«Диктатура против демократии (Терроризм и коммунизм)»

Здесь необходимо ответить на другое обвинение, направленное против защитников единоличного принципа. Наши оппоненты говорят: «Это попытка советских милитаристов перенести свой опыт в военной сфере в сферу экономики. Возможно, в армии единоличный принцип удовлетворителен, но он не подходит для хозяйственной работы». Такая критика неверна во всех отношениях. Неправда, что в армии мы начали с единоличного принципа: даже сейчас мы далеки от того, чтобы полностью его принять. Также неправда, что в защиту единоличных форм управления нашими хозяйственными предприятиями с привлечением специалистов мы встали только на фундамент нашего военного опыта. В действительности в этом вопросе мы стояли и продолжаем стоять на чисто марксистских взглядах на революционные задачи и творческие обязанности пролетариата, когда он взял власть в свои руки. Необходимость использования технических знаний и методов, накопленных в прошлом, необходимость привлечения специалистов и использования их в широком масштабе, таким образом, чтобы наша техника шла не назад, а вперед, — все это было понято и признано нами не только с самого начала революции, но даже задолго до Октября. Я считаю, что если бы гражданская война не лишила наши хозяйственные органы всего, что было наиболее сильным, наиболее независимым, наиболее наделенным инициативой, мы, несомненно, вступили бы на путь единоначалия в сфере хозяйственного управления гораздо раньше и гораздо менее болезненно.

Некоторые товарищи рассматривают аппарат промышленного управления прежде всего как школу. Это, конечно, совершенно ошибочно. Задача управления — управлять. Если человек хочет и может учиться управлению, пусть идет в школу, на специальные курсы: пусть идет помощником, наблюдая и приобретая опыт; но человек, назначенный руководить фабрикой, идет не в школу, а на ответственный пост хозяйственного управления. И даже если мы взглянем на этот вопрос в ограниченном, а потому и неверном свете «школы», я скажу, что при единоначалии школа в десять раз лучше: ибо как нельзя заменить одного хорошего работника тремя незрелыми, так и, поставив коллегию из трех незрелых работников на ответственный пост, вы лишаете их возможности осознать свои собственные недостатки. Каждый оглядывается на других при принятии решений и винит других, когда успех не приходит.

То, что для противников единоначалия это не принципиальный вопрос, лучше всего показывает то, что они не требуют коллегиальности для самих мастерских, работ и шахт. Они даже с негодованием говорят, что только сумасшедший может требовать, чтобы коллегия из трех или пяти человек управляла мастерской. Должен быть один управляющий, и только один. Почему? Если коллегиальное управление — это «школа», почему мы не требуем начальной школы? Почему бы нам не ввести коллегии в мастерские? И если коллегиальный принцип не является священным евангелием для мастерских, почему он обязателен для фабрик?

Абрамович здесь сказал, что, поскольку у нас мало специалистов — благодаря большевикам, повторяет он вслед за Каутским, — мы заменим их рабочими коллегиями. Это чепуха. Никакая коллегия лиц, не знающих данного дела, не заменит одного человека, который его знает. Коллегия юристов не заменит одного стрелочника. Коллегия пациентов не заменит врача. Сама идея неверна. Коллегия сама по себе не дает знаний невеждам. Она может лишь скрыть невежество невежд. Если человек назначен на ответственный административный пост, он находится под наблюдением не только других, но и самого себя, и ясно видит, что он знает, а чего не знает. Но нет ничего хуже, чем коллегия невежественных, плохо подготовленных работников, назначенных на чисто практический пост, требующий специальных знаний. Члены коллегии находятся в состоянии постоянной паники и взаимного недовольства и своей беспомощностью вносят колебания и хаос во всю работу. Рабочий класс глубоко заинтересован в повышении своей способности к управлению, то есть в образовании; но это достигается в сфере промышленности периодическим отчетом административного органа фабрики перед всей фабрикой и обсуждением хозяйственного плана на год или на текущий месяц. Все рабочие, проявляющие серьезный интерес к работе по организации производства, регистрируются директорами предприятий или специальными комиссиями; проходят соответствующие курсы, тесно связанные с практической работой самой фабрики; а затем назначаются сначала на менее ответственные, а потом на более ответственные посты. Таким образом мы охватим многие тысячи, а в будущем — десятки тысяч. Но вопрос о «тройках» и «пятерках» интересует не трудящиеся массы, а более отсталую, слабую, менее приспособленную к самостоятельной работе часть советской трудовой бюрократии. Передовой, умный, решительный администратор естественно стремится взять фабрику в свои руки целиком и показать и себе, и другим, что он может справиться со своей работой. Если же этот администратор — слабак, который не очень твердо стоит на ногах, он пытается привлечь к себе другого, ибо в компании с другим его собственная слабость будет незаметна. В таком коллегиальном принципе есть очень опасный фундамент — уничтожение личной ответственности. Если рабочий способен, но неопытен, ему, естественно, нужен руководитель: под его контролем он научится, и завтра мы назначим его мастером небольшой фабрики. Это путь, по которому он пойдет вперед. В случайной коллегии, в которой сила и слабость каждого неясны, чувство ответственности неизбежно исчезает.

Наша резолюция говорит о систематическом подходе к единоначалию — естественно, не одним росчерком пера. Здесь возможны варианты и комбинации. Там, где рабочий может справиться один, поставим его во главе фабрики и дадим ему специалиста в качестве помощника. Там, где есть хороший специалист, поставим его во главе и дадим ему в помощники двух-трех рабочих. Наконец, там, где «коллегия» на практике показала свою работоспособность, сохраним ее. Это единственное серьезное отношение, и только таким путем мы придем к правильной организации производства.

Есть еще одно соображение социального и воспитательного характера, которое кажется мне наиболее важным. Наш руководящий слой рабочего класса слишком тонок. Тот слой, который знал подпольную работу, который долго вел революционную борьбу, который был за границей, который много читал в тюрьмах и в ссылках, который имел политический опыт и широкий кругозор, — это самая драгоценная часть рабочего класса. Затем есть молодое поколение, которое сознательно делало революцию, начиная с 1917 года. Это очень ценная часть рабочего класса. Куда бы мы ни бросили взгляд — на советское строительство, на профсоюзы, на фронт гражданской войны — везде мы видим, что главную роль играет этот верхний слой пролетариата. Основная работа Советской власти в течение этих двух с половиной лет заключалась в маневрировании и перебрасывании передовой части рабочих с одного фронта на другой. Более глубокие слои рабочего класса, вышедшие из крестьянской массы, революционно настроены, но все еще слишком бедны инициативой. Болезнь нашего русского крестьянина — стадный инстинкт, отсутствие личности: иными словами, то самое качество, которое превозносили наши реакционные народники и которое Лев Толстой воспел в образе Платона Каратаева: крестьянин, растворяющийся в своей сельской общине, подчиняющийся земле. Совершенно ясно, что социалистическое хозяйство основывается не на Платоне Каратаеве, а на мыслящем рабочем, наделенном инициативой. Эту личную инициативу необходимо развивать в рабочем. Личное начало при буржуазии означало эгоистический индивидуализм и конкуренцию. Личное начало при рабочем классе не противоречит ни солидарности, ни братскому сотрудничеству. Социалистическая солидарность не может опираться ни на отсутствие личности, ни на стадный инстинкт. И именно отсутствие личности часто скрывается за коллегиальным принципом.

