«Эссе по истории и литературе»

Среди материальных поводов для деятельности население начало перерастать занятость, и возникла необходимость в плантациях, чтобы служить выходом. Люди, которые при более счастливых обстоятельствах могли бы вести достойную жизнь и сослужить хорошую службу, теперь были доведены нуждой до отчаянных путей — «свидетельствую», как говорит Ричард Хаклюйт, «двадцать высоких парней повешены на последних Рочестерских ассизах за мелкие кражи»; и есть замечательная бумага, адресованная Тайному совету Кристофером Карлайлом, зятем Уолсингема, указывающая на возможные открытия, которые могут быть сделаны в таких плантациях или через них для отечественной продукции и производства.

Далеко ниже всех таких благоразумных экономических расчетов и меркантильных амбиций, однако, лежало благородное воодушевление, которое в эти скучные дни мы едва ли можем осознать без усилий. Борьба не на жизнь, а на смерть между Реформацией и старой религией улеглась в последней четверти шестнадцатого века в постоянную борьбу между Англией и Испанией. Франция была выведена из строя. Вся помощь, которую Елизавета могла выделить, едва позволяла Нидерландам защищаться. Протестантизм, если он побеждал, должен был побеждать на другом поле; и в силу обстоятельств того времени чемпионство Реформированной веры выпало на долю английских моряков. Меч Испании был выкован в золотых рудниках Перу; легионы Альвы можно было обезоружить, только перехватив золотые корабли на их пути; и, вдохновленные энтузиазмом, подобным тому, который четыре столетия назад бросил рыцарство Европы на Восток, тот же дух, который в своем нынешнем вырождении покрывает наши заливы и реки прогулочными яхтами, тогда снаряжал вооруженных каперов, чтобы прочесывать Атлантику и грабить и уничтожать испанские корабли, где бы они их ни встречали.

Таким образом, из сочетания причин вся сила и энергия эпохи были направлены к морю. Широкое волнение и величие поставленных на карту интересов подняли даже простых людей над самими собой; и люди, которые в обычные времена были бы не более чем простыми моряками или просто зарабатывающими деньги купцами, предстают перед нами с широтой и величием сердца и ума, в которых их долг перед Богом и своей страной одинаково ясно и широко видятся и чувствуются как первостепенные по отношению ко всему остальному.

Мы находим обычных английских торговцев, сражающихся с испанскими военными кораблями от имени протестантской веры; крейсеры испанского Мэйна были полны щедрого рвения к обращению диких народов в христианство; и что еще более удивительно, места для колонизации исследовались и изучались такими людьми в высоком государственном духе, и ими проявлялась готовность к пониманию косвенных эффектов мудро расширенной торговли на каждый высший человеческий интерес.

Опять же, в конфликте с испанцами было еще одно чувство, чувство подлинного рыцарства, которое подстегивало англичан, и то, которое должно быть хорошо понято и хорошо запомнено, если такие люди, как Дрейк, Хокинс и Рэли, должны быть сносно поняты. Один из английских журналов некоторое время назад был очень позабавлен историей о том, как Дрейк отлучил от церкви мелкого офицера в качестве наказания за какое-то моральное преступление; рецензент не смог увидеть в Дрейке как в человеке ничего, кроме высокохраброго и успешного буканьера, чьи претензии на религию могли бы сравниться с преданностью итальянского бандита Мадонне. И так Хокинс, и даже Рэли, рассматриваются поверхностными людьми, которые видят только такие внешние обстоятельства их истории, которые соответствуют их собственным впечатлениям. Высокая природа этих людей и высокие цели, которые они преследовали, проявятся и станут видимыми для нас только тогда, когда мы сможем перенестись в их времена и научить наши сердца чувствовать так, как чувствовали они. Мы не находим в языке самих мореплавателей или тех, кто оказывал им помощь дома, никакого слабого водянистого разговора о «защите аборигенов», который, как только он переводится в факт, становится самой активной политикой для их уничтожения, души и тела. Но истории об отношениях испанцев с завоеванными индейцами, которые были широко известны в Англии, по-видимому, затронули все слои населения, не благочестивым пассивным ужасом, а подлинным человеческим негодованием. Тысячу анекдотов в деталях мы находим разбросанными по страницам Хаклюйта, который, с целью сделать их известными, перевел письма Петра Мученика; и каждый самый простой юнга, который слышал их с детства среди рассказов у отцовского очага, мечтал стать мужчиной, чтобы он мог выйти и стать мстителем за доблестный и страдающий народ. Высокая миссия, предпринятая с щедрым сердцем, редко не делает тех, кому она дана, достойными ее; и это было делом чести, если не чем-то большим, среди английских моряков, не навлечь своим поведением позор на величие своего дела. Высокая учтивость, рыцарство испанских дворян, столь заметное в их отношениях со своими европейскими соперниками, либо не смогли затронуть их в отношениях с некультурными идолопоклонниками, либо высокий нрав аристократии был не в силах сдержать или повлиять на массы солдат. Было бы столь же неблагородно, сколь и неправдиво, возлагать на их религию тяжкие действия людей, которые называли себя вооруженными миссионерами католицизма, когда католические священники и епископы были самыми громкими в негодовании, с которым они осуждали их. Но мы обязаны возложить на нее то медленное и тонкое влияние, которое неизбежно оказывается любой религией, которая отделена от жизни и превращена в вещь формы, или кредо, или церемонии, или системы, которая могла позволить одним и тем же людям быть экстравагантными в искренней преданности Королеве Небесной, чья вся низшая природа, непокоренная и незатронутая, была отдана жажде золота, грабежу и чувственности. Если религия не делает людей более гуманными, чем они были бы без нее, она делает их фатально менее таковыми; и есть опасения, что дух отцов-пилигримов, который качнулся в другую крайность и снова кристаллизовался в формальный антиномианский фанатизм, воспроизвел те же фатальные результаты, что и те, в которых испанцы установили им свой недостойный прецедент. Но елизаветинские навигаторы, полные без исключения великой доброты, мудрости, нежности и красоты, носят имена, незапятнанные, насколько нам известно, ни одним преступлением против дикарей; и имя Англии было столь же знаменито в индийских морях, сколь имя Испании было позорным. На берегах Ориноко сто лет помнили благородного капитана, который пришел туда от великой Королевы за морями; и Рэли говорит на языке сердца своей страны, когда он призывает английских государственных деятелей колонизировать Гвиану и ликует в славной надежде изгнать белого мародера в Тихий океан и восстановить Инков на троне Перу.

