«Курьезы уличной литературы»

Холланд, Кинг и Норт за противоестественное преступление.

ПОЖИЗНЕННАЯ ССЫЛКА.

Джон Бойл, Корнелиус Ридинг, Джозеф Хейбери, Джон Льюис, Томас Триндер, Уильям Смит, Джон Стрэндж и Томас Харрис.

НА ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ.

Томас Луби, Т. Л. Робинсон.

НА СЕМЬ ЛЕТ.

Уильям Гаррард, Мэтью Феннетт, Джеймс Хикер, Джеймс Николас Мур, Элиза Дэвис, Дэвид Дэвис, иначе Барнард, Розина Дэвис, Томас Лонг, Джеймс Мур, Джулия Уизерелл, Мэри Маштон, Кристофер Громер, Эдвард Фордем, Харриет Уайз, Томас Джефтс, Уильям Нидхэм, Эдвард Форд, Сара Уэст, Джеймс Харрис, Джордж Кинг, Элизабет Бул, Мэри Смит, Джеймс Келлерин, Уильям Так, Джон Маккей, Джордж Хилси, Люк Хиггинс, Джозеф Хант, Джордж Уиггис, Уильям Джупеннан, Джон Уильямс, Джон Кард, Хеджес и Уиллоуби.

— Заключение на два года с каторжными работами: Томас Уильямс, Джон Пейви, Роберт Уилсон, Джон Бэнкс и Уильям Так, двое последних — к публичной порке. — Заключение на один год с каторжными работами: Джон Хотон, Джозеф Джонсон, Джозеф Мур, Томас Летфорд, Элиза Годфри, Бриджит Каллаган, Томас Берк и Уильям Кулсон, — заключение на один год в Ньюгейте. — Мэри А. Л. Батлер — заключение на шесть месяцев с каторжными работами. — Томас Бест, Элеонора Джексон, Мэри Барнс, Джон Хитчен, Сара Джонс, Томас Гриффитс, Элеонора Смит, П. Х. Нилль, Энн Хэй, Харриет Ли, Ричард Спрэгг, Джозеф Тирк, Уильям Джонс, Джеймс Сайдботем, Томас Джонс, Чарльз Аскью и Джеймс Истхилл.

Кэтрин Роук, Джон Гидлинг, Джон Уигнал и Джордж Малсби за уголовное преступление — к заключению на шесть месяцев в Исправительном доме с каторжными работами. — М. Жерар, У. Мэйн и М. Педлард за мелкие правонарушения — к штрафу в один шиллинг и освобождению. — У. Смит и Энн Олдридж за уголовное преступление — к заключению на два месяца в Исправительном доме с каторжными работами в течение этого срока. — Х. Браун за уголовное преступление — к публичной порке и заключению в Исправительном доме на один год с каторжными работами. — Джон Смит и Элиза Льюис за уголовные преступления — к заключению на три месяца в Исправительном доме с каторжными работами. — Т. Вустер и Джон Джонс за уголовные преступления — к публичной порке и заключению на три месяца в Исправительном доме с каторжными работами. — Эдмунд Барбер и Уильям Баррелл за проступок — к заключению на шесть месяцев с каторжными работами в течение одного месяца.

Приговор отложен в отношении Джона Паркса, Джеймса Хикера, Джеймса Николаса Мура (чей отец приговорен к ссылке) и Томаса Уилбрахама.

Огромное число людей было приговорено к различным небольшим срокам заключения, некоторые — к публичной или частной порке. — Значительное число было освобождено по прокламации.

Количество заключенных, судимых на этой сессии, составило от 400 до 500 человек. Сессия отложена до 23 октября.

Лондон: напечатано Чарльзом Пиготтом, Комптон-стрит, 52, Клеркенуэлл.

Скорбные и трогательные СТИХИ о смерти ЭНН УИЛЬЯМС,

которая была варварски и жестоко убита своим возлюбленным У. ДЖОНСОМ близ Уирксуорта, Дербишир, июль 1823 года.

Уильям Джонс, молодой человек 20 лет, был полностью предан суду в тюрьме Дерби за убийство своей возлюбленной при обстоятельствах неслыханного варварства. Бедная жертва была служанкой, которую он соблазнил под предлогом женитьбы. Когда она забеременела, злодей задумал ужасный план убийства и привел его в исполнение в прошлый понедельник вечером. По этому случаю написаны следующие стихи, подробно описывающие это шокирующее дело:

Come all false hearted young men

And listen to my song,

’Tis of a cruel murder,

That lately has been done

On the body of a maiden fair.

The truth I will unfold,

The bare relation of this deed

Will make your blood run cold.

Near Wirksworth town in Derbyshire,

Ann Williams she did dwell,

In service she long time had lived,

Till this to her befel.

Her cheeks were like the blushing rose

All in the month of May,

Which made this wicked young man

Thus unto her did say:

Nancy, my charming creature,

You have my heart ensnared,

My love is such I am resolved

To wed you I declare.

