«Ephemera Critica: Простая правда о современной литературе»

Затем идут филологи. Они владеют полем. Все доходы, поддерживающие кафедры языка и литературы, являются их монополией. Они упорно сопротивлялись всем попыткам со стороны того, что можно назвать либеральной партией, посягнуть на их владения. В их глазах университеты — это просто питомники для эзотерических специалистов, и разговоры о том, чтобы связать их с национальной жизнью, в их оценке — просто ханжество. Их отношение к литературе в целом точно такое же, как отношение классической партии к нашей собственной литературе; они рассматривают ее просто как заботу литераторов, журналистов, дилетантов и лекторов по расширению образования. Шестнадцать лет назад они сорвали попытку создать кафедру английской литературы, преобразовав ее в кафедру языка и обеспечив ее для себя. Впоследствии они попытались дополнить то, что сделали, созданием Школы языка по образцу трипоса средневековых и современных языков в Кембридже. Они были побеждены коалицией классической партии, либералов, о которых мы только что говорили, и третьей партии, которая настаивала на компромиссе между филологией и литературой. Возродив эту схему, они, приняв модификации сторонников компромисса, только что преуспели в том, чтобы добиться ее принятия. Новая Школа английского языка и литературы — результат этого компромисса.

Теперь не будет оспариваться, что если университеты должны, в интересах либеральной культуры, адекватно обеспечивать обучение литературе, они должны также, в интересах науки, адекватно обеспечивать обучение филологии. Это отрасль знаний огромной важности. Она является и должна быть особой заботой университетов, и ничто не могло бы быть более унизительным для университета, чем недостаток в таком изучении. Но это изучение само по себе. Как наука, она не имеет связи с литературой. Действительно, инстинкты и способности, которые отделяют темперамент математика от темперамента поэта, не более радикальны и существенны, чем инстинкты и способности, которые отделяют сочувствующего исследователя филологии от сочувствующего исследователя литературы. Но никакая наука не разрешается легче в псевдонауку, и именно в этой вырожденной форме она стала связана с литературой и была во все времена мишенью острот и литераторов. Ничто, кроме анархии, не может возникнуть, пока этот взаимно унизительный союз не будет расторгнут. Он был навязан филологам компромиссом, о котором упоминалось. Пусть они будут свободны расторгнуть его. Пусть «pia vota» профессора Макса Мюллера исполнятся, и у Оксфорда будет своя Школа филологии. То, что такая Школа должна быть создана, желательно по трем причинам. Во-первых, это определило бы то, что в настоящее время является расплывчатым и неопределенным, — сферу и функции филологии. Во-вторых, это поставило бы это изучение на надлежащую основу, и, поставив его на надлежащую основу, это не только продемонстрировало бы его связь с другими исследованиями, но и позволило бы ему полностью осуществить то, на что оно способно. В-третьих, это могло бы, и вероятно, сделало бы что-то, чтобы избавить Оксфорд от позора отставания от остального ученого мира в этой отрасли науки. Школа, вероятно, не привлекла бы много студентов, ибо филология, в отличие от литературы, никогда не сможет привлечь более чем небольшое меньшинство. Если бы, следовательно, выбор стоял между учреждением Школы филологии и Школы литературы, не может быть сомнений, что должно иметь приоритет. Но такого выбора не предлагается. Если филологи не были достаточно сильны, чтобы отказаться от компромисса, они достаточно сильны, чтобы подавить любую попытку опередить их.

Давайте теперь обратимся к устройству Школы, которая стала результатом этой договоренности и которая уполномочит университет присуждать, не, заметьте, обычную, а почетную степень по английскому языку и литературе. Ниже приведены правила. Предметов для экзамена четыре. 1. Части английских авторов. 2. История английского языка. 3. История английской литературы. 4. В случае тех кандидатов, которые претендуют на место в первом или втором классе, специальный предмет по языку или литературе. Указанные части авторов следующие: «Беовульф», тексты, напечатанные в «Англосаксонской хрестоматии» Суита, «Король Хорн», «Хавелок»; Лоуренс Минот, «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь». Из «Кентерберийских рассказов» Чосера: «Пролог», «Рассказ Рыцаря», «Рассказ Юриста», «Рассказ Настоятельницы», «Сэр Топас», «Рассказ Монаха», «Рассказ Монахини-священника», «Рассказ Продавца индульгенций», «Рассказ Клерка», «Рассказ Сквайра», «Рассказ Второй Монахини», «Рассказ Каноника-йомена». Далее идут «Пролог» и первые семь пассажей (текст B) «Видения о Петре Пахаре». Затем идут избранные пьесы Шекспира, выбранные, по-видимому, наугад: «Бесплодные усилия любви», «Ромео и Джульетта», «Ричард Второй», «Двенадцатая ночь», «Юлий Цезарь», «Зимняя сказка», «Король Лир». Затем у нас есть следующая необычайная мешанина:—

«Опыты» Бэкона.

Мильтон, со специальным изучением «Потерянного рая» и «Ареопагитики».

«Рассуждение об эпической поэзии» Драйдена (sic).

«Сатиры и послания» Поупа.

«Жизнеописания поэтов» Джонсона — жизнеописания поэтов XVIII века.

«Гражданин мира» Голдсмита.

«Мысли о нынешних недовольствах» Бёрка.

«Лирические баллады» (Вордсворт и Кольридж), «Адонаис» Шелли. [3]

Вторая часть экзамена будет по истории английского языка. «Кандидаты будут экзаменоваться по готскому языку (Евангелие от Марка) и по переводу с древнеанглийских и среднеанглийских авторов, специально не предложенных».

За этим последует история английской литературы, к которой к правилам добавлена следующая странная оговорка: «экзамен будет включать историю критики и стиля в прозе и стихах». Последними идут специальные предметы, предназначенные для «тех, кто претендует на место в первом или втором классе». Шесть из них состоят из определенных предписанных периодов английской литературы. Другие предметы следующие:—

(1) Древнеанглийский язык и литература до 1150 г. н.э.

(2) Среднеанглийский язык и литература, 1150–1400 гг. н.э.

(3) Старофранцузская филология с особым вниманием к англо-нормандскому французскому, вместе со специальным изучением следующих текстов: «Computus» Филиппа де Тана, «Путешествие святого Брендана», «Песнь о Дермоте и графе», «Нравоучительные рассказы» Николя Бозона.

(4) Скандинавская филология, с особым вниманием к исландскому языку, вместе со специальным изучением следующих текстов: «Видение Гюльви», «Сага о людях из Лососьей долины», «Сага о Гуннлауге Змеином Языке».

(5) Французская литература до 1400 г. н.э. в ее отношении к английской литературе.

(6) Итальянская литература, влияющая на английскую до смерти Мильтона.

(7) Немецкая литература с 1500 г. н.э. до смерти Гёте в ее отношении к английской литературе.

(8) История шотландской поэзии.