«Кто не будет убежден», — говорит он, — «что теперь, наконец, великий Судья мира услышал вздохи, стоны и плач, увидел слезы и кровь стольких миллионов невинных мужчин, женщин и детей, угнетенных, ограбленных, оскорбленных, заклейменных раскаленным железом, зажаренных, расчлененных, изувеченных, зарезанных, высеченных, подвергнутых пыткам, ошпаренных горячим маслом, поставленных на дыбу, распоротых живьем, обезглавленных ради забавы, утопленных, разбитых о скалы, заморенных голодом, растерзанных мастифами, сожженных и бесконечными жестокостями истребленных, и намеревается покарать и наказать эту проклятую нацию и снять ярмо рабства с этого страждущего народа, столь же свободного по природе, как любой христианин».

Бедный Рэли! Если бы мир и комфорт в этом мире имели для него большое значение, то в дурной день он навлек на себя месть Испании. Сила Англии была нужна в тот момент у собственного порога; пришла Армада, и не было средств для осуществления такого предприятия. А впоследствии трон Елизаветы был занят Стюартом, и Гвиана не стала сценой славы для Рэли; но, как угодно думать поздним историкам, это была могила его репутации.

Но надежда ярко горела в нем все долгие годы несправедливого заключения; и когда он был седым стариком, низкий сын дурной матери использовал ее, чтобы предать его. Успех его последнего предприятия был сделан условием, при котором он должен был быть помилован за преступление, которого он не совершал; и его успех зависел, как он знал, от того, чтобы держать его в секрете от испанцев. Яков потребовал от него по его верности детали того, что он предлагал, давая ему в то же время свое слово короля, что секрет будет в безопасности с ним, а на следующий день он уже мчался из порта Лондона на самом быстром из испанских кораблей с частными приказами губернатору Сент-Томаса спровоцировать столкновение, когда Рэли прибудет туда, которое впоследствии будет стоить ему его сердечной крови.

Мы, современные читатели, можем быстро пробежать глазами серию эпитетов, под которыми он каталогизировал индейские страдания, надеясь, что они преувеличены, видя, что они ужасны, и закрывая глаза на них с величайшей поспешностью; но это было не так, когда каждый эпитет предполагал сотню знакомых фактов; и некоторые из них (не опираясь на английские предрассудки, а на печальные испанские свидетельства, которые слишком полны стыда и печали, чтобы быть под подозрением) будут приведены в этом месте, какой бы старой историей это ни считалось; потому что, как мы сказали выше, невозможно понять действия этих людей, если мы не знакомы с чувствами, которыми были полны их сердца.

Массовые убийства при Кортесе и Писарро, какими бы ужасными они ни были, не были поводом, вызвавшим глубочайшее негодование. У них было оправдание того, что можно было бы назвать, за неимением лучшего слова, необходимостью, и отчаянным положением небольших групп людей посреди врагов, которых можно было считать миллионами. И в Де Сото, когда он сжигал своих проводников во Флориде (это была его практика, когда была опасность предательства, чтобы те, кто остался в живых, могли принять предупреждение); или в Васко Нуньесе, молящемся Деве на горах Дарьена и спускающемся с них в долины, чтобы охотиться на индейских касиков и бросать их живьем своим ищейкам; была, по крайней мере, при всей этой свирепости и жестокости, отчаянная храбрость, которой мы не можем не восхищаться и которая смешивается с нашим ужасом и исправляет его. Именно изощренность жестокости испанцев в оседлых и завоеванных провинциях, не оправданная никакой опасностью и не спровоцированная никаким сопротивлением, детали которой свидетельствуют об адском хладнокровии, с которым она совершалась; и великое поведение самих индейцев под гнетом, сопротивляться которому они отчаялись, поднимает всю историю до ранга всемирной трагедии, в которой более благородная, но более слабая природа была раздавлена злобной силой, которая была сильнее и в то же время подлее самой себя. Охота за золотом и похоть были двумя страстями, о которых заботились испанцы; и судьба индейских женщин была лишь более ужасной, чем судьба мужчин, которые были закованы в цепи для работы в шахтах, которая должна была закончиться только с их жизнями, в земле, где еще немного раньше они жили свободным довольным народом, более невинным в преступлениях, чем, возможно, любой народ на земле. Если мы можем представить, каковы были бы наши собственные чувства, если бы в «развитии млекопитающих» на этой планете появилась какая-то более низкая, но более могущественная раса, чем человек, и мы, наши жены и дети у наших собственных счастливых очагов были бы лишены нашей свободы и стали для них тем, чем низшие животные являются для нас, мы можем, возможно, осознать чувства порабощенных народов Эспаньолы.

В качестве сурового оправдания рабства иногда утверждается, что люди, которые не заслуживают быть рабами, предпочтут смерть выносливости этого; и что если они ценят свою свободу, то всегда в их власти утвердить ее в старом римском стиле. Испытанные даже таким суровым правилом, индейцы оправдали свое право, и к концу шестнадцатого века вся группа Западных островов в руках испанцев, содержавшая, когда Колумб открыл их, многие миллионы жителей, была оставлена буквально опустошенной от самоубийств. Из анекдотов об этом ужасном самосожжении, как они были тогда известны в Англии, вот несколько из многих.

Первый прост и является образцом обычного метода. Юкатанский касик, который был вынужден со своими старыми подданными работать в шахтах, наконец, «созвав этих шахтеров в дом, числом девяносто пять, он так рассуждает с ними»:—

«Мои достойные товарищи и друзья, почему мы желаем жить дольше под столь жестоким рабством? Давайте теперь отправимся к вечному месту наших предков, ибо мы найдем там отдых от этих невыносимых забот и обид, которые мы терпим под подчинением неблагодарных. Идите вперед, я сейчас последую за вами». Сказав так, он протянул целые пригоршни тех листьев, которые отнимают жизнь, приготовленных для этой цели, и давая каждому часть их, будучи зажженными, чтобы вдыхать дым; кто повиновался его приказу, король и его главные родственники оставляли последнее место для себя».

Мы говорим о преступлении самоубийства, но немногие увидят преступление в этом печальном и величественном прощании с жизнью, которую уже невозможно было выносить с несломленными сердцами. Мы не завидуем индейцу, который, имея перед собой испанцев как доказательство плодов, которые принесло их вероучение, сознательно променял на него старую религию своей страны, которая могла поддержать его в действии такой меланхолической грандиозности. Но индейцы не всегда отвечали своим угнетателям пассивным бегством из их рук. Вот история, в которой есть материал для такой же богатой трагедии, как Эдип или Агамемнон; и в своих суровых и потрясающих чертах, более близкая к ним, чем любая, которая была задумана даже Шекспиром.

Офицер по имени Орландо взял дочь кубинского касика в наложницы. Она была от него беременна, но, заподозрив ее в какой-то другой интриге, он приказал привязать ее к двум деревянным вертелам — не с целью убить, а чтобы запугать; и, поставив ее перед огнем, велел кухонным слугам поворачивать вертела.

