;

Illi indignantes magno cum murmure montis

Circum claustra fremunt.

IX. Когда он получает должность, его заботы не уменьшаются, меняется лишь объект его тревоги, и его внимание переключается со средств достижения возвышения на изучение того, как удержать то, что он приобрел. Он обнаруживает, что находится на лестнице, по которой не может подняться без большого труда, ни оставаться там, где находится, без беспокойства, и где страх упасть вниз пугает его от спуска. Он обнаруживает, что необходимость держать в узде свои развращенные аппетиты возросла, и вынужден управлять своими порочными наклонностями с более сильным мундштуком. Его искушает алчность, подстрекает чревоугодие и жжет невоздержанность; но он все же подчиняется, хотя и с неохотой, той страсти, которая имеет над ним деспотическую власть. Он хотел бы раздавить несправедливым приговором человека, который его обидел, но боится, как бы пострадавший не подал апелляцию королю или в высший трибунал. Он любит праздность, но если он ослабит свое усердие, все пропало. Он дрожит при мысли о смене администрации, так как эта идея наполняет его опасением остаться брошенным на улице; и никогда не читает газету, не ужасаясь при виде сообщения о смерти своего покровителя. Может ли человек вести более жалкую жизнь?

X. Известно, что алчный человек — один из мучеников дьявола; или его можно сравнить с анахоретом, который своим воздержанием и уединением приобретает заслуги, которые могут дать ему право на место в аду. Его сердце, разрываемое между желанием сохранить и приобрести, испытывает постоянную лихорадку, смешанную со смертельным холодом, так как он горит желанием обладать чужой собственностью и дрожит от опасения потерять свою. Он голоден, но не ест; он испытывает жажду, но не пьет; он всегда нуждается, и его разум не знает покоя. Он никогда не свободен от тревог. Крыса не шелохнется в тишине ночи, чтобы этот шум не наполнил его опасениями, что в его дом пробирается вор. Никакой сильный ветер не может подуть, чтобы в его воображении не грозил крушением одного из его торговых судов. Он постоянно обдумывает новые тайники для своего сокровища, которое часто посещает, сомневаясь, найдет ли деньги в тайнике, но всегда уверен, что найдет свое сердце в деньгах. Он смотрит на них с тревожной заботой и иногда не решается прикоснуться, как бы они не рассыпались в пепел между его пальцами. Так, тучный владениями и мученик страхов, проходят его дни, пока, как это случилось в случае с царем Агагом, не наступает роковой час наказания (pinguissimus et tremens). Может ли жизнь человека быть более несчастной?

XI. Если он ищет облегчения в распутстве, то обнаружит, что ни один порок не обременяет человека таким беспокойством; и если низость его характера или развращенность его аппетита побуждают его к погоне за преступными удовольствиями, то в тот же миг перед его глазами предстают вред, который это принесет трем вещам, считающимся самыми ценными в этой жизни: чести, богатству и собственности. Он ходит от кувшина к кувшину, чтобы утолить жажду, пока, встретив какую-нибудь зараженную воду, не отравит всю свою массу крови, из-за чего его жизнь либо оказывается в опасности, либо он вынужден покупать ее сохранение дорогой ценой, и даже если он восстановит здоровье, он будет страдать в своей репутации всю жизнь.

XII. Если из-за полноты его состояния или достоинств его личности его стремления направлены на объекты в более высокой сфере, он избежит части перечисленных выше неудобств, чтобы навлечь на себя большие, что означает избегать Сциллы и попадать на Харибду. Приключения такого рода полны тревог, беспокойств и опасностей. Какие тревоги ожидают его во время любовного ухаживания! Его глаза ищут сна, но не находят его; ибо Иаков, который был благородным любовником, испытал и заявил, что он стал беглецом от его глаз. Его сердце жаждет покоя, но не получает его. Таким образом он продолжает путь, зачатие несчастья, чтобы породить беду. Он постоянно колеблется в своем решении относительно того, какие средства применить для достижения своей цели; он одобряет все, что приходит ему в голову, и отвергает их все: incertæ tanta est discordia mentis. Он дрожит при мысли о возможности отказа. Любовь тянет его вперед, страх удерживает его. Он находит всю дорогу своего ухаживания усеянной опасностями, которые по прибытии к вершине его желаний будут умножены, так как рискованных случаев в таких делах много; но редко случается, что вред ограничивается одним человеком, и почти морально невозможно, чтобы человек сделал так много шагов, не наделав шума, благодаря чему подозрение будет пробуждено, а наблюдение в конце концов вознаграждено открытием истины; и хотя цель достигнута, человек, который совершает оскорбления и причиняет вред, никогда не свободен от тревог. Какое реальное удовольствие способен почувствовать человек, который не может отделить удовлетворение своих похотливых желаний от опасности, которая их сопровождает? Он не может сделать ни шагу в преследовании преступления, чтобы пострадавший не предстал перед его воображением с кинжалом или пистолетом в руке; и эта опасность постоянно преследует его, куда бы он ни повернулся; так что он находится в точности в положении того человека, который постоянно боится потерять жизнь и всегда видит ее висящей перед своими глазами на одной нити, что является состоянием, которое Бог представляет своему народу как ужасное проклятие: Et erit vita tua quasi pendens ante te. Timebis nocte, & die, & non credes vitæ tuæ.