Такова схема, которая в сочетании с аналогичной схемой в Кембридже будет снабжать Англию и колонии их литературными профессорами. Давайте рассмотрим ее подробно. Первое, что нас поражает, — это контраст между компетентностью и суждением, проявленными при организации филологической части курса, и путаницей, неадекватностью и поверхностностью, столь заметными в литературной части. Ничто не могло бы быть более удовлетворительным, чем положения, сделанные для изучения языка. Они, очевидно, являются работой законодателей, которые знали, что делали, и которые, если бы не препятствующие требования положений для литературы, перешли бы к надстройке, достойной фундамента. Студент, который, помимо овладения предписанными работами на готском, англосаксонском и среднеанглийском языках, компетентен переводить и комментировать неподготовленные отрывки из этих диалектов, безусловно, заложил фундамент прочной учености в важной области филологии. В том факте, что то, что должным образом относится к его изучению, было перенесено в предметы, из которых у него есть только выбор выбрать один, мы имеем прискорбную иллюстрацию последствий компромисса, навязанного филологам. Если бы для литературной части учебного плана кандидат мог заменить первые четыре специальных предмета, он завершил бы вполне удовлетворительный курс филологии, по крайней мере, в том, что касается тевтонских и романских языков.

Но перейдем от того, что касается филологии, к тому, что касается литературы. Теперь, рассматривая этот момент, необходимо помнить, что мы имеем дело не с правилами какого-либо подчиненного учреждения или учебного плана, с провинциальными университетами и семинариями, или со схемами обучения, в которых литература является лишь одним из многих предметов. Мы имеем дело с выпускной Школой с отличием в Оксфорде, с правилами, которые неизбежно станут прецедентом и моделью везде, где будет организовано изучение английской литературы в Великобритании. Мы имеем дело со школой, которая должна обучать тех, кто должен обучать страну. Ничто, следовательно, не могло бы быть более катастрофичным, чем необоснованность и недостаточность в положениях такого учреждения, ничто более прискорбным, чем то, что оно дает поддержку и авторитет ошибкам и неадекватности. Не будет преувеличением сказать, что если бы эта схема была разработана с прямой целью снижения уровня литературного преподавания и увековечения всего худшего в нынешних системах, она вряд ли могла бы быть лучше приспособлена для своей цели. Не останавливаясь на второстепенных дефектах, она полностью отделяет изучение нашей собственной литературы от изучения древних классических литератур. Она не требует знания ни одной из континентальных литератур. Она абсолютно игнорирует высшую критику. Сокращая литературу до самых узких границ, ее выбор книг для специального изучения достоин армейского экзамена. В той жалкой мешанине, в которой «Гражданин мира» Голдсмита соседствует с «Адонаисом» Шелли и «Мыслями о нынешних недовольствах» Бёрка, «Лирическими балладами» Вордсворта и Кольриджа, не делается никакой попытки различить произведения, которые являются репрезентативными, критически ли для работ конкретных авторов или исторически для конкретных эпох, и произведения, которые не имеют такого значения, в то время как многие из наиболее важных отделов нашей прозаической литературы не представлены. И это еще не все. Она предоставляет все возможности для зубрежки. Она приспособлена проверять только то, что может быть механически приобретено и механически передано, что может быть перелито из лекций в тетради, а из тетрадей в экзаменационные листы. Исходя из предположения, что литературное образование — это просто приобретение позитивного знания, она не требует и не поощряет, как это могло бы сделать предписание эссе или диссертации, или даже «тест на вкус», никаких более тонких качеств литературной культуры, таких, например, как чувство стиля, здравое суждение, хороший вкус, прикосновение ученого. Мы можем заверить этих законодателей, и мы говорим со знанием дела, что, если отбросить филологическую часть этого учебного плана, которая, насколько она идет, достаточно солидна, опытный зубрила примерно за три месяца снабдил бы проницательного юношу всем, что необходимо для получения диплома в этой школе.

Но перейдем к деталям. Представьте себе квалификацию интерпретатора и критика английской литературы, выпускника с отличием по своему предмету, чье образование строилось на гипотезе, что ему не нужно иметь никакого знакомства с классиками Греции и Рима. Стал бы какой-нибудь компетентный ученый отрицать, что история английской литературы в ее зрелом выражении — это не что иное, как история модификаций родного гения и характеристик под влиянием классики, что развитие и особенности нашей эпической, драматической, элегической, дидактической, пасторальной, большей части нашей лирической, нашей сатиры и других видов нашей поэзии исторически непонятны без обращения к древней классической литературе? Что то, что верно для нашей поэзии, верно для нашей критики, для нашего красноречия, священного и светского, для нашей диалектической и эпистолярной литературы, для нашего исторического сочинения, короче говоря, для большей части наших национальных шедевров в прозе? Что, действительно, литература Греции была для литературы Рима, литературы Греции и Рима были для нашей. [4]

Именно влияние Эсхила, Софокла, Еврипида, Менандра, Дифила превратило «Ludi Scenici» и ателланы в трагедии Энния и Пакувия и комедии Плавта и Теренция. Именно влияние римской драмы и драмы, смоделированной по римскому образцу, превратило, по крайней мере, что касается структуры и стиля, наши столь же грубые родные эксперименты в трагедии и комедии Шекспира. По эпосам Греции были смоделированы эпосы Рима, а по эпосам Греции и Рима смоделированы наши собственные великие эпосы. Из нашей элегической поэзии, если использовать этот термин в его обычном смысле, одна часть в значительной степени обязана Феокриту, Мосху и Вергилию, а другая — Катуллу и Овидию. Почти вся наша дидактическая поэзия смоделирована по дидактической поэзии Рима. Феокрит и Вергилий предоставили архетипы для наших эклог и пасторалей. Одна важная ветвь нашей лирической поэзии берет начало непосредственно от Пиндара, другая важная ветвь — непосредственно от Горация, третья — непосредственно от хоровых од аттических драматургов и Сенеки. Наша героическая сатира, от Холла до лорда Литтона, — это просто аналог — часто, действительно, просто имитация — римской сатиры. И если это верно для нашей сатиры, это в равной степени верно для нашей лучшей этической поэзии. Послания, которые занимают так много места в поэтической литературе XVII и XVIII веков, ведут свое происхождение от посланий Горация. «Героидам» Овидия мы обязаны целым рядом важных поэм от Дрейтона до Которна. Греческая антология и Марциал предоставили архетипы наших эпиграмм и эпитафий. То же самое и с нашей прозой. История английского красноречия начинается с того момента, когда римские классики сформировали и окрасили наш стиль, когда периодическая проза была смоделирована по Цицерону и Ливию, когда аналитическая проза была смоделирована по Саллюстию, Сенеке и Тациту. За исключением художественной литературы, нет ни одной важной отрасли нашего прозаического сочинения, развитие и характеристики которой были бы исторически понятны без обращения к древним. Насколько радикально неадекватным должно быть любое изучение принципов критики, которое не имеет отношения к критическим работам греческих и римских писателей, очевидно. Но не только в прослеживании развития и объяснении особенностей в целом нашей прозы и нашей поэзии компетентная классическая ученость является незаменимой. Разве не общеизвестно, что в каждом поколении, от Спенсера до Теннисона, от Мора до Фруда, наши ведущие поэты и прозаики были, за очень немногими исключениями, людьми, воспитанными на классической литературе и пропитанными ее влиянием? Многие целые шедевры, многое, а в некоторых случаях и большая часть других шедевров, особенно в нашей поэзии, просто непонятны — мы говорим, конечно, о серьезных критических студентах — за исключением классических ученых. Возьмите, например, «Королеву фей» и «Гимны» Спенсера, «Потерянный рай», «Комус», «Лисиду» и «Самсона-борца» Мильтона, сатиры Поупа, две великие оды Грея, оды Коллинза «Страху» и «Страстям», великую «Оду» Вордсворта и его «Лаодамию», «Адонаис» и «Освобожденного Прометея» Шелли, «Эллины» Лэндора, большую часть поэзии Теннисона, Браунинга и Мэтью Арнольда. Действительно, было бы столь же нелепо пытаться проводить какое-либо критическое изучение нашей литературы без обращения к древним, как для человека — выдавать себя за интерпретатора римской литературы без обращения к греческой.