«Девушка, охваченная ужасом от такой жестокости и странного вида пытки, тут же испустила дух. Касик, ее отец, узнав о случившемся, взял тридцать своих людей и отправился к дому капитана, который в то время отсутствовал, и перебил его жену, на которой тот женился уже после совершения этого злодеяния, а также всех женщин, бывших ее спутницами, и всех ее слуг. Затем, заперев дверь дома и подложив под него огонь, он сжег себя и всех своих товарищей, помогавших ему, вместе с мертвой семьей капитана и его имуществом».

Это не вымысел и не поэтический роман. Это история о гневе и мести, которая в трезвой, ужасающей реальности произошла на этой земле и осталась в вечных летописях деяний человечества. В качестве некоторого облегчения после столь страшных событий мы приведем историю, в которой есть оттенок дьявольского юмора.

Рабовладельцы, видя, что их рабы столь неудачно ускользают из их рук, принялись искать средство от столь отчаянной напасти и поспешили воспользоваться любой слабостью, душевной или телесной, чтобы удержать их в жизни. Один из таких владельцев, будучи извещен, что ряд его людей намереваются покончить с собой в определенный день и в определенном месте, и зная по опыту, что они, скорее всего, так и сделают, явился туда в назначенное время. Сказав индейцам по их прибытии, что он знает об их намерении и что тщетно пытаться скрыть от него что-либо, он закончил словами, что пришел сюда, чтобы покончить с собой вместе с ними; что, поскольку он дурно обращался с ними в этом мире, он может обращаться с ними еще хуже в следующем; «чем он немедленно отговорил их от их намерения». С какой эффективностью такие верующие в бессмертие души могли рекомендовать свою веру или своего Бога; скорее, как ужасно были посрамлены и парализованы вся преданность и вся искренность, с которыми бедные священники, следовавшие по пятам за завоевателями, трудились, чтобы проповедовать ее, они сами слишком горько оплакивают. Было бесполезно посылать губернатора за губернатором с приказами прекратить подобные практики. Им стоило лишь прибыть на место, как они заражались той же лихорадкой, или же, если какой-то остаток кастильской чести или какие-то слабейшие отголоски веры, которую они исповедовали, еще теплились в немногих лучших и благороднейших, они могли лишь смотреть, сложив руки, в бессильной скорби; они ничего не могли сделать без солдат, а солдаты были худшими преступниками. Эспаньола превратилась в сущую пустыню; золото было в шахтах, а бедных рабов, чтобы добывать его, не осталось. Одно средство, которое испанцы осмелились применить, чтобы восполнить нехватку, привело к инциденту, который по своему жалкому пафосу превосходит любую историю, которую мы когда-либо слышали. Преступления и преступники сметаются временем, природа находит противоядие от их яда, и они сами, как и их пагубные последствия, стираются и погибают. Если мы не прощаем их, то, по крайней мере, перестаем ненавидеть, поскольку нам становится яснее, что они никому не причинили такого глубокого вреда, как самим себе. Но Theriodes kakia, чудовищное злодейство, которым человечество было оскорблено и опозорено, мы не можем простить, мы не можем перестать ненавидеть это; годы проходят, но следы его остаются на страницах истории, глубокие и ужасные, как в тот день, когда они были туда внесены.

«Когда испанцы поняли простодушное мнение жителей Юкатана о душах их усопших, которые, после очищения от грехов в холодных северных горах, должны были отправиться на юг, то, чтобы те по своей воле покинули свою страну и позволили привезти себя на Эспаньолу, они убеждали этих бедняг, что прибыли из тех мест, где они увидят своих родителей, детей, всех своих родных и друзей, которые умерли, и будут наслаждаться всякого рода удовольствиями в объятиях и обладании всеми любимыми существами. И они, будучи заражены и одержимы этими хитрыми и коварными вымыслами, с пением и радостью покидали свою страну и следовали за тщетной и пустой надеждой. Но когда они видели, что их обманули, и не встречали ни своих родителей, ни кого-либо из тех, кого желали, а были принуждены претерпевать тяжкое господство и власть, и переносить жестокий и крайний труд, они либо убивали себя, либо, решив уморить себя голодом, испускали свои светлые души, не поддаваясь никаким доводам или насилию, чтобы принять пищу. Так пришли к своему концу эти несчастные юкатанцы».

Это было снова так, как в дни апостолов. Новый Свет был впервые предложен хранителям старых традиций. Они были земледельцами, первыми выбранными для нового виноградника, и кровь и запустение были единственными плодами, которые они на нем вырастили. В их руках он становился царством не Бога, а дьявола, и приговор о погибели был вынесен против них и их дел. Как фатально это сработало, пусть свидетельствуют современная Испания и испанская Америка. Нам не нужно далее следить за историей их отношений с индейцами. Что касается их колоний, то кажется, что фатальность преследовала все попытки католической колонизации. Подобно побегам от старого гниющего дерева, которые никакое мастерство и никакая забота не могут вырастить, они были посажены и некоторое время казались растущими; но их жизнь была не более чем затянувшейся смертью, неудачей, которая для мыслящего человека перевесила бы в аргументах против католицизма целые библиотеки безупречных канонов и consensus patrum, не прерывавшегося на протяжении пятнадцати столетий ради верховенства Святого Петра.

Нет нужды искать суеверные причины, чтобы объяснить это. Католическая вера перестала быть верой широких масс серьезных, мыслящих, способных людей; а тем, кто лучше всего может выполнять работу, рано или поздно поручается всякая работа в этом мире. Америка была естественным домом для протестантов; преследуемые на родине, они искали место, где могли бы поклоняться Богу по-своему, без опасности костра или виселицы, и французские гугеноты, как впоследствии английские пуритане, рано нашли туда путь. Судьба группы людей Колиньи, отправившихся туда в качестве поселенцев, станет последней из этих историй, иллюстрирующей, в высшей степени, гнев и ярость, с которыми кипели страсти с обеих сторон. Некий Жан Рибо с примерно 400 спутниками эмигрировал во Флориду. Это были тихие, безобидные люди, и они жили там в мире несколько лет, возделывая землю, строя деревни и находясь в наилучших отношениях с туземцами. Испания в то время была в мире с Францией; поэтому мы должны предполагать, что именно во исполнение великого крестового похода, в котором они могли чувствовать уверенность в тайном, если не в явном, сочувствии Гизов, мощный испанский флот обрушился на это поселение. Французы не оказали сопротивления, и их схватили и содрали с них кожу живьем, а их тела развесили на деревьях с надписью над ними: «Не как французов, а как еретиков». В Париже все было сладко и тихо. Поселение было спокойно сдано тем же людям, которые сделали его местом своих злодеяний; и два года спустя 500 тех самых испанцев, которые были наиболее активны в убийстве, жили там в мирном владении, в двух фортах, которые их отношения с туземцами вынудили их построить. Хорошо, что были другие французы, чьей совестью двор не распоряжался и которые были способны в чрезвычайных ситуациях поступать правильно, не советуясь с ним. Некий капер по имени Доминик де Гург тайно вооружил и снарядил судно в Ла-Рошели и, прокравшись через Атлантику и за два дня собрав сильный отряд индейцев, внезапно напал на форты и, взяв их штурмом, перебил или впоследствии повесил каждого человека, которого там нашел, оставив их тела на деревьях, на которых они повесили гугенотов, с их собственной надписью, обращенной против них: «Не как испанцев, а как убийц». За этот подвиг, вполне заслуживающий похвалы всех честных людей, Доминик де Гург должен был бежать из своей страны, спасая свою жизнь; и, прибыв в Англию, был принят с почетным приветждением Елизаветой.