В рабочем классе много сил, дарований и талантов. Их нужно выявить и проявить в соревновании. Единоначалие в административной и технической сфере этому способствует. Вот почему оно выше и плодотворнее коллегиального принципа.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ДОКЛАДА

Товарищи, аргументы меньшевистских ораторов, в особенности Абрамовича, отражают прежде всего их полную оторванность от жизни и ее задач. Наблюдатель стоит на берегу реки, которую ему нужно переплыть, и рассуждает о качествах воды и силе течения. Ему нужно переплыть: вот его задача! Но наш каутскианец стоит то на одной ноге, то на другой. «Мы не отрицаем, — говорит он, — необходимости переплыть, но в то же время, как реалисты, мы видим опасность — и не одну, а несколько: течение быстрое, есть подводные камни, люди устали и т. д., и т. д. Но когда вам говорят, что мы отрицаем саму необходимость переплыть, это неправда — нет, ни в коем случае. Двадцать три года назад мы не отрицали необходимости переплыть…»

И на этом строится все, от начала до конца. Во-первых, говорят меньшевики, мы не отрицаем и никогда не отрицали необходимости самообороны: следовательно, мы не отвергаем армию. Во-вторых, мы не отвергаем в принципе всеобщую трудовую повинность. Но, в конце концов, где в мире, за исключением мелких религиозных сект, кто-нибудь отрицает самооборону «в принципе»! Тем не менее, дело не продвигается ни на шаг в результате вашего абстрактного признания. Когда дело дошло до реальной борьбы и до создания реальной армии против реальных врагов рабочего класса, что вы тогда сделали? Вы противились, вы саботировали — не отрицая при этом самооборону в принципе. Вы говорили и писали в своих газетах: «Долой гражданскую войну!» в то время, когда мы были окружены белогвардейцами и нож был у нашего горла. Теперь вы, одобряя нашу победоносную самооборону задним числом, переводите свой критический взор на новые проблемы и пытаетесь нас учить. «В общем, мы не отвергаем принцип всеобщей трудовой повинности, — говорите вы, — но… без принуждения законом». Но в этих самых словах содержится чудовищное внутреннее противоречие! Сама идея «обязательной повинности» включает в себя элемент принуждения. Человек обязан, он должен что-то сделать. Если он этого не сделает, очевидно, он подвергнется принуждению, наказанию. Здесь мы подходим к вопросу о том, какому наказанию. Абрамович говорит: «Экономическое давление — да; но не принуждение законом». Товарищ Хольцман, представитель Союза металлистов, превосходно продемонстрировал всю схоластичность этой идеи. Даже при капитализме, то есть при режиме «свободного» труда, экономическое давление неотделимо от принуждения законом. Тем более сейчас.

В своем докладе я пытался объяснить, что приспособление рабочих на новых социальных основах к новым формам труда и достижение более высокого уровня производительности труда возможны только путем одновременного применения различных методов — экономического интереса, принуждения законом, влияния внутренне скоординированной экономической организации, силы репрессий и, в первую очередь, морального влияния, агитации, пропаганды и общего повышения культурного уровня.

Только сочетанием всех этих методов мы можем достичь высокого уровня социалистического хозяйства.

Если даже при капитализме экономический интерес неизбежно сочетается с принуждением законом, за которым стоит материальная сила государства, то в Советском государстве — то есть в государстве перехода к социализму — мы не можем провести никакой герметичной перегородки между экономическим и правовым принуждением. Все наши важнейшие отрасли промышленности находятся в руках государства. Когда мы говорим токарю Иванову: «Ты обязан немедленно работать на Сормовском заводе; если откажешься, не получишь пайка», как это назвать? Экономическое давление или принуждение законом? Он не может пойти на другой завод, ибо все заводы в руках государства, которое не допустит такой перемены. Следовательно, экономическое давление здесь сливается с давлением государственного принуждения. Абрамович, по-видимому, хотел бы, чтобы мы, как регуляторы распределения рабочей силы, использовали только такие средства, как повышение заработной платы, премии и т. д., чтобы привлечь необходимых рабочих на наши важнейшие заводы. По-видимому, этим исчерпываются все его мысли на этот счет. Но если мы поставим вопрос таким образом, каждый серьезный работник профсоюзного движения поймет, что это чистая утопия. Мы не можем надеяться на свободный приток рабочей силы с рынка, ибо для этого государству нужно иметь в своих руках достаточно обширные «резервы маневра» в виде продовольствия, жилья и транспорта, то есть именно те условия, которые нам еще только предстоит создать. Без систематически организованного перемещения рабочей силы в массовом масштабе, согласно требованиям экономической организации, мы ничего не добьемся. Здесь момент принуждения встает перед нами во всей своей силе экономической необходимости. Я зачитал вам телеграмму из Екатеринбурга, касающуюся работы Первой трудовой армии. В ней говорится, что через Уральский комитет трудовой повинности прошло более 4000 рабочих. Откуда они взялись? В основном из бывшей Третьей армии. Им не разрешили разойтись по домам, а направили туда, где они были нужны. Из армии их передали в Комитет трудовой повинности, который распределил их по категориям и направил на заводы. Это, с либеральной точки зрения, «насилие» над свободой личности. Тем не менее подавляющее большинство рабочих охотно пошли на трудовой фронт, как до этого на военный, понимая, что этого требует общий интерес. Часть пошла против воли. Эти были принуждены.

Естественно, совершенно ясно, что государство должно с помощью премиальной системы обеспечить лучшим работникам лучшие условия существования. Но это не только не исключает, но, напротив, предполагает, что государство и профсоюзы — без которых Советское государство не построит промышленность — приобретают новые права над рабочим. Рабочий не просто торгуется с Советским государством: нет, он подчинен Советскому государству, находится под его приказами во всех направлениях — ибо это его государство.

«Если бы, — говорит Абрамович, — нам просто сказали, что речь идет о производственной дисциплине, спорить было бы не о чем; но зачем вводить милитаризацию?» Конечно, в значительной степени вопрос идет о дисциплине профсоюзов; но о новой дисциплине новых, производственных профсоюзов. Мы живем в Советской стране, где у власти рабочий класс — факт, которого наши каутскианцы не понимают. Когда меньшевик Рубцов сказал, что в моем докладе остался лишь осколок профсоюзного движения, в этом была доля правды. От профсоюзов, как он их понимает — то есть профсоюзов старого цехового типа, — в действительности осталось очень мало; но промышленная производственная организация рабочего класса в условиях Советской России имеет перед собой величайшие задачи. Какие задачи? Конечно, не задачи борьбы с государством во имя интересов труда, а задачи строительства, бок о бок с государством, социалистического хозяйства. Такая форма союза в принципе является новой организацией, которая отличается не только от профсоюзов, но и от революционных производственных союзов в буржуазном обществе, точно так же, как господство пролетариата отличается от господства буржуазии. Производственный союз правящего рабочего класса уже не имеет проблем, методов, дисциплины союза борьбы угнетенного класса. Все наши рабочие обязаны вступать в союзы. Меньшевики против этого. Это вполне понятно, потому что в действительности они против диктатуры пролетариата. К этому, в конечном счете, сводится весь вопрос. Каутскианцы против диктатуры пролетариата и тем самым против всех ее последствий. И экономическое, и политическое принуждение — лишь формы выражения диктатуры рабочего класса в двух тесно связанных областях. Правда, Абрамович продемонстрировал нам весьма учено, что при социализме не будет принуждения, что принцип принуждения противоречит социализму, что при социализме нами будут двигать чувство долга, привычка к труду, привлекательность труда и т. д., и т. д. Это бесспорно. Только эту бесспорную истину нужно немного расширить. В самом деле, при социализме не будет существовать самого аппарата принуждения, а именно государства: ибо оно полностью растворится в производящей и потребляющей коммуне. Тем не менее путь к социализму лежит через период максимально возможного усиления принципа государства. И мы с вами как раз проходим через этот период. Подобно тому как лампа перед тем, как погаснуть, вспыхивает ярким пламенем, так и государство перед исчезновением принимает форму диктатуры пролетариата, то есть самую беспощадную форму государства, которая властно охватывает жизнь граждан во всех направлениях. И вот этот самый незначительный фактик — эту историческую ступень государственной диктатуры — Абрамович, а в его лице и весь меньшевизм, не заметил; и вследствие этого он о него споткнулся.