И эффект этого отделения изучения древних классиков от изучения нашей собственной литературы написан крупными буквами во всей области образования, в обучении, даваемом в школах и институтах, в монографиях, руководствах и «изданиях», которые извергаются из схоластических издательств. В одном из самых популярных руководств, находящихся сейчас в обращении, автор серьезно говорит нам, что «пасторальное имя Лисиды было выбрано Мильтоном, чтобы обозначить чистоту характера», добавляя: «у Феокрита козел назывался λευκιτας за свою белизну», что Комус, «пьяница человеческой крови», пировал во дворце Агамемнона. [5] Другой автор путает «хоры» у Шекспира с хорами греческих пьес. Третий, комментируя символизм плюща в венке поэта, говорит нам, что это указывает на «постоянство». [6] Нет ничего более обычного, чем находить подробные критические комментарии к «Королеве фей» без малейшего упоминания о ее связи с «Этикой» Аристотеля, и к великой «Оде» Вордсворта без какого-либо упоминания о Платоне. Но таково доверие, возлагаемое на профессора Эрла и его теорию, и так решительно настроены законодатели новой Школы исключить всякую связь с классической литературой, что она не допускается даже в качестве специального предмета. Кандидат имеет, как мы видели, возможность изучать влияние, оказанное на древнеанглийскую литературу французской, а на более позднюю литературу — итальянской и немецкой; но единственное, что он не имеет возможности изучать, — это влияние, оказанное на нее литературами Греции и Рима. Некоторые из наших читателей могут помнить, что несколько лет назад был сделан публичный призыв к выражению мнения по вопросу об объединении изучения наших собственных классиков и классиков древности. Были получены мнения от многих самых выдающихся людей Англии. Они были почти единодушны не только в поддержке объединения, но и в осуждении разделения. Так писал мистер Гладстон, кардинал Мэннинг, профессор Джоуэтт, Мэтью Арнольд, лорд Литтон, мистер Джон Морли, Уолтер Пейтер, Аддингтон Саймондс; так писали архиепископ Кентерберийский и епископ Лондонский, ректор Линкольна, президент Магдален-колледжа, ректор колледжа Всех Душ и многие другие. Мы можем добавить также — ибо теперь мы вольны заявить об этом публично, — что это было решительно мнением Роберта Браунинга. Мы не можем, конечно, цитировать эти мнения in extenso [7], и мнения покойного профессора Джоуэтта и части мнения мистера Джона Морли должно быть достаточно.

Я столь же твердо придерживаюсь мнения, что в Школе с отличием по английской литературе или современной литературе предмет не должен быть отделен от классической литературы, как и мнения, что английская литература должна занимать место в нашем учебном плане.

Так пишет профессор Джоуэтт.

Мне кажется столь же невозможным эффективно изучать английскую литературу, кроме как в тесной связи с классикой, как невозможно было бы понять значимость средневековых или современных институтов без обращения к политическим творениям Греции и Рима. Я был бы очень огорчен, увидев, что изучение греческих и латинских писателей вытеснено или отрезано от изучения нашей собственной литературы.

Так пишет мистер Джон Морли.

Но профессор англосаксонского языка и его друзья, как мы видели, думают иначе и, к несчастью для интересов словесности и образования, убедили Оксфорд думать так же. Мы намеренно говорим: интересов словесности и образования. Ибо прецедент исключения из Школы «литературы», причем в главном центре и питомнике либеральной культуры, литератур Греции и Рима не может не быть пагубным для жизненности и влияния древних классиков; и, как справедливо заметил Фруд, и национальный вкус, и тон национального интеллекта серьезно пострадали бы, если бы они потеряли свой авторитет. Реакция против филологического изучения, которая началась в последние десять лет, дала им новую жизнь. Но дух времени против них; у них есть соперники в языках, которые гораздо легче приобрести; они не находятся и никогда не могут быть в контакте с массами. Пусть они станут отделенными от наших учебных планов по литературе, и они перестанут быть влиятельными. Они перестанут изучаться серьезно, перестанут изучаться даже в оригинале, за исключением простых ученых.

Другой абсурд, не менее чудовищный, в этих правилах — отсутствие всякого положения об обучении принципам критики. Существует, правда, бессмысленная оговорка о том, что история критики и стиля в стихах и прозе включена в экзамен; но поскольку ничего не конкретизировано и поскольку ни одна работа по критике, за исключением «Рассуждения об эпической поэзии» Драйдена и «Жизнеописаний» (поэтов XVIII века) Джонсона [8], не включена в книги, предписанные для специального изучения, ясно, что этот важный предмет не имеет места. Почему этим законодателям не пришло в голову заменить, скажем, «Гражданина мира» Голдсмита и «Мысли о нынешних недовольствах» Бёрка какой-нибудь работой, которая по крайней мере открыла бы глаза будущим литературным профессорам на существование философской критики, — это, безусловно, странно. Если бы они предписали избранные эссе Юма и «Совет автору» Шефтсбери, или «Философию риторики» Кэмпбелла, или «Трактат о возвышенном и прекрасном» Бёрка, или даже критические части «Biographia Literaria» Кольриджа с двумя эссе Вордсворта, это было бы хоть что-то. Но правда в том, что, поскольку они исключили, за исключением факультативных предметов, все литературы, кроме английской, один абсурд вовлек их в другой. Курс литературного образования наших будущих профессоров, исходящий из принципа, что им не нужно знать никакого языка, кроме готского и англосаксонского, сделал необходимым исключение всех великих шедевров критической литературы. Поскольку предполагается, что они не знают греческого, они не могут иметь серьезного обучения по таким работам, как «Поэтика» и «Риторика» Аристотеля, и «Трактат о возвышенном». Поскольку предполагается, что они не знают латыни, они не могут иметь обучения по римской критике. По тому же принципу такие работы, как «Лаокоон» и «Гамбургская драматургия» Лессинга, эстетические письма и эссе Шиллера, лекции Вильмена и эссе Сент-Бёва, не могут найти места в их учебном плане. И так получается, что «Рассуждение об эпической поэзии» Драйдена и «Жизнеописания поэтов XVIII века» Джонсона представляют — proh pudor! — курс критики.