Именно в такое время и чтобы принять участие в таких сценах, как эти, английские мореплаватели появились вдоль берегов Южной Америки как вооруженные солдаты Реформации и как мстители за человечество; поскольку их предприятие было грандиозным и возвышенным, так и манера, в которой они держались во всех отношениях, была достойна его. Они не были нацией святых в современном сентиментальном смысле этого слова; они были решительными, суровыми людьми — всегда более готовыми ударить врага, чем вести с ним переговоры; и, будучи частными авантюристами, было вполне естественно, что частная глупость и частная порочность могли встречаться среди них, как и среди других смертных. Каждый англичанин, у которого были средства, был волен снарядить корабль или корабли, и если он мог представить сносные поручительства за себя, то немедленно получал комиссию от двора. Битвы Англии велись ее детьми на их собственный страх и риск, и они были вольны возместить себе расходы на свои экспедиции путем грабежа за счет национального врага. Таким образом, конечно, в смешанном мире находились смешанные мародерствующие команды негодяев, которые вели игру, которую столетие спустя с таким успехом вели пираты Тортуги. Но мы должны заметить, во-первых, что такие истории необычайно редки; и затем, что жертвами никогда не бывают индейцы, никогда никто, кроме испанцев или французов, когда Англия была с ними в состоянии войны; и, в целом, поведение и характер английских моряков, учитывая, кем они были и какую работу их послали делать, представляют нам на протяжении всего того века такую картину галантности, бескорыстия и высокой героической энергии, какой никогда не было превзойдено; тем более примечательно, что это было плодом не муштры или дисциплины, не традиции, не системы, не организованного обучения, а было свободным естественным ростом благородной девственной почвы.

Перед началом экспедиции экипаж и офицеры обычно собирались и договаривались между собой о ряде правил поведения, к соблюдению которых они обязывались формальным соглашением, причем весь коллектив брал на себя обязательство следить за их исполнением. Вполне возможно, что сильное религиозное исповедание, и даже искреннее исповедание, могло сопровождаться, как это было у испанцев, всем самым отвратительным. Само по себе это не является достаточным доказательством того, что их действия будут соответствовать ему, но это одно из ряда свидетельств; и, представая перед нами с руками, чистыми от любой крови, кроме крови честных и открытых врагов, их статьи могут сойти, по крайней мере, как указания на то, кем они были.

Вот несколько примеров:—

Команда корабля Хокинса была, как он сам сообщает нам, необычайно распущенной. Тем не менее, мы находим их «собирающимися каждое утро и вечер, чтобы служить Богу»; и пожар на борту, который только присутствие духа Хокинса предотвратило от уничтожения корабля и экипажа вместе, был использован людьми как повод, чтобы изгнать сквернословие с корабля.

«С общего согласия всей нашей компании было постановлено, что должен быть пальмер или ферула, который должен находиться на хранении у того, кого поймают на ругательстве; и что тот, у кого был пальмер, должен дать каждому, кого он поймает на ругательстве, удар ладонью им и ферулой; и всякий, кто во время вечерней или утренней молитвы будет обнаружен с пальмером, должен получить три удара от капитана или шкипера; и что он должен по-прежнему быть обязан освободиться, взяв другой, иначе рисковать продолжением наказания, что, будучи исполнено несколько дней, исправило порок, так что в течение трех дней подряд не было слышно ни одного ругательства».

Правила для путешествия Люка Фокса начинались так:—

«Поскольку добрый успех и процветание всякого действия состоят в должном служении и прославлении Бога, зная, что не только наше бытие и сохранение, но и процветание всех наших действий и предприятий непосредственно зависят от Его Всемогущей благости и милосердия; предусмотрено—

«Во-первых, что вся компания, как офицеры, так и другие, должны должным образом являться каждый день дважды по звону колокола, чтобы слушать публичные молитвы, которые должны быть прочитаны, такие, как разрешены церковью, и притом в благочестивой и набожной манере, как подобает добрым христианам.

«Во-вторых, что никто не должен клясться именем Божьим, или использовать какую-либо скверную клятву, или богохульствовать Его святое имя».

К таким симптомам мы не можем не придать совершенно иное значение, когда они являются спонтанным ростом обычных умов, не стимулированным чувством приличия или правилами службы, или другим официальным влиянием, светским или церковным, чем то, которое мы придаем несколько похожим церемониалам, в которых, среди лиц, чье положение заметно, время от времени инаугурируются важные предприятия.

Мы сказали столько, сколько намеревались сказать об обращении испанцев с индейскими женщинами. Сэр Уолтер Рэли обычно представляется историками как довольно дефектный, если он вообще был примечателен, с моральной стороны своего характера. Тем не менее, Рэли может гордо заявить, что все время, пока он был на Ориноко, «ни силой, ни иными средствами никто из его людей не имел связи ни с одной женщиной там»; и рассказчик об инцидентах последнего путешествия Рэли знакомит своего корреспондента «с некоторыми подробностями, касающимися управления флотом, которые, хотя другие люди в своих путешествиях, несомненно, в некоторой мере соблюдали, все же во всех великих томах, которые были написаны о путешествиях, нет прецедента столь благочестивого, строгого и воинского управления, которое не только само по себе похвально и достойно подражания, но и пригодно для того, чтобы быть написанным и выгравированным на душе каждого человека, который жаждет воздать честь своей стране».

Еще раз, современная теория о Дрейке заключается, как мы сказали выше, в том, что он был джентльменским пиратом в большом масштабе, который обязан местом, которое он занимает в истории, неясным идеям о добре и зле, преобладавшим в непросвещенную эпоху, в которую он жил, и который поэтому требует всей терпимости нашей собственной расширенной человечности, чтобы позволить ему оставаться там. Посмотрим, как следующий инцидент может быть приведен в соответствие с этой гипотезой:—

Через несколько дней после выхода из пролива в своем первом великом путешествии он наткнулся на небольшой испанский корабль, который взял в качестве приза. Он поручил заботу о нем некоему мистеру Даути, человеку, которому он очень доверял и который был ему лично очень дорог, и это второе судно должно было следовать за ним как тендер.