Ни одна организация, кроме армии, никогда не управляла человеком с таким суровым принуждением, как государственная организация рабочего класса в самый трудный переходный период. Именно поэтому мы говорим о милитаризации труда. Судьба меньшевиков — плестись в хвосте событий и признавать те части революционной программы, которые уже успели потерять всякое практическое значение. Сегодня меньшевики, пусть и с оговорками, не отрицают законности суровых мер по отношению к белогвардейцам и дезертирам из Красной Армии: они были вынуждены признать это после своих собственных плачевных экспериментов с «демократией». Они, по-видимому, поняли — очень поздно — что, когда находишься лицом к лицу с контрреволюционными бандами, нельзя жить фразами о великой истине, что при социализме нам не понадобится красный террор. Но в экономической сфере меньшевики все еще пытаются отсылать нас к нашим сыновьям, а особенно к нашим внукам. Тем не менее мы должны перестраивать нашу экономическую жизнь сегодня, не дожидаясь, в условиях очень тяжелого наследства от буржуазного общества и еще не закончившейся гражданской войны.

Меньшевизм, как и весь каутскианство вообще, утонул в демократических аналогиях и социалистических абстракциях. Снова и снова показывалось, что для него не существуют проблемы переходного периода, то есть пролетарской революции. Отсюда безжизненность его критики, его советов, его планов и его рецептов. Вопрос не в том, что произойдет через двадцать или тридцать лет — к тому времени, конечно, дела пойдут гораздо лучше, — а в том, как сегодня выбраться из наших руин, как немедленно распределить рабочую силу, как сегодня повысить производительность труда и как, в частности, поступить в случае с теми 4000 квалифицированных рабочих, которых мы вычесали из армии на Урале. Разогнать их на все четыре стороны, сказав: «ищите лучшие условия, где найдете, товарищи»? Нет, мы не могли так поступить. Мы посадили их в военные эшелоны и распределили по фабрикам и заводам.

«Чем же тогда ваш социализм, — кричит Абрамович, — отличается от египетского рабства? Именно такими методами фараоны строили пирамиды, принуждая массы к труду». Поистине неподражаемая аналогия для «социалиста»! Опять забыт маленький незначительный факт — классовая природа власти! Абрамович не видит разницы между египетским режимом и нашим. Он забыл, что в Египте были фараоны, были рабовладельцы и рабы. Не египетские крестьяне решали через свои Советы строить пирамиды; существовал общественный порядок, основанный на иерархической касте; и рабочих принуждали трудиться классом, который был им враждебен. Наше принуждение применяется рабоче-крестьянской властью во имя интересов трудящихся масс. Вот чего Абрамович не заметил. Мы учимся в школе социализма, что всякая социальная эволюция основана на классах и их борьбе, и весь ход человеческой жизни определяется тем, какой класс стоит во главе дел и во имя какой касты проводит свою политику. Вот чего Абрамович не уяснил. Возможно, он хорошо знаком с Ветхим Заветом, но социализм для него — книга, запечатанная семью печатями.

Идя по пути поверхностных либеральных аналогий, которые не считаются с классовой природой государства, Абрамович мог бы (и в прошлом меньшевики делали это не раз) отождествить Красную и Белую армии. И там, и здесь шли мобилизации, главным образом крестьянских масс. И там, и здесь элемент принуждения имеет свое место. И там, и здесь было немало офицеров, прошедших одну и ту же школу царизма. Те же винтовки, те же патроны в обоих лагерях. Где же разница? Разница есть, господа, и она определяется фундаментальным тестом: кто у власти? Рабочий класс или класс помещиков, фараоны или крестьяне, белогвардейцы или петроградский пролетариат? Разница есть, и доказательством тому служит судьба Юденича, Колчака и Деникина. Наших крестьян мобилизовали рабочие; в лагере Колчака — белогвардейское офицерство. Наша армия собралась и окрепла; Белая армия рассыпалась в прах. Да, есть разница между Советским режимом и режимом фараонов. И не зря петроградские пролетарии начали свою революцию с расстрела фараонов на шпилях Петрограда.

Один из меньшевистских ораторов попытался попутно представить меня защитником милитаризма вообще. По его сведениям, оказывается, видите ли, что я защищаю ни больше ни меньше как германский милитаризм. Я доказал, вы должны понимать, что германский унтер-офицер был чудом природы и все, что он делает, выше критики. Что я сказал на самом деле? Только то, что милитаризм, в котором все черты социальной эволюции находят свое наиболее законченное, резкое и ясное выражение, может быть рассмотрен с двух точек зрения. Во-первых, с политической или социалистической — и здесь все зависит исключительно от вопроса о том, какой класс находится у власти; и во-вторых, с точки зрения организации, как системы строгого распределения обязанностей, точных взаимных отношений, беспрекословной ответственности и жесткого требования исполнения. Буржуазная армия — это аппарат свирепого угнетения и подавления рабочих; социалистическая армия — это оружие освобождения и защиты рабочих. Но беспрекословное подчинение частей целому — характеристика, общая для любой армии. Суровый внутренний режим неотделим от военной организации. На войне всякая нерадивость, всякая небрежность и даже простая ошибка нередко влекут за собой самые тяжелые жертвы. Отсюда стремление военной организации довести ясность, определенность, точность отношений и ответственности до высочайшей степени развития. «Военные» качества в этой связи ценятся в любой сфере. Именно в этом смысле я сказал, что каждый класс предпочитает иметь на своей службе тех своих членов, которые, при прочих равных условиях, прошли военную школу. Германский крестьянин, например, вышедший из казарм в качестве унтер-офицера, был для германской монархии, и остается для Эбертовской республики, гораздо дороже и ценнее, чем тот же крестьянин, не прошедший военной подготовки. Аппарат германских железных дорог был великолепно организован, в значительной степени благодаря использованию унтер-офицеров и офицеров на административных постах в транспортном отделе. В этом смысле нам тоже есть чему поучиться у милитаризма. Товарищ Циперович, один из наших передовых профсоюзных лидеров, признал здесь, что профсоюзный работник, прошедший военную подготовку — занимавший, например, в течение года ответственный пост полкового комиссара, — не становится хуже с точки зрения профсоюзной работы в результате этого. Он возвращается в союз тем же пролетарием с головы до пят, ибо он сражался за пролетариат; но он вернулся ветераном — закаленным, более самостоятельным, более решительным, ибо он был на очень ответственных постах. Ему приходилось контролировать несколько тысяч красноармейцев разной степени классового сознания — большинство из них крестьяне. Вместе с ними он пережил победы и поражения, он наступал и отступал. Были случаи предательства со стороны командного состава, крестьянских восстаний, паники — но он оставался на своем посту, он сплачивал менее сознательную массу, направлял ее, вдохновлял своим примером, наказывал предателей и трусов. Этот опыт — великий и ценный опыт. И когда бывший полковой комиссар возвращается в свой профсоюз, он становится неплохим организатором.