Теперь не будет преувеличением сказать, что для такого университета, как Оксфорд, присуждать почетную степень по английской литературе студенту, которому никогда не нужно было читать ни строчки из работ, на которые мы ссылались, — это значит санкционировать не просто поверхностность, а чистой воды обман. Как может преподаватель адекватно справиться даже с предметом, который эти правила претендуют включать — историю критики, — если ему не нужно иметь никакого знакомства с «Поэтикой» и «Риторикой», «Трактатом о возвышенном» и «Наставлениями оратору»? Как мог бы преподаватель быть компетентным толкователем и критиком шедевров нашей литературы, не получив надлежащей критической подготовки, и как он мог бы претендовать на такую подготовку, когда все лучшее в критике было прямо исключено из его образования?

Можно возразить, что он сам восполнил бы эти пробелы, что изучение нашей собственной литературы естественно привело бы его к изучению других литератур, что разумное любопытство, амбиции или чувство стыда побудили бы его добровольно и собственными усилиями дополнить то, что ему было нужно в его профессии. В некоторых случаях это, несомненно, было бы так. В подавляющем большинстве случаев такое предположение противоречило бы всякой аналогии. Как общее правило, высокая почетная степень по любому предмету, представленному в университетах, является окончательной. Она заводит человека на всю жизнь. Она определяет, фиксирует и окрашивает его методы, его взгляды, его тон во всем, что относится к предмету, по которому он получил диплом. Если он выбирает преподавание в качестве профессии, у него нет стимула исправлять, изменять или даже существенно добавлять к тому, что было ему передано, ибо его академическая репутация сделана, и обеспечена комфортная независимость. Очень многим людям, которые идут в университеты с намерением следовать преподаванию как профессии, высокая степень — это просто инвестиция, и единственный инстинкт в них, который не совсем банален, — это добросовестная тщательность, с которой они передают то, чему их учили. Ничто, следовательно, не является более важным для образования, чем прочное устройство Школ с отличием в Оксфорде и Кембридже, и ничто не могло бы быть более катастрофичным, чем терпимость в этих Школах к неадекватным стандартам и к явно ошибочным теориям обучения.

Но вернемся к правилам. Нелепая несоразмерность между охваченным материалом и работой, требуемой в различных «специальных предметах», открытых для выбора кандидатов, по-видимому, указывает либо на то, что регуляторы очень неадекватно информированы по этим предметам, либо на то, что разделенные советы привели к установлению очень разных стандартов требований. Сравните, например, что требуется соответственно в таких предметах, как «Английская литература между 1700 и 1745 годами» и «История шотландской поэзии». Да ведь компетентное знание истории шотландской поэзии только в XV веке было бы более чем эквивалентно первому предмету. Не менее абсурдно предписание «Английской литературы между 1745 и 1797 годами» в качестве альтернативы «Английской литературе между 1558 и 1637 годами». Предписание таких «специальных предметов», как влияние, оказанное на нашу литературу литературами Италии, Германии и Франции, — один из немногих шагов в мудром направлении, заметных в этих правилах; но, поскольку ни один студент не волен брать более одного из них или обязан брать какой-либо из них вообще, их включение никоим образом не влияет на устройство Школы. Компетентное литературное образование не очень продвигается тем, что студенту предлагается изучить, как на нашу литературу повлияла одна из пяти литератур, которые на нее повлияли. Поскольку, кроме того, целостность цепи зависит от ее самого слабого звена, так и эффективность экзаменационных тестов в их применении к чисто факультативным предметам зависит от того предмета в списке, который требует наименьшего труда. Кандидат, который может «получить отлично» по «Английской литературе между 1700 и 1745 годами» или между 1745 и 1797 годами, будет слишком мудр, чтобы пытаться «получить отлично» по предметам, которые потребуют втрое больше времени и труда для освоения. Вероятно ли, что кандидаты, стремящиеся, естественно, из менее возвышенных побуждений, чем любовь к литературе ради нее самой, получить почетную степень, будут, после трудоемкого приобретения англосаксонского и среднеанглийского языков, которые являются обязательными, добровольно специализироваться на предмете, требующем знания итальянского и немецкого языков, когда им открыт путь выбрать в качестве своего специального предмета «Древнеанглийский язык и литература до 1150 года»?

Статут, разрешающий основание этой Школы, гласит, что в ее учебном плане и экзаменах «равный вес» должен, «насколько это возможно, придаваться языку и литературе, при условии, однако, что кандидаты, которые предлагают специальные предметы, вольны выбирать предметы, связанные либо с языком, либо с литературой, либо с тем и другим». Было бы интересно узнать, что это значит. Если под «равным весом» подразумевается равенство в пропорциях того, что предписано для изучения литературы, и того, что предписано для изучения языка, то положение сводится на нет самим устройством курса. Полагать, что история английской литературы и специальное изучение нескольких конкретных работ, таких как «Адонаис» Шелли, «Нынешние недовольства» Бёрка и «Лирические баллады», эквивалентны истории английского языка, Евангелию от Марка на готском, «Беовульфу» и тому отрывков на англосаксонском, «Королю Хорну», «Хавелоку», «Сэру Гавейну» и прологу и семи пассажам «Видения о Петре Пахаре» на среднеанглийском, — это явно абсурдно. Если под «равным весом» подразумевается, что экзаменатор должен присваивать равные баллы кандидатам, которые отличились в литературе, и кандидатам, которые отличились в языке, это влечет за собой грубую несправедливость. Ибо в то время как у последних есть все возможности для демонстрации знаний и компетентности, у первых их нет. Если у студента есть литературные вкусы и симпатии, если он знаком с классикой, если, привлеченный тем, что является лучшим не только в нашей, но и в других современных литературах, он предавался их изучению, если он сделал себя хорошим критиком и приобрел хороший стиль, какой шанс у него есть воздать должное своим знаниям и достижениям? Но если имеется в виду, что «равный вес» будет придан не литературным достоинствам, рассматриваемым так, как их рассматривали бы Сент-Бёв и Мэтью Арнольд, а рассматриваемым в отношении к стандарту, указанному правилами Школы, тогда у филологов были бы справедливые причины для жалоб.