В опасных экспедициях в неизвестные моря второе меньшее судно часто было необходимо для успеха; но многие прекрасно задуманные предприятия были погублены трусостью офицеров, которым такие корабли были доверены; которые отступали, когда опасность сгущалась, и снова и снова пользовались темнотой или тяжелой погодой, чтобы поставить паруса на Англию и покинуть своего командира. Хокинс дважды страдал таким образом; так же сэр Хамфри Гилберт; и, хотя собственное доброе чувство Дрейка к своему старому другу помешало ему оставить точный отчет о его проступке, мы собираем из разрозненных намеков, которые проскальзывают, что он тоже замышлял подобный акт измены. Как бы то ни было, может быть, так оно и было, а может, и нет. Но когда в Порт-Сент-Джулиен, «наш Генерал», говорит один из членов экипажа,—

«Начал усердно расспрашивать о действиях мистера Томаса Даути и нашел их не такими, как он ожидал, а склоняющимися скорее к раздору или мятежу, или какому-то другому беспорядку, вследствие чего, без исправления, успех путешествия мог быть сильно подвергнут опасности. После чего компания была созвана и ознакомлена с подробностями дела, которые были найдены, отчасти по собственному признанию мистера Даути, а отчасти по свидетельству факта, истинными, что, когда наш Генерал увидел, хотя его личная привязанность к мистеру Даути (как он тогда, в присутствии всех нас, священно поклялся) была велика, все же забота, которую он имел о состоянии путешествия, об ожидании Ее Величества и о чести своей страны, больше трогала его, как, действительно, и должно было быть, чем личное уважение к одному человеку; так что дело было тщательно выслушано, и все вещи сделаны в хорошем порядке, насколько возможно, согласно курсу нашего закона в Англии, было заключено, что мистер Даути должен получить наказание согласно качеству проступка. И он, не видя иного средства, кроме терпения для себя, пожелал перед своей смертью принять причастие, что он и сделал из рук мистера Флетчера, нашего священника, и наш Генерал сам сопровождал его в этом святом действии, что, будучи сделано, и место казни приготовлено, он, обняв нашего Генерала и попрощавшись со всей компанией, с молитвами за Королевское Величество и наше королевство, в спокойном виде положил голову на плаху, где и закончил свою жизнь. Это будучи сделано, наш Генерал произнес различные речи всей компании, убеждая нас к единству, послушанию, любви и вниманию к нашему путешествию, и для лучшего подтверждения того, пожелал каждому человеку в следующее воскресенье подготовиться к принятию причастия, как христианские братья и друзья должны делать, что было сделано в очень благоговейном виде, и так с добрым удовлетворением каждый человек пошел по своим делам».

Простое величие этого анекдота не может выиграть ничего от любого комментария, который мы могли бы предложить по его поводу. Экипаж обычного английского корабля, организующий по своей собственной свободной воле на том диком берегу зал суда, более грандиозный и внушающий трепет, чем любой самый сложный суд, с его горностаем и черной шапкой, и церемониальными мантиями как для разума, так и для тела, не может быть примирен с пиратской теорией, которую мы можем с этого момента отбросить от себя.

Из такого материала были ранние английские мореплаватели; мы пожинаем великолепный урожай их великого героизма; и мы можем увидеть еще раз в их истории и в том, что из нее возникло, что на этих глубоких моральных основаниях, и ни на каких других, прочные процветания, какого бы рода они ни были, политические или религиозные, материальные или духовные, только и могут в этом божественно управляемом мире основываться и расти. Где бы мы их ни находили, они все те же. При дворах Японии или Китая, сражаясь с испанцами в Тихом океане, или будучи пленниками среди алжирцев, основывая колонии, которые со временем должны были вырасти в огромные трансатлантические республики, или исследуя на сумасшедших пинасах свирепые широты Полярных морей, они — те же несгибаемые, богобоязненные люди, чья жизнь была одной великой литургией. «Лед был силен, но Бог был сильнее», — говорит один из людей Фробишера после того, как протерпел ночь и день среди айсбергов, не ожидая, что Бог спустится и расколет их, но трудясь долгие часы, он сам и остальные отталкивая судно шестами и досками, со смертью, глядящей на них из ледяных скал, и так спасая себя и его. Айсберги были сильны, испанцы были сильны, и штормы, и корсары, и скалы, и рифы, которые ни одна карта тогда не отметила — они все были сильны, но Бог был сильнее, и это было все, что они хотели знать.

Из огромного числа трудно сделать мудрый выбор, но внимание плавает свободно над общностями, и только отдельные люди могут захватить его и удержать крепко. Мы попытаемся привести наших читателей лицом к лицу с некоторыми из этих людей; не, конечно, чтобы написать их биографии, но чтобы набросать детали нескольких сцен, в надежде, что они могут искусить тех, под чьи глаза они могут попасть, поискать самим, чтобы завершить совершенную фигуру.

Примерно в двух милях выше порта Дартмут, некогда одной из самых важных гаваней в Англии, на выступающем углу земли, который уходит в реку в верховье одного из ее самых красивых изгибов, уже несколько столетий стоит поместье Гринуэй. Вода глубока на всем пути к нему от моря, и самые большие суда могут стоять в безопасности на расстоянии броска камня от окон. Во второй половине шестнадцатого века в зале этого особняка должна была встречаться компания, столь же замечательная, как та, которую можно было найти где угодно в Англии. Хамфри и Адриан Гилберты, с их сводным братом Уолтером Рэли, здесь, будучи маленькими мальчиками, играли в моряков в изгибах Длинного Потока; в летние вечера, несомненно, гребя вниз с приливом к порту и удивляясь причудливым носовым фигурам и резным носам кораблей, которые толпились в нем; или забираясь на борт и слушая с бьющимися сердцами рассказы моряков о новой земле за закатом; и здесь в более поздней жизни, зрелые люди, чьи мальчишеские мечты стали героическим действием, они снова встречались в интервалах тишины, и скала показана под домом, где Рэли выкурил первый табак. Другой замечательный человек, о котором мы вскоре поговорим более близко, не мог не стать четвертым на этих встречах. Юнга из Сэндвича, соседнего прихода, Джон Дэвис, проявил рано гений, который не мог ускользнуть от глаза таких соседей, и в атмосфере Гринуэя он научился быть столь же благородным, как Гилберты, и столь же нежным и деликатным, как Рэли. Из этой компании мы пока ограничиваемся хозяином и владельцем, Хамфри Гилбертом, посвященным впоследствии в рыцари Елизаветой. Ведомый сценами своего детства к морю и к морским приключениям, а впоследствии, по мере того как его ум раскрывался, к изучению своей профессии научно, мы находим его, как только он был достаточно стар, чтобы думать за себя или заставить других слушать его, «исправляющим великие ошибки морских карт, чья общая вина — делать градус долготы в каждой широте одной общей величины»; изобретающим инструменты для взятия наблюдений, изучающим форму земли и убеждающим себя, что существует северо-западный проход, и изучающим потребности своей страны и открывающим средства для них в колонизации и расширенных рынках для домашних мануфактур, и настаивающим с такой громкостью на этих важных делах, что они достигли всевнимающих ушей Уолсингема и через Уолсингема были переданы Королеве. Гилберт был допрошен перед Королевским Величеством и Тайным Советом, запись о котором допросе он сам оставил нам в бумаге, которую он впоследствии составил, и странное это чтение. Самые восхитительные выводы стоят бок о бок с самыми дикими предположениями; и бесценные практические открытия, среди воображений, при которых вся наша любовь к нему не может помешать нам улыбаться; все это от начала до конца пропитано насквозь его врожденным благородством натуры.