По вопросу о коллегиальном принципе аргументы Абрамовича столь же безжизненны, как и по всем другим вопросам — аргументы стороннего наблюдателя, стоящего на берегу реки.

Абрамович объяснил нам, что хорошая коллегия лучше плохого управляющего, что в хорошую коллегию должен входить хороший специалист. Все это прекрасно — только почему меньшевики не предложат нам несколько сотен коллегий? Я думаю, что Высший совет народного хозяйства найдет им достаточное применение. Но мы — не наблюдатели, а работники — должны строить из материала, имеющегося в нашем распоряжении. У нас есть специалисты, у нас есть эксперты, из которых, скажем, одна треть добросовестны и образованны, другая треть лишь наполовину добросовестны и наполовину образованны, а последняя треть никуда не годится. В рабочем классе много талантливых, преданных и энергичных людей. Некоторые — к сожалению, немногие — уже имеют необходимые знания и опыт. Некоторые имеют характер и способности, но не имеют знаний или опыта. Другие не имеют ни того, ни другого. Из этого материала мы должны создавать наши фабричные и другие административные органы; и здесь мы не можем довольствоваться общими фразами. Прежде всего, мы должны отобрать всех рабочих, которые уже на опыте показали, что могут руководить предприятиями, и дать таким людям возможность встать на собственные ноги. Такие люди сами просят единоначалия, потому что работа по управлению фабрикой — это не школа для отсталых. Рабочий, который досконально знает свое дело, желает управлять. Если он решил и приказал, его решение должно быть выполнено. Его могут заменить — это другое дело; но пока он хозяин — советский, пролетарский хозяин — он контролирует предприятие целиком и полностью. Если его нужно включить в коллегию из более слабых людей, которые вмешиваются в управление, ничего из этого не выйдет. Такому рабочему-администратору нужно дать помощника-специалиста, одного или двух в зависимости от предприятия. Если нет подходящего рабочего-администратора, но есть добросовестный и подготовленный специалист, мы поставим его во главе предприятия и прикрепим к нему двух-трех видных рабочих в качестве помощников, таким образом, чтобы каждое решение специалиста было известно помощникам, но чтобы они не имели права отменять это решение. Они будут шаг за шагом следить за специалистом в его работе, чему-то научатся и через полгода или год смогут таким образом занять самостоятельные посты.

Абрамович процитировал из моей собственной речи пример парикмахера, который командовал дивизией и армией. Верно! Но чего, однако, Абрамович не знает, так это того, что если наши товарищи-коммунисты начали командовать полками, дивизиями и армиями, то это потому, что прежде они были комиссарами при специалистах-командирах. Ответственность ложилась на специалиста, который знал, что если он совершит ошибку, то понесет всю тяжесть ответственности и не сможет сказать, что он был лишь «советником» или «членом коллегии». Сегодня в нашей армии большинство командных постов, особенно в низших — то есть политически наиболее важных — звеньях, заняты рабочими и передовыми крестьянами. Но с чего мы начали? Мы ставили офицеров на командные посты и прикрепляли к ним рабочих в качестве комиссаров; и они учились, и учились успешно, и учились бить врага.

Товарищи, мы стоим лицом к лицу с очень трудным периодом, возможно, самым трудным из всех. Трудным периодам в жизни народов и классов соответствуют суровые меры. Чем дальше мы пойдем, тем легче станут дела, тем свободнее будет чувствовать себя каждый гражданин, тем незаметнее станет принудительная сила пролетарского государства. Возможно, мы тогда даже разрешим меньшевикам иметь газеты, если только меньшевики доживут до того времени. Но сегодня мы живем в период диктатуры, политической и экономической. И меньшевики продолжают подрывать эту диктатуру. Когда мы сражаемся на гражданском фронте, сохраняя революцию от ее врагов, а меньшевистская газета пишет: «Долой гражданскую войну», мы не можем этого допустить. Диктатура есть диктатура, а война есть война. И теперь, когда мы перешли на путь величайшей концентрации сил на поле экономического возрождения страны, русские каутскианцы, меньшевики, остаются верны своему контрреволюционному призванию. Их голос, как и прежде, звучит как голос сомнения и разложения, дезорганизации и подрыва, недоверия и краха.

Разве не чудовищно и не гротескно, что на этом съезде, на котором присутствуют 1500 представителей русского рабочего класса, где меньшевики составляют менее 5%, а коммунисты около 90%, Абрамович говорит нам: «Не увлекайтесь методами, которые приводят к тому, что кучка людей заменяет народ». «Все через народ, — говорит представитель меньшевиков, — никаких опекунов трудящихся масс! Все через трудящиеся массы, через их самостоятельную деятельность!» И далее: «Невозможно убедить класс аргументами». Но посмотрите на этот самый зал: здесь этот класс! Рабочий класс здесь, перед вами, и с нами; и именно вы, ничтожная кучка меньшевиков, пытаетесь убедить его буржуазными аргументами! Это вы хотите быть опекунами этого класса. А ведь он обладает высокой степенью самостоятельности, и эту самостоятельность он проявил, между прочим, в том, что сверг вас и пошел вперед своим собственным путем!

9

Карл Каутский, его школа и его книга.

Австро-марксистскую школу (Бауэр, Реннер, Гильфердинг, Макс Адлер, Фридрих Адлер) в прошлом не раз противопоставляли школе Каутского, как завуалированный оппортунизм можно было бы противопоставить истинному марксизму. Это оказалось чистым историческим недоразумением, которое обманывало одних долгое время, других — меньший срок, но которое в конце концов раскрылось со всей возможной ясностью. Каутский — основатель и самый совершенный представитель австрийской подделки марксизма. В то время как подлинное учение Маркса — это теоретическая формула действия, атаки, развития революционной энергии и доведения классового удара до его логического завершения, австрийская школа превратилась в академию пассивности и уклончивости, из-за вульгарной исторической и консервативной школы, и свела свою работу к объяснению и оправданию, а не к руководству и ниспровержению. Она опустилась до положения служанки текущих требований парламентаризма и оппортунизма, заменила диалектику мошенническими софизмами и в конце концов, несмотря на свою большую игру с ритуальной революционной фразеологией, превратилась в самую надежную опору капиталистического государства, вместе с алтарем и троном, которые возвышались над ним. Если последние были поглощены бездной, никакой вины за это нельзя возложить на австро-марксистскую школу.