Поскольку устройство этой Школы все еще открыто для поправок, остается благочестиво надеяться, что Оксфорд найдет способ пересмотреть вопрос, столь серьезно затрагивающий интересы образования и культуры. Еще не поздно ни исправить то, что было сделано, ни разработать средство. Пусть будет помниться, что существует существенное различие между тем, что должно составлять Школу с отличием, и тем, что должно составлять Школу для обычных студентов, между тем, что должно обучать тех, кто должен обучать других, и тем, что не гарантирует ничего, кроме поверхностных знаний. Нынешнее учреждение можно было бы реформировать двумя способами. Сократив филологическую часть своих положений до уровня литературной части, его можно было бы, с небольшим дальнейшим упрощением, превратить в отличную Школу для обычных студентов, которая удовлетворила бы реальную потребность. Устранив литературную часть и пропорционально добавив к филологической, его можно было бы преобразовать в совершенно удовлетворительную Школу с отличием по современным языкам. Но никакая модификация не могла бы превратить ее в Школу с отличием по английской литературе, соответствующим образом адекватную, по той простой причине, что изучение английской литературы не может быть изолировано от изучения тех литератур, с которыми она неразрывно связана. Абсурдность предположения, что исследователь филологии мог бы отделить один язык или диалект от группы, к которой он принадлежит, что он мог бы изолировать англосаксонский от готского, или среднеанглийский от англосаксонского, кельтский кимвров от кельтского гэлов, не больше, чем предположение, что изучение нашей литературы может быть отделено от изучения тех литератур, которые стоят в точно таком же отношении к ней, как один из этих диалектов стоит к другим в той же группе.

Если законодатели этой Школы отказываются реформировать её, то долг Оксфорда — долг, который он обязан исполнить как перед образованием, так и перед собственной честью, — противодействовать тому вреду, который это учреждение неизбежно причинит, снижая по всей Англии и её колониям общий уровень гуманитарного образования и изучения предметов в их наиболее важной части. Пусть Оксфорд противопоставит той толпе несовершенно и ошибочно подготовленных преподавателей, которых это учреждение выпустит в сферу образования, по крайней мере, меньшинство, которое будет достойно представлять его. Пусть он учредит надлежащую степень или диплом по литературе. Как мы уже говорили, в различных подразделениях университета существуют почти все условия для полноценного курса по этому предмету, и не требуется ничего, кроме как поощрить и сделать возможной их координацию. Пусть человек, получивший высший балл на экзаменах Moderations и Final Classical Schools, воспользовавшийся возможностями для изучения современных языков и литератур в Тейлоровском институте и изучивший то, что в настоящее время ему приходится изучать самостоятельно — нашу собственную литературу, — получит право представить себя на экзамен по этим предметам и по его результатам получить степень, аналогичную степени бакалавра гражданского права. Безусловно, было бы невозможно изучать эти дисциплины систематически, параллельно с работой, требуемой для получения высшего балла на экзаменах Moderations и Literæ Humaniores. Да это и не нужно. Нет необходимости устанавливать предел времени, в течение которого кандидат мог бы подготовиться к получению этого диплома. Как правило, это составило бы около шести месяцев, возможно, год после получения нынешней степени бакалавра искусств. И, учитывая высокие награды, доступные преподавателям литературы, студенту стоило бы потратить это дополнительное время на подготовку к экзамену. Если бы можно было учредить аспирантскую стипендию, аналогичную стипендиям Крейвена или Дерби, для поощрения сравнительного изучения классической и современной литературы, был бы, во всяком случае, сделан важный шаг в правильном направлении; было бы сделано что-то для компетентной подготовки будущих профессоров литературы.

Таким образом, прецедент, катастрофический до крайности для интересов гуманитарного образования и культуры, а также для репутации университета — мы имеем в виду отделение изучения классической литературы от изучения нашей собственной, — был бы, по крайней мере, лишен своего авторитета. Таким образом, масса, по крайней мере, была бы заквашена, и такие учреждения в провинции и других местах, которые, в отличие от Оксфорда и Кембриджа, имели мудрость разделить свои кафедры языка и литературы, знали бы, куда обращаться за теми, кто должен их возглавить; и, наконец, появился бы хоть какой-то шанс, что литературная учебная программа в Оксфорде перестанет быть притчей во языцех в университетах континента и Америки.

С момента выхода первого издания этих эссе щедрость г-на Джона Пассмора Эдвардса позволила учредить стипендию, о которой здесь говорилось, и Оксфорд ввел университетскую стипендию, носящую имя дарителя, «для поощрения и содействия изучению английской литературы в связи с классическими литературами Греции и Рима».

СНОСКИ:

[3] О том, из какого рода учебников студент, претендующий на «отличия по английскому языку», должен будет черпать свои знания об этой поэме, см. ниже, рецензию на издание «Адонаиса» Шелли в издательстве Кларендон.

[4] Профессор англосаксонского языка в Оксфорде, один из главных законодателей новой Школы, думает иначе, и мы хотели бы зафиксировать следующий отрывок. В своей необычайной «Истории английской прозы» (стр. 485) он пишет так: «Идея о том, что английская литература покоится на классическом фундаменте, была сформулирована и усердно распространялась как лозунг педантичной фракции, и едва ли какой-либо орган текущей литературы оказался достаточно сильным или достаточно бдительным, чтобы обезопасить себя от коварного проникновения вышеупомянутой индоктринации». И вот так случается, что мы читаем в отчете о дебатах в Конгрегации по случаю предыдущей попытки основать эту Школу:— «Предложение включить профессоров греческого и латинского языков в Совет по обучению было отклонено тридцатью восемью голосами против двадцати четырех, при этом профессор Эрл настаивал на том, что ошибочное представление о том, что английская литература происходит от классики, настолько сильно, что было бы неразумно включать в Совет даже профессора латыни». — Times, 26 мая 1887 г.

[5]

και μην πεπωκως γ', ὡς θρασυνεσθαι πλεον,

βροτειον αιμα, κωμος εν δομοις μενει

δυσπεμπτος εξω ξυγγονων Ερινυων.

—Agamem., 1159-61.

[6] Для получения исчерпывающих иллюстраций к этому см. ниже рецензию на издание «Адонаиса» Шелли в издательстве Кларендон.

[7] Все они могут быть найдены в полном объеме в «Extra» Pall Mall (январь 1887 г.) и в работе настоящего автора «Изучение английской литературы».

[8] Забавно заметить, как тщательно большая часть того, что является наиболее ценным и поучительным в работе Джонсона, а именно биографии Коули и Драйдена, а также благородная критика «Потерянного рая», прямо исключена, а большая часть того, что является наиболее тривиальным и самим автором рассматривается как тривиальное, — биографии второстепенных поэтов восемнадцатого века — выбрана вместо этого. Маколей причисляет биографии Коули и Драйдена, наряду с биографией Поупа, к шедеврам этой работы; и сам Джонсон считал биографию Коули лучшей.

АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В УНИВЕРСИТЕТАХ [9]

II. УЧЕБНИКИ

[9] «Адонаис» Шелли, под редакцией Уильяма Майкла Россетти, с введением и примечаниями. (Оксфорд: в издательстве Кларендон.)

Если бы потребовалось какое-либо доказательство того, на чем настаивали снова и снова, а именно: пока университеты не обеспечат надлежащее изучение английской литературы — изучение ее бок о бок с классической литературой — будет мало надежды на то, что она найдет компетентных критиков и интерпретаторов, — то оно было бы предоставлено данным томом. За этот том несут ответственность делегаты Оксфордского университетского издательства; и, предоставив ему свое официальное одобрение, они совершили очень серьезную ошибку. Никакой такой стандарт редактирования не был бы допущен ни в одном другом предмете, по которому они берутся предоставлять книги. Работа, относящаяся к классике, истории, философии, науке, отмеченная соответствующими недостатками, была бы немедленно запрещена до тех пор, пока эти недостатки не были бы устранены. Мы не возлагаем никакой вины на самого г-на Россетти. То, что он был компетентен сделать, он, по большей части, сделал хорошо и добросовестно — добросовестно, о чем можно судить по тому факту, что, в то время как сама поэма занимает двадцать страниц крупным шрифтом, диссертации и примечания г-на Россетти занимают сто двадцать восемь страниц мелким шрифтом. Это было, действительно, его несчастьем, а не виной, что ему доверили работу, требующую особой квалификации, а именно — глубокого знакомства с классической литературой. То, что он не имеет на это никаких претензий, совершенно ясно из его Введения и каждой страницы его примечаний.

Когда один из университетов берется снабдить наши колледжи и школы комментариями и примечаниями к поэме, столь пропитанной классицизмом, как «Адонаис», меньшее, чего можно ожидать от органов, которые являются, так сказать, хранителями классической литературы, — это обеспечение того, чтобы классическая часть работы была выполнена по крайней мере компетентно; было бы, пожалуй, не слишком много ожидать, чтобы она была выполнена превосходно. В этой части работы г-на Россетти мы едва ли знаем, что хуже — его грехи совершения или его грехи упущения. Его классическая квалификация для комментирования поэмы, критически говоря, невразумительной без постоянных ссылок на платоновские диалоги, в частности на «Пир» и «Тимей», и на греческих поэтов, так же как «Энеида» была бы невразумительна без ссылок на гомеровские поэмы и «Аргонавтику» Аполлония, по-видимому, начинается и заканчивается некоторым знакомством с версией Биона и Мосха, выполненной г-ном Лэнгом. Мы приведем несколько примеров. Г-н Россетти сильно озадачен аллюзией Шелли на Уранию в строфах со 2-й по 4-ю.

"Where was lone Urania

When Adonais died?"

"Most musical of mourners, weep again.

Lament, anew, Urania!"

«Почему из девяти сестер, — спрашивает он, — должна быть выбрана Муза астрономии? Китс никогда не писал об астрономии». Возможно, предполагает он, Шелли думал не о музе Урании, «а об Афродите Урании». Но если так, то почему ее должны называть «музыкальной»? — вопрос, который, несомненно, стоит задать, как сказал бы наш старый друг Фальстаф. Однако, взвесив соответствующие претензии обеих, он наконец приходит к выводу, что Урания в «Адонаисе» — это Афродита. Если бы г-н Россетти был знаком с работой, на которую он никогда даже не ссылается, но которая оказала огромное влияние на поэму Шелли, — «Пиром» Платона, — это избавило бы его от двух страниц домыслов. Его незнание этого тем более удивительно, что Шелли сам перевел этот диалог. Но г-ну Россетти в данном случае не нужно было заходить так далеко. Неужели он никогда не читал пролог к седьмой книге «Потерянного рая» Мильтона? В своем примечании к строкам —

"The one remains, the many change and pass,"

действительно жалко видеть, как он предполагает, что это аллюзия на «вселенский разум» и «индивидуализированные умы, которые мы называем человеческими существами», когда любой школьник мог бы сказать ему, что эта аллюзия, конечно, является технической ссылкой на платоновские «формы» или архетипы; в то время как «сила» в 42-й строфе, «поддерживающая любовь» в 54-й строфе и «единый дух» в 43-й строфе — это аллюзии, соответственно, на Афродиту Уранию в речи Эриксимаха в «Пире» и на Божественного Демиурга в «Тимее». И эти диалоги составляют надлежащий комментарий к метафизике Шелли в этой поэме.

Еще более удивительным является примечание г-на Россетти к «мудрости — зеркальному щиту» —

"What was then

Wisdom, the mirrored shield?"

(строфа 27), которое гласит: «Шелли, я полагаю, думал об «Орландо неистовом» Ариосто (!). В этой поэме мы читаем о волшебном щите, который излучает сверхъестественное и невыносимое сияние... морское чудовище, а не дракон, насколько я помню, становится одной из жертв зеркального щита». Этот небрежный и формальный способ ссылки, заметим мимоходом, вряд ли является тем, чего можно ожидать от работ, выпускаемых университетскими издательствами. Мы задаемся вопросом, что бы сказали университеты редактору Вергилия, который, комментируя какую-либо гомеровскую аллюзию у своего автора, ограничился бы замечанием, что Вергилий «здесь думает об «Илиаде»» и, «насколько я могу припомнить» и т. д. Ссылка, нам едва ли нужно напоминать, идет не на какой-либо волшебный щит в «Орландо», а на scutum crystallinum Паллады Афины, как знал бы любой хорошо информированный школьник четвертого класса. Если г-н Россетти обратится к «Мудрости древних» Бэкона, гл. vii, он найдет некоторую информацию по этому предмету, которая может быть ему полезна, если эта работа выйдет вторым изданием. Возьмем, опять же, примечание о символике цветов и кипарисовой шишки в 33-й строфе:—

"His head was bound with pansies overblown,

And faded violets, white and pied and blue;

And a light spear topped with a cypress cone,

Round whose rude shaft dark ivy tresses grew."

Здесь незнание редактором древней классической литературы привело его в целый лабиринт ошибок и заблуждений. «Плющ, — говорит он, — указывает на постоянство в дружбе»! Можно ли поверить, что редактор издательства Кларендон может не знать, что плющ — doctarum hederæ præmia frontium — является эмблемой поэта? Фиалка, отмечает он, указывает на скромность. Она не указывает и не может указывать ничего подобного. Ее традиционное значение, выведенное, возможно, из замечания Плиния (Nat. Hist., xxi. c. 38) о том, что это один из самых долгоживущих цветов, — верность. Но отрывок, о котором думал Шелли, когда писал эту строфу, — отрывок, на который г-н Россетти вообще не ссылается, — это «Гамлет», акт iv, сц. 1: «Вот анютины глазки, это для мыслей... Я дал бы вам фиалки, но они завяли, когда умер мой отец». Так что вполне возможно, что «увядшие фиалки», ассоциирующиеся, как и эти цветы, с Музами и Грациями, просто символизируют увядание и склонение к тому, что может быть далее символизировано в кипарисовой шишке, — смерть. Мы, однако, вовсе не уверены, что кипарисовая шишка, как отмечает г-н Россетти, «объясняет сама себя». Шелли, предполагая, что он придал образу другое применение, несомненно, думал о Сильване — «teneram ab radice ferens, Silvane, cupressum», Georg. i. 20 (см. также «Королеву фей» Спенсера, I. vi. строфа 14), и, возможно, символизировал свою симпатию к духу лесов — ссылался на то «созерцание обнаженной прелести природы», которое он описывает в 31-й строфе. В любом случае, г-н Россетти полностью неверно истолковал смысл всего отрывка.