Гомер и Аристотель призваны на службу, чтобы доказать, что океан огибает три старых континента, и Америка, следовательно, обязательно является островом. Гольфстрим, который он тщательно наблюдал, дополненный теорией primum mobile, призван продемонстрировать канал на север, соответствующий Магеллановым проливам на юге, он веря, в общем с почти каждым в свой день, что эти проливы были единственным выходом в Тихий океан, земля на юг будучи неразрывной до Полюса. Он пророчит рынок на Востоке для нашего мануфактурного полотна и ситцев:—

«Восточные люди высоко ценят оное, как явствует в Есфири, где выражена помпа великого Царя Индии Ахашвероша, который сочетал цветные одежды, которыми были убраны его дома и палатки, с золотом и серебром, как часть своего величайшего сокровища».

Эти и другие подобные аргументы были лучшим анализом, который сэр Хамфри мог предложить духа, который, как он чувствовал, работал в нем. Мы можем думать, что хотим о них. Но мы можем иметь только одну мысль о великих грандиозных словах, которыми завершается мемориал, и они одни объяснили бы любовь, которую Елизавета питала к нему:—

«Никогда, поэтому, не порицайте меня за то, что я берусь за любое похвальное и честное предприятие, ибо если через удовольствие или праздность мы покупаем позор, удовольствие исчезает, но позор остается навсегда.

«Дайте мне позволение, поэтому, без обиды, всегда жить и умереть в этом мнении: что он не достоин жить вовсе, кто, из страха или опасности смерти, избегает службы своей стране и своей собственной чести, видя, что смерть неизбежна, а слава добродетели бессмертна, посему в этом отношении routare vel lintere sperno».

Два путешествия, которые он предпринял на свой собственный счет, которые разрушили его состояние и потерпели неудачу, как они естественно могли, поскольку неэффективная помощь или мятеж подчиненных, или другие беспорядки, являются неизбежными условиями, при которых более или менее великие люди должны быть довольны видеть свои великие мысли изуродованными слабостью своих инструментов, не обескуражили его, и в июне 1583 года последний флот из пяти кораблей отплыл из порта Дартмут с комиссией от Королевы обнаружить и взять во владение от широты 45^0 до 50^0 северной широты — путешествие не мало примечательное, будучи посаженной в ходе его первой английской колонией к западу от Атлантики. Елизавета имела предчувствие, что она никогда не увидит его снова. Она послала ему драгоценность как последний знак своей милости, и она пожелала Рэли, чтобы его портрет был написан до того, как он уедет.

История путешествия была написана неким мистером Эдвардом Хейсом из Дартмута, одним из главных участников его, и как композиция она более примечательна изящным письмом, чем какой-либо очень похвальной мыслью у автора. Но натура сэра Хамфри просвечивает сквозь немощь его хрониста; и в конце, действительно, мистер Хейс сам покорен в лучший ум. Он потерял деньги из-за путешествия, и мы будем надеяться, что его высшая натура была только под временным затмением. Флот состоял (хорошо заметить корабли и размер их) из Delight, 120 тонн; барка Raleigh, 200 тонн (этот корабль дезертировал у Лэндс-Энда); Golden Hinde и Swallow, по 40 тонн каждый; и Squirrel, который назывался фрегатом, 10 тонн. Для непосвященных в такие дела мы можем добавить, что если на судне размером с последнее, член Яхт-клуба посчитал бы, что он заслужил бессмертие в дуб-руме, если бы он рискнул на пробег в глубине лета из Кауса на Нормандские острова.

«Мы были всего», говорит мистер Хейс, «260 человек, среди которых у нас был хороший выбор каждого факультета. Кроме того, для утешения наших собственных людей и соблазнения дикарей, мы были обеспечены музыкой в хорошем разнообразии, не опуская малейших игрушек, как моррис-танцоры, лошадки-качалки и майские причуды, чтобы радовать дикий народ».

Экспедиция достигла Ньюфаундленда без происшествий. Сент-Джонс был взят во владение, и колония оставлена там, и сэр Хамфри затем отправился исследовать вдоль американского побережья на юг; он сам делая всю работу в своем маленьком 10-тонном катере, служба будучи слишком опасной для больших судов, чтобы рисковать на ней. Одно из них осталось в Сент-Джонсе. Он теперь сопровождался только Delight и Golden Hinde, и эти двое, держась как можно ближе к берегу, как они осмеливались, он провел то, что оставалось от лета, исследуя каждый ручей и бухту, отмечая промеры, беря пеленги возможных гаваней и рискуя своей жизнью, как каждый час он был обязан рисковать ею в такой службе, в том, чтобы вести, как это было, отчаянную надежду в завоевании Нового Света. Как опасно это было, мы вскоре увидим. Это было к концу августа.

«Вечер был ясен и приятен, хотя не без знака шторма, который должен был последовать, и большую часть этой среды ночью, подобно лебедю, который поет перед своей смертью, они в Delight продолжали в звучании барабанов и труб и флейт, также дуя в корнеты и гобои, и в конце своего веселья оставили с битвой и звоном скорбных колоколов».

Два дня спустя пришел шторм; Delight ударился о банку и пошел ко дну на глазах у других судов, которые были неспособны оказать ему какую-либо помощь. Бумаги сэра Хамфри, среди прочих вещей, были все потеряны в нем; в то время считавшиеся им невосполнимым несчастьем. Но это было малое дело; он никогда не должен был нуждаться в них. Golden Hinde и Squirrel теперь остались одни из пяти кораблей. Провизия заканчивалась, и летний сезон закрывался. Оба экипажа были на коротком пайке; и с большим трудом сэр Хамфри был убежден удовлетвориться на данный момент тем, что он сделал, и лечь на курс в Англию.