Что характеризует австро-марксизм, так это отвращение и страх перед лицом революционного действия. Австро-марксист способен проявить целую бездну глубины в объяснении вчерашнего дня и значительную смелость в пророчествах относительно завтрашнего — но для сегодняшнего дня у него никогда нет великой мысли или способности к великому действию. Сегодняшний день для него всегда исчезает перед волной мелких оппортунистических забот, которые позже объясняются как самое неизбежное связующее звено между прошлым и будущим.

Австро-марксист неисчерпаем, когда речь идет об обнаружении причин, чтобы предотвратить инициативу и затруднить революционное действие. Австро-марксизм — это ученая и хвастливая теория пассивности и капитуляции. Естественно, не случайно, что именно в Австрии, в этом Вавилоне, раздираемом бесплодными национальными антагонизмами, в этом государстве, которое олицетворяло невозможность существовать и развиваться, возникла и укрепилась псевдомарксистская философия невозможности революционного действия.

Передовые австрийские марксисты представляют собой, каждый по-своему, некую «индивидуальность». По различным вопросам они не раз расходились во мнениях. У них даже были политические разногласия. Но в целом они — пальцы одной руки.

Карл Реннер — самый напыщенный, солидный и самодовольный представитель этого типа. Дар литературного подражания, или, проще говоря, стилистической подделки, дан ему в исключительной степени. Его первомайская статья представляла собой очаровательное сочетание самых революционных слов. И поскольку и слова, и их сочетания живут в определенных пределах своей собственной независимой жизнью, статьи Реннера пробуждали в сердцах многих рабочих революционный огонь, которого их автор, по-видимому, никогда не знал. Мишура австро-венской культуры, погоня за внешним, за титулом ранга была более характерна для Реннера, чем для его других коллег. В сущности, он всегда оставался лишь императорским и королевским чиновником, который в совершенстве владел марксистской фразеологией.

Превращение автора юбилейной статьи о Карле Марксе, знаменитой своим революционным пафосом, в комического канцлера, выражающего свои чувства уважения и благодарности скандинавским монархам, является в действительности одним из самых поучительных парадоксов истории.

Отто Бауэр более образован и прозаичен, более серьезен и более скучен, чем Реннер. Ему нельзя отказать в способности читать книги, собирать факты и делать выводы, приспособленные к задачам, возложенным на него практической политикой, которая, в свою очередь, направляется другими. У Бауэра нет политической воли. Его главное искусство — отвечать на все острые практические вопросы общими местами. Его политическая мысль всегда живет параллельной жизнью с его волей — она лишена всякой смелости. Его слова — это всегда лишь научная компиляция талантливого студента университетского семинара. Самые позорные действия австрийского оппортунизма, самое низкое раболепие перед властью имущих классов со стороны австро-немецкой социал-демократии находили в Бауэре своего серьезного истолкователя, который иногда выражал себя достойно по форме, но всегда соглашался по существу. Если Бауэру когда-либо и приходило в голову проявить что-то вроде темперамента и политической энергии, то исключительно в борьбе против революционного крыла — в накоплении аргументов, фактов, цитат против революционного действия. Его высшим периодом был тот (после 1907 года), в который, будучи еще слишком молодым, чтобы быть депутатом, он играл роль секретаря социал-демократической фракции, снабжал ее материалами, цифрами, суррогатами идей, инструктировал ее, составлял меморандумы и казался почти вдохновителем великих действий, когда в действительности он лишь поставлял суррогаты, причем фальсифицированные суррогаты, для парламентских оппортунистов.

Макс Адлер представляет собой довольно наивную разновидность австро-марксистского типа. Он лирик, философ, мистик — философствующий лирик пассивности, подобно тому как Реннер — ее публицист и юрист, Гильфердинг — ее экономист, а Бауэр — ее социолог. Максу Адлеру тесно в трехмерном мире, хотя он нашел себе очень удобное место в рамках венского буржуазного социализма и Габсбургского государства. Сочетание мелкой адвокатской деятельности и политического унижения вместе с бесплодными философскими усилиями и дешевой мишурой идеализма наделили ту разновидность, которую представлял Макс Адлер, тошнотворным и отталкивающим качеством.

Рудольф Гильфердинг, венский уроженец, как и остальные, вступил в германскую социал-демократическую партию почти как бунтарь, но как бунтарь австрийского пошиба, т. е. всегда готовый капитулировать без боя. Гильфердинг принял внешнюю подвижность и суету австрийской политики, воспитавшей его, за революционную инициативу; и в течение доброго десятка месяцев он требовал — правда, в самых умеренных выражениях — более разумной политики со стороны лидеров германской социал-демократии. Но австро-венская суета быстро исчезла из его собственной натуры. Он вскоре подчинился механическому ритму Берлина и автоматической духовной жизни германской социал-демократии. Он посвятил свою интеллектуальную энергию чисто теоретической сфере, где он не сказал многого, правда — ни один австро-марксист никогда не сказал многого ни в какой сфере, — но в которой он, во всяком случае, написал серьезную книгу. С этой книгой на спине, как носильщик с тяжелой ношей, он вступил в революционную эпоху. Но самая научная книга не может заменить отсутствие воли, инициативы, революционного инстинкта и политической решимости, без которых действие немыслимо. Врач по образованию, Гильфердинг склонен к трезвости и, несмотря на свое теоретическое образование, представляет собой наиболее примитивный тип эмпирика в вопросах политики. Главная проблема для него сегодня — не сойти с рельсов, проложенных для него вчера, и найти для этой консервативной и буржуазной апатии научное, экономическое объяснение.

Фридрих Адлер — наиболее сбалансированный представитель австро-марксистского типа. Он унаследовал от отца его политический темперамент. В мелкой изнурительной борьбе с неурядицами австрийских условий Фридрих Адлер позволил своему ироническому скептицизму окончательно разрушить революционные основы своего мировоззрения. Темперамент, унаследованный от отца, не раз толкал его в оппозицию к школе, созданной его отцом. В определенные моменты Фридрих Адлер мог казаться самым революционным отрицанием австрийской школы. В действительности он был и остается ее необходимым завершением. Его взрывной революционизм предвещал острые приступы отчаяния среди австрийского оппортунизма, который время от времени приходил в ужас от собственной ничтожности.

Фридрих Адлер — скептик с головы до пят: он не верит ни в массы, ни в их способность к действию. В то время как Карл Либкнехт в час высшего торжества германского милитаризма вышел на Потсдамскую площадь, чтобы призвать угнетенные массы к открытой борьбе, Фридрих Адлер отправился в буржуазный ресторан, чтобы убить там австрийского премьер-министра. Своим одиночным выстрелом Фридрих Адлер тщетно пытался покончить с собственным скептицизмом. После этого истерического напряжения он впал в еще более полную прострацию.

Черно-желтая братия социал-патриотизма (Аустерлиц, Лейтнер и др.) обрушила на Адлера-террориста всю брань, на которую были способны их трусливые души.