Везде, где требуется знание классики — а оно требуется почти в каждой строфе, — он либо вообще не дает примечания, либо ошибается. Так, в 24-й строфе он не дает примечания к использованию слова «secret». В 28-й строфе он явно не имеет ни малейшего представления о значении слова «obscene» применительно к воронам. Прекрасные адаптации из Лукреция (II. 578-580) в 21-й строфе, и снова из II. 990-1010 в 20-й и 42-й строфах; адаптация из «Агамемнона» (49-51) в 17-й строфе; из фрагментов «Полида» Еврипида в 39-й строфе; из «Илиады» (vi. 484) в 34-й строфе; из Феокрита, Idyll., i. 66, и Вергилия, Ecl., x. 9-10 во 2-й строфе; и снова из Феокрита, Idyll., i. 77 seqq., из которого адаптирована процессия плакальщиков и на которой смоделирована вся архитектура поэмы, — все это осталось без внимания. Не более удачлив г-н Россетти и в объяснении аллюзий на отрывки из других литератур. Адаптация возвышенного отрывка из Исаии (xiv. 9, 10), которым была навеяна одна из лучших частей поэмы, строфы 45 и 46; своеобразная реминисценция в 28-й строфе:—

"The vultures

... Whose wings rain contagion;"

из «Мальтийского еврея» Марло, акт ii, сц. 1, где он говорит о вороне, который

"Doth shake contagion from her sable wings;"

очевидная реминисценция из Данте, Inf., 44 seqq. в 44-й строфе; из «Ромео и Джульетты» Шекспира, v. 3, которая составляет надлежащий комментарий к строкам 7 и 8 3-й строфы; ни на что из этого не обращено внимания. По многим важным вопросам интерпретации мы расходимся toto cœlo с г-ном Россетти. «Увядающее сияние», например, в 22-й строфе, никак не может означать «увядающее, будучи омраченным печалью и тревогой» (ср. строфу 25), оно просто означает исчезающее, удаляющееся из виду — великолепно графический эпитет. Знаком ли г-н Россетти с пролептическим использованием прилагательных и причастий? Мы можем добавить, что г-н Россетти даже не потрудился выяснить, кто был автором знаменитой статьи, о которой так много говорится как в предисловии к поэме, так и в самой поэме, а «предполагает» и т. д. Et sic omnia. И sic omnia будет неизбежно продолжаться до тех пор, пока университеты не будут готовы выполнить свой долг перед образованием, поставив изучение нашей национальной литературы на надлежащую основу.

Повторим, это не упрек г-ну Россетти, который отличился в более важных исследованиях, чем создание школьных учебников, в том, что он потерпел неудачу в предприятии, которое требовало особой квалификации. Действительно, наше уважение к г-ну Россетти и наше понимание его полезных услуг изящной словесности заставили бы нас избавить его от досады, связанной с разоблачением недостатков этой работы, если бы она не иллюстрировала так всесторонне и так поразительно катастрофические последствия отделения изучения английской литературы от изучения древней классической литературы в наших университетах.

АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В УНИВЕРСИТЕТАХ [10]

III. УЧЕБНИКИ

[10] Шекспир — Избранные пьесы. Гамлет, принц датский (Оксфорд: в издательстве Кларендон. MDCCCXC.)

Прошло более полутора веков с тех пор, как Поуп выразился так о филологах:—

"'Tis true on words is still our whole debate,

Dispute of Me or Te, of aut or at,

To sound or sink in Cano O or A,

To give up Cicero or C or K;

The critic eye, that microscope of wit,

Sees hairs and pores, examines bit by bit;

How parts relate to parts or they to whole,

The body's harmony, the beaming soul,

Are things which Kuster, Burmann, Wasse shall see,

When man's whole frame is obvious to a Flea."

Нам едва ли нужно говорить, что мы питаем слишком большое уважение к д-ру Элдису Райту и его выдающемуся соавтору, чтобы применять к ним как к личностям подобное описание, ибо никто не может оценить более сердечно, чем мы, их монументальный вклад в текстологическую критику Шекспира, но мы не можем сделать такой оговорки, говоря об этом издании «Гамлета». Более прискорбную иллюстрацию, мы не говорим — подчинения литературы филологии, ибо это очень неполно отразило бы факт, но абсолютной подмены литературы филологией, причем филологией в самом низком смысле этого термина, представить было бы невозможно. Если бы оно было специально разработано, чтобы доказать, что его редакторы совершенно не осознают художественного, литературного и философского значения шедевра Шекспира, оно вряд ли могло бы принять более подходящую форму.

Том содержит 117 страниц текста Шекспира, напечатанного крупным шрифтом; тексту предшествует предисловие из двенадцати страниц, а за ним следуют примечания, занимающие не менее 121 страницы очень мелким шрифтом; так что работа поэта находится примерно в таком же отношении к работе его комментаторов, в каком хлеб Фальстафа находился к его хересу. В случае с такой пьесой, как «Гамлет», столь тонкой, столь многозначной, столь насыщенной критическими и философскими проблемами всех видов, комментарий в таком масштабе мог бы быть вполне уместен. Но в этой колоссальной массе экзегезы и иллюстраций нет, за исключением одного короткого отрывка, буквально ни строчки о пьесе как произведении искусства, ни строчки о ее структуре и архитектуре, о ее стиле, о ее отношениях к эстетике, о ее метафизике, ее этике, о характере Гамлета или о характере любого другого лица, фигурирующего в драме. Единственным указанием на то, что она рассматривается в ином свете, чем как материал для филологической и антикварной дискуссии, является короткая цитата, втиснутая в конце предисловия, из «Вильгельма Мейстера» Гёте и намек на то, что «безумие Гамлета стало предметом специального исследования нескольких писателей, среди прочих д-ра Конолли и сэра Эдварда Стрейчи».