«Так в субботу, во второй половине дня, 31 августа, мы изменили наш курс и вернулись обратно в Англию, в который самый момент, даже в повороте, прошел вдоль между нами и землей, которую мы теперь покидали, очень лев, по нашему кажущемуся, в форме, волосах и цвете; не плавающий по манере зверя движением своих ног, но скорее скользящий по воде всем своим телом, кроме его ног, в поле зрения, ни ныряющий под и снова поднимающийся, как манера есть китов, морских свиней и другой рыбы, но уверенно показывающий себя без прятания, несмотря на то, что мы представляли себя в открытом виде и жесте, чтобы изумить его. Так он прошел вдоль, поворачивая свою голову туда и сюда, зевая и разевая широко, с уродливой демонстрацией длинных зубов и сверкающих глаз; и чтобы сказать нам прощай, идя прямо против Hinde, он испустил ужасный голос, ревя и мыча, как делает лев, каковое зрелище мы все созерцали, насколько мы были способны различить оное, как люди, склонные удивляться каждой странной вещи. Какое мнение другие имели об оном, и главным образом сам Генерал, я воздерживаюсь передать. Но он принял это за Bonum Omen, радуясь, что он должен был воевать против такого врага, если это был дьявол».

Мы не сомневаемся, что он думал, что это был дьявол; люди в те дни верили действительно, что зло было больше, чем принцип или случайная необходимость, и что во всей их работе для Бога и для права они должны были сделать свой расчет, что им придется сражаться с дьяволом в его собственном лице. Но если мы должны назвать это суеверием, и если это был не дьявол в форме ревущего льва, а просто большой тюлень или морской лев, это более невинное суеверие — олицетворять столь реальную силу, и требуется более смелое сердце, чтобы восстать против него и бросить ему вызов в его живом ужасе, чем сублимировать его в философский принцип и забыть сражаться с ним, спекулируя на его происхождении и природе. Но чтобы следовать за храбрым сэром Хамфри, чья работа сражения с дьяволом была теперь закончена и который переходил к своей награде. 2 сентября Генерал пришел на борт Golden Hinde, «чтобы повеселиться с нами». Он сильно оплакивал потерю своих книг и бумаг; и мистер Хейс считал, что потеря рукописей не могла быть столь уж мучительной, и что должно было быть что-то позади, определенная золотая руда, например, которая погибла также — соображения, возможно, не особой ценности. Он был полон уверенности от того, что видел, и говорил со всей жадностью и теплотой о новой экспедиции на следующую весну. Апокрифические золотые рудники все еще занимали умы мистера Хейса и других, которые были убеждены, что сэр Хамфри скрывал от них некое подобное открытие, которое он тайно сделал, и они пытались сильно извлечь это из него. Они не могли сделать ничего, однако, из его странных ироничных ответов, и их печаль о катастрофе, которая последовала, печально смешана с разочарованием, что такой секрет должен был погибнуть. Сэр Хамфри, несомненно, видел Америку другими глазами, чем их, и золотые рудники богаче Калифорнии в ее огромных реках и саваннах.

«Оставляя исход этой доброй надежды (о золоте)», продолжает мистер Хейс, «Богу, который один знает истину о ней, я поспешу к концу этой трагедии, которая должна быть связана в лице нашего Генерала, и как это было Божьим постановлением над ним, даже так сильное убеждение его друзей не могло ничем помочь отвлечь его от его своевольного решения идти в своем фрегате; и когда он был умоляем капитаном, шкипером и другими, его доброжелателями в Hinde, не рисковать, это был его ответ — 'Я не покину мою маленькую компанию, идущую домой, с которой я прошел так много штормов и опасностей'».

Хотя, думает писатель, который неспособен понять такую высокую галантность, должно было быть что-то на его уме о том, что мир сказал бы о нем, «и это была скорее безрассудность, чем взвешенное решение предпочесть ветер тщетного отчета весу своей собственной жизни», за написание какового предложения мы будем верить, автор, либо в этом мире, либо в другом, уже до этого совершил должное покаяние и раскаялся в нем.

Две трети пути домой они встретили скверную погоду и ужасные моря, «ломающиеся коротко и пирамидально». Люди, которые всю свою жизнь «занимали море», никогда не видели его более возмутительным. «Мы имели также на нашем грот-рее явление маленького огня ночью, который моряки называют Кастор и Поллукс».

«Понедельник, девятый день сентября, во второй половине дня, фрегат был близок к тому, чтобы быть выброшенным, подавленный волнами, но в то время спасся, и давая знаки радости, Генерал, сидя на корме с книгой в руке, кричал нам в Hinde так часто, как мы приближались в пределах слышимости, 'Мы так же близки к небесам по морю, как по суше', повторяя ту же речь, хорошо подобающую солдату, решительному во Иисусе Христе, как я могу засвидетельствовать, что он был. В ту же понедельничную ночь, около двенадцати часов, или недолго спустя, фрегат будучи впереди нас в Golden Hinde, внезапно ее огни погасли, о чем как бы в момент мы потеряли вид; и вместе с тем наш вахтенный кричал, 'Генерал был выброшен', что было слишком правдой».

So stirbt ein Held. Это был прекрасный конец для смертного человека. Мы не назовем его печальным или трагическим, но героическим и возвышенным; и если наши глаза увлажняются, когда мы записываем это, это не от печали, а от радости и гордости.

«Так верно», заключает мистер Хейс (в некоторой степени поднимаясь над собой), «я рассказал эту историю, в которой некоторая искра добродетелей рыцаря, хотя он и погашен, может счастливо появиться; он оставаясь решительным к цели честной и благочестивой, как была эта, обнаружить, овладеть и привести к служению Богу и христианскому благочестию те отдаленные и языческие страны Америки. Такова бесконечная щедрость Бога, который из каждого зла извлекает добро, что плод может вырасти со временем нашего путешествия в этих Северо-Западных землях (как разве он не вырос?), и кресты, суматохи и страдания, как в подготовке, так и в исполнении путешествия, исправили невоздержанные настроения, которые прежде мы отмечали быть в этом джентльмене, и сделали безвкусными и менее восхитительными его другие многообразные добродетели.

«Так как он был очищен и сделан ближе к образу Бога, так было угодно Божественной воле возобновить его к Себе, куда как его, так и каждый другой высокий и благородный ум всегда стремились».

Таков был сэр Хамфри Гилберт; мы знаем лишь немного больше о нем, и мы можем только предполагать, что он был все еще в расцвете своих лет, когда Атлантика поглотила его. Подобно отблеску пейзажа, освещенного внезапно на момент молнией, эти несколько сцен вспыхивают вниз к нам сквозь столетия; но какая жизнь должна была быть той, которой это было заключение! Он был одним из расы, которая перестала быть. Мы оглядываемся вокруг них, и мы можем едва поверить, что та же кровь течет в наших жилах. Храбрыми мы можем все еще быть, и сильными, возможно, как они, но высокая моральная грация, которая сделала храбрость и силу столь красивыми, ушла от нас навсегда.