Но когда острый период прошел и блудный сын вернулся из своей каторжной тюрьмы в отчий дом с ореолом мученика, он оказался вдвойне и втройне ценным в этом качестве для австрийской социал-демократии. Золотой ореол террориста был превращен опытными фальшивомонетчиками партии в звонкую монету демагогии. Фридрих Адлер стал надежным поручителем для Аустерлицев и Реннеров перед лицом масс. К счастью, австрийские рабочие все меньше и меньше отличают сентиментально-лирическую прострацию Фридриха Адлера от напыщенной пустоты Реннера, эрудированного бессилия Макса Адлера или аналитического самодовольства Отто Бауэра.

Трусость мысли теоретиков австро-марксистской школы полностью и целиком обнаружилась перед лицом великих проблем революционной эпохи. В своей бессмертной попытке включить советскую систему в конституцию Эберта-Носке Гильфердинг выразил не только свой собственный дух, но и дух всей австро-марксистской школы, которая с приближением революционной эпохи сделала попытку стать ровно настолько левее Каутского, насколько до революции она была правее. С этой точки зрения взгляд Макса Адлера на советскую систему чрезвычайно поучителен.

Венский философ-эклектик признает значение Советов. Его смелость заходит так далеко, что он принимает их. Он даже провозглашает их аппаратом социальной революции. Макс Адлер, конечно, за социальную революцию. Но не за бурную, баррикадную, террористическую, кровавую революцию, а за разумную, экономически сбалансированную, юридически канонизированную и философски одобренную революцию.

Макса Адлера даже не пугает тот факт, что Советы нарушают «принцип» конституционного разделения властей (в австрийской социал-демократии есть много дураков, которые видят в таком нарушении большой недостаток советской системы!). Напротив, Макс Адлер, профсоюзный юрист и юридический советник социальной революции, видит в концентрации власти даже преимущество, которое позволяет прямое выражение пролетарской воли. Макс Адлер за прямое выражение пролетарской воли; но только не путем прямого захвата власти через Советы. Он предлагает более солидный метод. В каждом городе, районе и округе Рабочие Советы должны «контролировать» полицию и других чиновников, навязывая им «пролетарскую волю». Каково же будет «конституционное» положение Советов в республике Зейца, Реннера и компании? На это наш философ отвечает: «Рабочие Советы в конечном счете получат столько конституционной власти, сколько они приобретут посредством своей собственной деятельности». (Arbeiterzeitung, № 179, 1 июля 1919 г.)

Пролетарские Советы должны постепенно врасти в политическую власть пролетариата, точно так же, как раньше, в теориях реформизма, все пролетарские организации должны были врасти в социализм; каковому завершению, однако, немного помешали непредвиденные недоразумения, длившиеся четыре года, между Центральными державами и Антантой — и все, что за этим последовало. Оказалось необходимым отвергнуть экономическую программу постепенного врастания в социализм без социальной революции. Но в награду открылась перспектива постепенного врастания Советов в социальную революцию, без вооруженного восстания и захвата власти.

Чтобы Советы не утонули окончательно под бременем районных и окружных проблем, наш смелый юридический советник предлагает пропаганду социал-демократических идей! Политическая власть остается, как и прежде, в руках буржуазии и ее помощников. Но в округах и районах Советы контролируют полицейских и их помощников. А чтобы утешить рабочий класс и в то же время централизовать его мысль и волю, Макс Адлер по воскресеньям после обеда будет читать лекции о конституционном положении Советов, как в прошлом он читал лекции о конституционном положении профсоюзов.

«Таким образом, — обещает Макс Адлер, — конституционное регулирование положения Рабочих Советов, их власти и значения было бы гарантировано по всей линии общественной и социальной жизни; и — без диктатуры Советов — советская система приобрела бы такое же большое влияние, какое она могла бы иметь даже в советской республике. В то же время нам не пришлось бы платить за это влияние политическими бурями и экономическим разрушением» (там же). Как видим, помимо всех прочих своих качеств, Макс Адлер остается в согласии с австрийской традицией: делать революцию, не ссорясь с господином прокурором.

Основателем этой школы и ее высшим авторитетом является Каутский. Тщательно оберегая, особенно после Дрезденского партийного съезда и первой русской революции, свою репутацию хранителя святыни марксистской ортодоксии, Каутский время от времени качал головой, выражая неодобрение наиболее компрометирующим выходкам своей австрийской школы. И, следуя примеру покойного Виктора Адлера, Бауэр, Реннер, Гильфердинг — все вместе и каждый в отдельности — считали Каутского слишком педантичным, слишком инертным, но весьма почтенным и очень полезным отцом и учителем церкви квиетизма.

Каутский начал вызывать серьезное недоверие в своей собственной школе в период своего революционного апогея, во время первой русской революции, когда он признал необходимым захват власти российской социал-демократией и попытался привить германскому рабочему классу свои теоретические выводы из опыта всеобщей стачки в России. Крах первой русской революции сразу прервал эволюцию Каутского на пути радикализма. Чем отчетливее ход событий выдвигал вопрос о массовых действиях в самой Германии, тем уклончивее становилась позиция Каутского. Он топтался на месте, отступал, терял уверенность; и педантичные и схоластические черты его мысли становились все более заметными. Империалистическая война, которая убила всякую неопределенность и поставила человечество лицом к лицу с самыми фундаментальными вопросами, обнажила всю политическую несостоятельность Каутского. Он немедленно запутался без всякой надежды на спасение в самом простом вопросе о голосовании за военные кредиты. Все его сочинения после этого периода представляют собой вариации на одну и ту же тему: «Я и моя путаница». Русская революция окончательно погубила Каутского. Всем своим предыдущим развитием он был поставлен во враждебное отношение к ноябрьской победе пролетариата. Это неизбежно бросило его в лагерь контрреволюции. Он потерял последние следы исторического инстинкта. Его дальнейшие сочинения стали все больше походить на желтую литературу буржуазного рынка.

Книга Каутского, которую мы рассматриваем, несет в своих внешних характеристиках все атрибуты так называемого объективного научного исследования. Чтобы изучить масштабы красного террора, Каутский действует со всей присущей ему обстоятельностью. Он начинает с изучения социальных условий, подготовивших великую французскую революцию, а также физиологических и социальных условий, способствовавших развитию жестокости и гуманности на протяжении всей истории человеческого рода. В книге, посвященной большевизму, в которой весь вопрос рассматривается на 234 страницах, Каутский подробно описывает, чем питался наш самый отдаленный человеческий предок, и высказывает предположение, что, живя главным образом растительной пищей, он пожирал также насекомых и, возможно, нескольких птиц. (См. стр. 122.) Одним словом, не было никаких оснований ожидать, что от такого вполне почтенного предка — очевидно, склонного к вегетарианству — могут произойти такие потомки, как большевики. Вот солидная научная база, на которой Каутский строит вопрос!…

Но, как нередко бывает с произведениями такого рода, за академическим и схоластическим плащом скрывается злобный политический памфлет. Эта книга — одна из самых лживых и бессовестных в своем роде. Разве не невероятно на первый взгляд, что Каутский собирает самые презренные истории о большевиках с богатого стола Гаваса, Рейтера и Вольфа, тем самым выставляя из-под своего ученого ночного колпака уши сикофанта? И все же эти позорные детали — лишь мозаичные украшения на фундаментальном фоне солидной, научной лжи о Советской Республике и ее руководящей партии.

Каутский изображает в самых мрачных красках нашу свирепость по отношению к буржуазии, которая «не проявляла никакой склонности к сопротивлению».