Более всестороннюю иллюстрацию истинности обвинения, выдвинутого против филологов Вольтером, Поупом, Лессингом и Сент-Бёвом, чем та, что представлена примечаниями в этом томе, найти было бы трудно. Скуку, конечно, можно предположить, и на простую скуку мы не жалуемся; но сочетание многословия, неуместности и абсолютной неспособности отличить то, что для девяноста девяти человек из ста должно быть совершенно бесполезным, от того, что для девяноста девяти человек из ста является информацией, которую они ожидают от комментатора, невыносимо. Мы приведем несколько иллюстраций. Простой человек или студент, готовящийся к экзамену, доходит до этих строк:—

"'Tis the sport to have the enginer

Hoist with his own petar;"

и, хотя он знает, в чем заключается общий смысл, хочет знать точно, что имеет в виду Шекспир. Он обращается к примечанию за разъяснением, и разъяснение, которое он получает, таково:—

«Enginer. Изменено в кварто 1676 года на более современную форму engineer. Сравните «Троил и Крессида» ii. 3. 8, «Then there's Achilles a rare enginer». О родственной форме mutiner см. примечание к iii. 4. 83. Так у нас есть pioner для pioneer «Отелло» iii. 3. 346. Hoist может быть причастием либо глагола 'hoise', либо 'hoist'. В последнем случае это была бы обычная сокращенная форма для причастий глаголов, оканчивающихся на зубной. Petar. Так пишется в кварто и у всех редакторов до Джонсона, который пишет 'petards'. У Котгрейва мы имеем 'Petart: a Petard or Petarre; an Engine (made like a bell or morter) wherewith strong gates', и т. д.»—

И вот голодные овцы смотрят вверх и не получают корма. Опять же, он находит—

"He smote the sledded Polacks on the ice,"

обращается к примечанию и читает:—

«Polacks. В кварто 'pollax', два самых ранних фолио читают 'Pollax', третье 'Polax', четвертое 'Poleaxe'. Поуп читал 'Polack', а Мэлоун 'Polacks'. Слово встречается четыре раза в «Гамлете». Для 'the sledded Polacks' Мольке читает 'his leaded pole-axe'. Но это было бы антиклимаксом, и поэт, упомянув 'Норвегию' в первом предложении, конечно, сказал бы нам, с кем велись 'переговоры'».

Поэт Юнг отметил, как

"Commentators each dark passage shun,

And hold their farthing candles to the sun."

Редакторы издательства Кларендон, безусловно, являются адептами в этих достижениях. Возьмем одну из мириад иллюстраций. Строка в акте i, сц. 2, «The dead vast and middle of the night» является сигналом к примечанию, занимающему двенадцать плотно напечатанных строк. «Bitter cold, and I am sick at heart», — говорит Франциско. Если бы здесь требовалось какое-либо примечание, оно могло бы быть посвящено тому, чтобы указать новичкам на тонкий субъективный штрих. Примечание таково:—

«Bitter cold. Здесь bitter используется наречно для определения прилагательного 'cold'. Так у нас есть 'daring hardy' в «Ричарде II» i. 3. 43. Когда сочетание может быть понято неправильно, современные редакторы обычно ставят дефис между двумя словами. Sick at heart. Так в «Макбете» v. 3. 19, 'I am sick at heart'. У нас также есть в «Бесплодных усилиях любви» ii. 1. 185, 'sick at the heart', и в «Ромео и Джульетте» iii. 3. 72, 'heart-sick groans'.»

Теперь давайте посмотрим, как бедный студент справляется, когда возникают реальные трудности. Каждый читатель Шекспира знаком с испорченным отрывком, акт iv, сц. 1:—

"The dram of eale

Doth all the noble substance of worth out

To his own scandal—

отрывок, который, как знают все шекспироведы, был удовлетворительно исправлен и объяснен. Мы обращаемся к примечаниям за руководством и обнаруживаем, что с нами обращаются так же, как Фальстаф обошелся с бедной миссис Куикли, «отделались» — так:—

«Мы оставляем этот безнадежно испорченный отрывок в том виде, в каком он стоит в двух самых ранних кварто. Остальные читают 'ease' вместо 'eale', а современные писатели предлагали для того же слова base, ill, bale, ale, evil, ail, vile, lead. Вместо 'of a doubt' предлагалось подставить 'of worth out', 'soul with doubt', 'oft adopt', 'oft work out', 'of good out', 'of worth dout', 'often dout', 'often doubt', 'oft adoubt', 'oft delase', 'over-cloud', 'of a pound' и другие».

Это, можно добавить, тот род материала — incredibile dictu — который наши дети должны заучивать наизусть; ибо это издательство, напомним, практически контролирует половину экзаменов по английской литературе в Англии. Поскольку студенты прекрасно знают, что девять экзаменаторов из десяти будут составлять свои вопросы по «примечаниям издательства Кларендон», именно «примечаниями издательства Кларендон» они вынуждены себя пичкать. Но продолжим. Даже начитанному человеку можно было бы простить незнание точного значения следующего выражения:—

"They clepe us drunkards, and with swinish phrase

Soil our addition."

Он обращается к примечаниям и, будучи кратко проинформированным, что clepe означает «называть», а addition — «титул», остается барахтаться с тем, что он может извлечь из — «Мог ли Шекспир иметь в виду какой-либо каламбур на 'Sweyn', которое было обычным именем королей Дании?»

Другая ведущая характеристика рода филологов, мы имеем в виду нелепую важность, придаваемую ими самым мелким пустякам, находит курьезную иллюстрацию в следующем примечании:—

"My father, in his habit, as he lived!"

восклицает Гамлет своей матери. Это сигнал к:—

«Предполагается, что в этих словах есть трудность, потому что в более ранних сценах Призрак в своих доспехах, к которым слово 'habit' считается неуместным. В более ранней форме пьесы, как она появляется в кварто 1603 года, Призрак входит 'в своем ночном халате', и поскольку слова 'in the habit as he lived' встречаются в соответствующем отрывке того издания, вероятно, что в этом случае Призрак появился в обычной одежде короля, хотя это не указано в ремарках других кварто или фолио».

В качестве возможного решения этой серьезной трудности мы бы предположили, что, поскольку Призрак, несомненно, находился в очень жарком месте, он мог счесть свой ночной халат менее обременительным, чем доспехи, и хотя, безусловно, было бы более пристойно сменить ночной халат на мундир при посещении земли, все же, поскольку визит был к его жене, он, возможно, думал о своем одеянии менее серьезно, чем наши редакторы. У нас нет ничего, что оправдывало бы предположение, что он был в своей «обычной одежде». Выбор должен лежать между ночным халатом и доспехами. Но довольно шуток.

Если кто-то хочет понять тупость и черствость, которые порождает филологическое изучение, мы бы отослали их к примечанию к последним возвышенным словам Гамлета: «Остальное — молчание»:—

«В кварто: 'Which have solicited, the rest is silence'. В фолио: 'Which have solicited. The rest is silence. O, O, O, O. Dyes.' Если речь Гамлета прерывается его смертью, было бы естественнее, чтобы слова 'Остальное — молчание' были произнесены Горацио».