Наше пространство печально ограничено для исторической портретной живописи; но мы должны найти место для другого из той компании Гринуэя, чья натура была столь же прекрасна, как у Гилберта, и который интеллектуально был более щедро одарен. Последний утонул в 1583 году. В 1585 году Джон Дэвис покинул Дартмут в своем первом путешествии в Полярные моря; и дважды впоследствии он ездил снова, рискуя в маленьких плохо оснащенных судах тридцати или сорока тонн в самые опасные моря. Эти путешествия были столь же примечательны своим успехом, как и дерзостью, с которой они были выполнены, и эпитафия Дэвиса написана на карте мира, где его имя все еще остается, чтобы увековечить его открытия. Храбрый, как он был, он отличается особой и изысканной сладостью натуры, которая, из многих маленьких фактов его жизни, кажется, затронула каждого, с кем он входил в контакт, в замечательной степени. Мы находим людей, ради любви к мастеру Дэвису, оставляющих свои очаги, чтобы плыть с ним, без другой надежды или побуждения; и серебряные пули были отлиты, чтобы застрелить его в мятеже; жесткие грубые натуры мятежников будучи устрашены чем-то в его осанке, что не было похоже на таковую обычного человека. Он написал отчет об одном из своих северных путешествий сам; одном из тех, кстати, которые Общество Хаклюйта изуродовало; и есть воображаемая красота в нем, и богатое изящество выражения, которое есть истинная естественная поэзия, вызванная в нем первым видом странных земель и вещей и людей.

Чтобы показать, кем он был, мы предпочли бы, если возможно, взять историю его экспедиции в Южные моря, в которой, при обстоятельствах исключительной трудности, он был покинут Кэндишем, под началом которого он плыл; и после невообразимых испытаний, от голода, мятежа и шторма, в конечном счете спас себя и свой корабль, и тех из экипажа, кто решил подчиниться его приказам. Но это длинная история, и она не допустит быть изуродованной. Как пример материала, из которого она была составлена, он бежал обратно в черную ночь в штормовой ветер через Магелланов пролив, по карте, которую он сделал глазом при прохождении вверх. Его якоря были потеряны или сломаны; канаты были порваны. Он не мог остановить корабль; не было ничего для этого, кроме как бежать, и он провел ее в безопасности через канал, часто не три мили шириной, шестьдесят миль от конца до конца, и извивающийся, как изгибы реки. На данный момент, однако, мы вынуждены довольствоваться несколькими набросками из северо-западных путешествий. Вот один, например, который показывает, как англичанин мог иметь дело с индейцами. Дэвис высадился в проливе Гилберта и поднялся вверх по стране, исследуя. По возвращении он нашел свой экипаж громким в жалобах на воровские склонности туземцев и настойчивым в том, чтобы сделать пример из некоторых из них. В следующий раз он выстрелил в них из пушки холостым патроном; но их натура была все еще слишком сильна для них.

«Видя железо», говорит он, «они могли ни в коем случае удержаться от воровства; что, когда я заметил, это лишь дало мне повод для смеха, чтобы увидеть их простоту, и я пожелал, чтобы с ними не обращались сурово, но чтобы наша компания была более усердной, чтобы хранить свои вещи, полагая, что очень трудно за столь короткое время заставить их узнать свои злые дела».

Своим собственным способом, однако, он воспользовался возможностью преподать им урок более здорового рода, чем тот, который мог быть дан порохом и пулями. Как и остальные его соотечественники, он верил, что дикие индейцы в своем идолопоклонстве были поклонниками дьявола. «Они ведьмы», говорит он; «они имеют изображения в большом количестве и используют многие виды колдовства». И эти колдовства они пытались в одном случае привести в действие против него и его экипажа.

«Будучи на берегу в 4-й день июля, один из них произнес длинную орацию, а затем разжег огонь, в который со многими странными словами и жестами он положил различные вещи, которые мы предполагали быть жертвой. Я сам и некоторые из моей компании стояли рядом, они желали нас пойти в дым. Я желал их пойти в дым, чего они ни в коем случае не хотели делать. Я затем взял одного из них и толкнул его в дым, и пожелал одному из моей компании растоптать огонь и отшвырнуть его в море, что было сделано, чтобы показать им, что мы презираем их колдовство».

Это очень английская история — в точности то, что сделал бы современный англичанин; только, возможно, не веря, что был какой-либо реальный дьявол в этом деле, что делает разницу. Однако, реальный или не реальный, после того как он увидел, как он терпеливо сносил такую обиду, мы будем надеяться, бедный гренландец имел меньше уважения к дьяволу, чем прежде.

Покинув пролив Гилберта, Дэвис отправился на северо-запад и в широте 63^0 наткнулся на барьер льда, вдоль которого он шел тринадцать дней, не находя прохода. Сам вид айсберга был нов для всего его экипажа; и канаты и ванты, хотя это было в середине лета, становясь охваченными льдом,—

«Люди начали становиться больными и малодушными — после чего, очень упорядоченно, с хорошим благоразумием, они умоляли меня позаботиться о безопасности моей собственной жизни, так же как о сохранении их; и что я не должен, через чрезмерную смелость, оставить их вдов и детей-сирот, чтобы давать мне горькие проклятия.

«После чего, ища совета у Бога, было угодно Его Божественному Величеству тронуть мое сердце преследовать то, что я надеюсь, будет к Его славе и к удовлетворению каждого христианского ума».

У него было два судна, одно некоторого груза, другое пинас в тридцать тонн. Результатом совета, который он искал, было то, что он передал свое собственное большое судно тем, кто желал вернуться, и сам «думая, что лучше умереть с честью, чем вернуться с позором», пошел дальше, с такими добровольцами, которые хотели следовать за ним, в бедном дырявом катере, вверх по морю, теперь называемому проливом Дэвиса, в ознаменование того приключения, на 4^0 севернее самой дальней известной точки, среди штормов и айсбергов, которыми долгие дни и сумеречные ночи только спасли его от уничтожения, и, идя обратно вдоль американского берега, открыл пролив Гудзона, предполагавшийся тогда быть долгожданным входом в Тихий океан. Этот подвиг привлек внимание Уолсингема, и им Дэвис был представлен Берли, «который был также доволен показать ему большое поощрение». Если бы либо эти государственные деятели, либо Елизавета были на двадцать лет моложе, его имя заполнило бы большее пространство в истории, чем маленький уголок карты мира; но если он был использован вовсе в последние годы века, никакой vates sacer не был найден, чтобы прославить его работу, и никакой ключ не оставлен, чтобы вести нас. Он исчезает; облако падает на него. Он известен тем, что командовал торговыми судами в Восточных морях и возвращался пять раз из Индии. Но детали все потеряны, и случай только раздвинул облака на момент, чтобы показать нам печальный закат, с которым он, тоже, ушел вниз на море.