Каутский нападает на нашу беспощадность в связи с эсерами и меньшевиками, которые представляют собой «оттенки» социализма.

КАУТСКИЙ ИЗОБРАЖАЕТ СОВЕТСКУЮ ЭКОНОМИКУ КАК ХАОС КРАХА

Каутский представляет советских рабочих и российский рабочий класс в целом как скопище эгоистов, лодырей и трусов.

Он не говорит ни слова о поведении российской буржуазии, беспрецедентном в истории по масштабам своего подлечества; о ее национальном предательстве; о сдаче Риги немцам с «воспитательными» целями; о подготовке к подобной сдаче Петрограда; о ее призывах к иностранным армиям — чехословацким, германским, румынским, британским, японским, французским, арабским и негритянским — против российских рабочих и крестьян; о ее заговорах и убийствах, оплаченных деньгами Антанты; о ее использовании блокады не только для того, чтобы уморить голодом наших детей, но и для того, чтобы систематически, неустанно, настойчиво распространять по всему миру неслыханную паутину лжи и клеветы.

Он не говорит ни слова о самых позорных искажениях и насилии над нашей партией со стороны правительства эсеров и меньшевиков до ноябрьской революции; о преступном преследовании нескольких тысяч ответственных работников партии по обвинению в шпионаже в пользу гогенцоллерновской Германии; об участии меньшевиков и эсеров во всех заговорах буржуазии; об их сотрудничестве с имперскими генералами и адмиралами, Колчаком, Деникиным и Юденичем; о террористических актах, совершенных эсерами по приказу Антанты; о восстаниях, организованных эсерами на деньги иностранных миссий в нашей армии, которая истекала кровью в борьбе против монархических банд империализма.

Каутский не говорит ни слова о том, что мы не только неоднократно повторяли, но и доказали на деле свою готовность дать стране мир, даже ценой жертв и уступок, и что, несмотря на это, мы были вынуждены вести интенсивную борьбу на всех фронтах, чтобы защитить само существование нашей страны и предотвратить ее превращение в колонию англо-французского империализма.

Каутский не говорит ни слова о том, что в этой героической борьбе, в которой мы защищаем будущее мирового социализма, российский пролетариат вынужден расходовать свои основные силы, свои лучшие и самые ценные кадры, отрывая их от экономического и культурного строительства.

Во всей своей книге Каутский даже не упоминает о том, что сначала германский милитаризм с помощью своих Шейдеманов и апатии своих Каутских, а затем милитаризм стран Антанты с помощью своих Реноделей и апатии своих Лонге окружили нас железной блокадой; захватили все наши порты; отрезали нас от всего мира; оккупировали с помощью наемных белых банд огромные территории, богатые сырьем; и отделили нас на долгий срок от бакинской нефти, донецкого угля, донского и сибирского хлеба, туркестанского хлопка.

Каутский не говорит ни слова о том, что в этих условиях, беспрецедентных по своей трудности, российский рабочий класс почти три года ведет героическую борьбу против своих врагов на фронте в 8000 верст; что российский рабочий класс научился менять молот на меч и создал могучую армию; что для этой армии он мобилизовал свою истощенную промышленность и, несмотря на разорение страны, которую палачи всего мира обрекли на блокаду и гражданскую войну, в течение трех лет своими силами и ресурсами одевает, кормит, вооружает, перевозит армию в миллионы человек — армию, которая научилась побеждать.

Об этих условиях Каутский молчит в книге, посвященной российскому коммунизму. И его молчание — это фундаментальная, капитальная, главная ложь — правда, пассивная ложь, но более преступная и более отталкивающая, чем активная ложь всех негодяев международной буржуазной прессы, взятых вместе.

Клевеща на политику Коммунистической партии, Каутский нигде не говорит, чего он сам хочет и что он предлагает. Большевики были не одни на арене русской революции. Мы видели и видим в ней — то у власти, то в оппозиции — эсеров (не менее пяти групп и течений), меньшевиков (не менее трех течений), плехановцев, максималистов, анархистов…. Абсолютно все «оттенки социализма» (говоря языком Каутского) попробовали свои силы и показали, что они хотели и что они могли. Так много этих «оттенков», что трудно теперь просунуть лезвие ножа между ними. Само происхождение этих «оттенков» не случайно: они представляют собой, так сказать, разные степени приспособления дореволюционных социалистических партий и групп к условиям великой революционной эпохи. Казалось бы, перед Каутским была достаточно полная политическая клавиатура, чтобы иметь возможность взять ту ноту, которая дала бы верный марксистский ключ к русской революции. Но Каутский молчит. Он отвергает большевистскую мелодию, неприятную его слуху, но не ищет другой. Решение простое: старый музыкант отказывается вообще играть на инструменте революции.

10

Вместо эпилога

Эта книга выходит в момент Второго конгресса Коммунистического Интернационала. Революционное движение пролетариата сделало за месяцы, прошедшие после Первого конгресса, большой шаг вперед. Позиции официальных, открытых социал-патриотов повсюду подорваны. Идеи коммунизма приобретают все более широкое распространение. Официальный догматизированный каутскианство постепенно скомпрометировано. Сам Каутский внутри той «Независимой» партии, которую он создал, представляет сегодня не очень авторитетную и довольно смешную фигуру.

Тем не менее интеллектуальная борьба в рядах международного рабочего класса только сейчас разгорается так, как следует. Если, как мы только что сказали, догматизированное каутскианство доживает свои последние дни, и лидеры промежуточных социалистических партий спешат отречься от него, все же каутскианство как буржуазное отношение, как традиция пассивности, как политическая трусость все еще играет огромную роль в верхних эшелонах рабочих организаций мира, отнюдь не исключая партии, тяготеющие к Третьему Интернационалу и даже формально примыкающие к нему.

Независимая партия в Германии, которая написала на своем знамени лозунг диктатуры пролетариата, терпит в своих рядах группу Каутского, все усилия которой теоретически направлены на то, чтобы скомпрометировать и исказить диктатуру пролетариата в форме ее живого выражения — советского режима. В условиях гражданской войны такая форма сожительства мыслима лишь постольку и до тех пор, пока диктатура пролетариата представляет для лидеров «Независимой» социал-демократии благородное стремление, смутный протест против открытого и позорного предательства Носке, Эберта, Шейдемана и других, и — что не менее важно — оружие избирательной и парламентской демагогии.

Жизнеспособность смутного каутскианства яснее всего видна на примере французских лонгетистов. Жан Лонге сам искренне убедил себя и долго пытался убедить других, что он идет в ногу с нами и что только цензура Клемансо и клевета наших французских друзей Лорио, Монатта, Росмера и других мешают нашему товариществу по оружию. И все же достаточно ознакомиться с любой парламентской речью Лонге, чтобы понять, что пропасть, отделяющая его от нас в настоящий момент, возможно, еще шире, чем в первый период империалистической войны? Революционные проблемы, возникающие сейчас перед международным пролетариатом, стали более серьезными, более неотложными, более гигантскими, более прямыми, более определенными, чем пять или шесть лет назад; и политически реакционный характер лонгетистов, парламентских представителей вечной пассивности, стал более впечатляющим, чем когда-либо прежде, несмотря на то, что формально они вернулись в лоно парламентской оппозиции.

Итальянская партия, которая находится в составе Третьего Интернационала, вовсе не свободна от каутскианства. Что касается лидеров, то очень значительная часть из них несет свои интернационалистские почести лишь как долг и как навязанное снизу обязательство. В 1914–1915 годах Итальянской социалистической партии было бесконечно легче, чем другим европейским партиям, сохранять позицию оппозиции к войне, как потому, что Италия вступила в войну на девять месяцев позже других стран, так и особенно потому, что международное положение Италии создало в ней даже мощную буржуазную группу (джолиттианцев в самом широком смысле этого слова), которая оставалась до самого последнего момента враждебной итальянскому вмешательству в войну.

Эти условия позволили Итальянской социалистической партии без страха перед очень глубоким внутренним кризисом отказать правительству в военных кредитах и в целом остаться вне интервенционистского блока. Но именно этим процесс внутреннего очищения партии оказался, несомненно, задержан. Хотя Итальянская социалистическая партия является неотъемлемой частью Третьего Интернационала, она по сей день может терпеть в своих рядах Турати и его сторонников. Эта весьма мощная группа — к сожалению, нам трудно с какой-либо точностью определить ее численное значение в парламентской фракции, в прессе, в партии и в профсоюзных организациях — представляет собой менее педантичный, не такой демагогический, более декламационный и лирический, но тем не менее злостный оппортунизм — форму романтического каутскианства.

Пассивное отношение к каутскианским, лонгетистским, туратистским группам обычно прикрывается аргументом, что время для революционной деятельности в соответствующих странах еще не пришло. Но такая постановка вопроса абсолютно ложна. Никто не требует от социалистов, стремящихся к коммунизму, чтобы они назначали революционный взрыв на определенную неделю или месяц в ближайшем будущем. То, чего Третий Интернационал требует от своих сторонников, — это признание не на словах, а на деле, что цивилизованное человечество вступило в революционную эпоху; что все капиталистические страны несутся навстречу колоссальным потрясениям и открытой классовой войне; и что задача революционных представителей пролетариата — подготовить для этой неизбежной и приближающейся войны необходимый духовный арсенал и организационную опору. Интернационалисты, которые считают возможным в настоящее время сотрудничать с Каутским, Лонге и Турати, появляться бок о бок с ними перед рабочими массами, тем самым на практике отказываются от работы по идейной и организационной подготовке революционного восстания пролетариата, независимо от того, произойдет ли оно на месяц или год раньше или позже. Чтобы открытое восстание пролетарских масс не растратило себя в запоздалых поисках путей и руководства, мы должны сегодня позаботиться о том, чтобы широкие круги пролетариата уже сейчас научились осознавать всю необъятность стоящих перед ними задач и их непримиримость со всеми вариациями каутскианства и оппортунизма.

Поистине революционное, т. е. коммунистическое крыло должно противопоставить себя перед лицом масс всем нерешительным, половинчатым группам доктринеров, адвокатов и панегиристов пассивности, укрепляя свои позиции прежде всего духовно, а затем в сфере организации — открытой, полуоткрытой и чисто конспиративной. Момент формального разрыва с открытыми и замаскированными каутскианцами или момент их исключения из рядов рабочей партии, конечно, должен определяться соображениями целесообразности с точки зрения обстоятельств; но вся политика настоящих коммунистов должна быть направлена в эту сторону.

Вот почему мне кажется, что эта книга все еще не устарела — к моему великому сожалению, если не как автора, то во всяком случае как коммуниста.

17 июня 1920 г.

Примечания

[1] Арбитраж оружия идет; теперь оружие критики должно отдохнуть.

[2] Примечание переводчика — Для удобства ссылки по всему тексту были изменены, чтобы соответствовать английскому переводу книги Каутского. Однако перевод мистера Керриджа не соблюдался.

[3] Чтобы очаровать нас в пользу Учредительного собрания, Каутский приводит аргумент, основанный на валютном курсе, в помощь своему аргументу, основанному на категорическом императиве. «Россия нуждается, — пишет он, — в помощи иностранного капитала, но эта помощь не придет в Советскую Республику, если последняя не созовет Учредительное собрание и не даст свободы печати; не потому, что капиталисты — демократические идеалисты — царизму они без всяких колебаний давали многие миллиарды, — а потому, что у них нет делового доверия к революционному правительству». (Стр. 218.)

В этом вздоре есть крупицы истины. Фондовая биржа действительно поддерживала правительство Колчака, когда оно опиралось на поддержку Учредительного собрания. На опыте Колчака фондовая биржа утвердилась в своем убеждении, что механизм буржуазной демократии может быть использован в капиталистических интересах, а затем отброшен в сторону, как изношенная пара обмоток. Вполне возможно, что фондовая биржа снова дала бы парламентский заем под гарантию Учредительного собрания, полагая на основе своего прежнего опыта, что такой орган окажется лишь промежуточным шагом к капиталистической диктатуре. Мы не предлагаем покупать «деловое доверие» фондовой биржи такой ценой и решительно предпочитаем «доверие», которое пробуждается в реалистичной фондовой бирже оружием Красной Армии.

[4] (История американской войны, Флетчер, подполковник шотландской гвардии, Санкт-Петербург, 1867 г., стр. 95.)

[5] История американской войны Флетчера, стр. 162–164.

[6] Небезынтересно отметить, что в коммунальных выборах 1871 года в Париже участвовало 230 000 избирателей. В городских выборах ноября 1917 года в Петрограде, несмотря на бойкот выборов со стороны всех партий, кроме нашей и левых эсеров, которые не имели влияния в столице, участвовало 390 000 избирателей. В Париже в 1871 году население насчитывало два миллиона. В Петрограде в ноябре 1917 года было не более двух миллионов. Следует заметить, что наша избирательная система была бесконечно более демократичной. Центральный комитет Национальной гвардии проводил выборы на основе избирательного закона империи.

[7] Труд, дисциплина и порядок спасут Социалистическую Советскую Республику (Москва, 1918). Каутский знает эту брошюру, так как цитирует ее несколько раз. Это, однако, не мешает ему обойти молчанием процитированный выше отрывок, который проясняет отношение Советского правительства к интеллигенции.

[8] Венская Arbeiterzeitung противопоставляет, как и подобает, мудрых российских коммунистов глупым австрийцам. «Разве не Троцкий, — пишет газета, — с ясным взглядом и пониманием возможностей подписал насильственный Брест-Литовский мир, несмотря на то, что он служил укреплению германского империализма? Брестский мир был таким же суровым и позорным, как и Версальский мир. Но значит ли это, что Троцкий должен был быть настолько безрассудным, чтобы продолжать войну против Германии? Разве судьба русской революции не была бы давно предрешена? Троцкий склонился перед непреложной необходимостью подписания позорного договора в ожидании германской революции». Честь предвидения всех последствий Брестского мира принадлежит Ленину. Но это, конечно, ничего не меняет в аргументации органа венских каутскианцев.

[9] С того времени этот процент был значительно снижен (июнь 1920 г.).

[10] Так называли имперскую полицию, которую министр внутренних дел Протопопов расставил в конце февраля 1917 года по крышам домов и на колокольнях.

The Project Gutenberg eBook of Dictatorship vs. Democracy (Terrorism and Communism), by Leon Trotsky