Thus by his false deluding tongue

Poor Nancy was beguil’d,

And soon to her misfortune,

By him she proved with child.

Some days ago this damsel fair

Did write to him with speed,

Such tenderness she did express

Would make a heart to bleed.

She said, my dearest William,

I am with child by thee;

Therefore, my dear, pray let me know

When you will marry me.

The following day at evening,

This young man did repair,

Unto the town of Wirksworth,

To meet his Nancy there.

Saying, Nancy dear, come let us walk,

Among the flowery fields,

And then the secrets of my heart

To you I will reveal.

O then this wicked young man

A knife he did provide,

And all unknown to his true love

Concealed it by his side.

When to the fatal spot they came,

These words to her did say:

All on this very night I will

Your precious life betray.

On bended knees she then did fall,

In sorrow and despair,

Aloud for mercy she did call,

Her cries did rend the air;

With clasped hands and uplift eyes

She cried, Oh spare my life,

I never more will ask you

To make me your wedded wife.

O then this wicked young man said,

No mercy will I show;

He took the knife all from his side,

And pierced her body through.

But still she smiling said to him,

While trembling with fear,

Ah! William, William, spare my life;

Think on your baby dear.

Twice more then with the bloody knife

He ran her body through,

Her throat was cut from ear to ear,

Most dreadful for to view;

Her hands and arms and beauteous face

He cut and mangled sore,

While down upon her milk white breast

The crimson blood did pour.

He took the shawl from off her neck,

And round her body tied,

With pebble stones he did it fill,

Thinking the crime to hide.

O then into the silver stream

He plunged her straightway,

But with her precious blood was stained,

Which soon did him betray.

O then this young man taken was,

And into prison sent,

In ratling chains he is confin’d,

His crime for to lament,

Until the Assizes do come on

When trembling he must stand,

Reflecting on the deed he’s done;

Waiting the dread command.

Now all you thoughtless young men

A timely warning take;

Likewise ye fair young maidens,

For this poor damsel’s sake.

And Oh beware of flattering tongues,

For they’ll your ruin prove;

So may you crown your future day,

In comfort, joy, and love.

Напечатано у Дж. Питтса, оптовый склад игрушек и мрамора, Грейт-Сент-Эндрю-стрит, 6, Севен-Диалс.

ПРИЗНАНИЕ И КАЗНЬ ДЖОНА ТЕРТЕЛЛА В ТЮРЬМЕ ХЕРТФОРДА в пятницу, 9 января 1824 года.

КАЗНЬ.

Хертфорд, половина первого.

Сегодня утром, без десяти двенадцать, суета среди стражников, размещенных внутри дощатого ограждения, на котором был установлен эшафот, возвестила толпе снаружи, что приготовления к казни почти завершены. Стражники начали выстраиваться в порядке, обычно соблюдаемом при этих печальных, но необходимых событиях. Едва они закончили приготовления, как открытие тюремных ворот вызвало новый всплеск общественного беспокойства.

Когда часы пробили двенадцать, мистер Николсон, заместитель шерифа, и палач поднялись на платформу, за ними последовал Тертелл, который поднимался по лестнице медленным, но твердым шагом. Следом шел главный тюремный надзиратель, а за ним — мистер Уилсон и двое офицеров. Когда приближение заключенного было замечено теми, кто, находясь на возвышении, увидел его первым, вся огромная толпа сняла шляпы.

Тертелл немедленно встал под роковую балку, и в этот момент соседние часы начали бить двенадцать. Палач подошел с веревкой и перекинул ее через балку. Тертелл сначала поднял глаза на эшафот, несколько мгновений смотрел на него, а затем спокойно, но бегло окинул взглядом толпу вокруг себя. Затем он остановил взгляд на молодом джентльмене в толпе, которого часто видел в качестве зрителя в начале процесса против него. Увидев, что этот человек взволнован, он перевел взгляд в другую сторону и при этом узнал человека, хорошо известного в спортивных кругах, которому слегка поклонился.

Заключенный был одет в темно-коричневое пальто с черным бархатным воротником, белые вельветовые бриджи, серые гетры и туфли. Его руки были скованы наручниками, а не связаны веревкой, как это обычно бывает в таких случаях, и по его собственной просьбе руки не были связаны за спиной. На нем были черные лайковые перчатки, а манжеты рубашки были видны из-под рукавов пальто. Как и в последний день суда, на нем был белый шейный платок. Кандалы, которые были очень тяжелыми и состояли из последовательных звеньев цепи, все еще оставались на его ногах и поддерживались посередине платком, повязанным вокруг талии.

Палач начал свои скорбные обязанности, сняв с несчастного заключенного платок и воротник. Чтобы облегчить эту часть процедуры, Тертелл откинул голову и шею назад, дав палачу возможность немедленно избавить его от этой части одежды. Завязав веревку вокруг шеи Тертелла, палач натянул на его лицо белый хлопчатобумажный колпак, который, однако, не скрыл контуров его лица и не лишил его полностью возможности видеть окружающие предметы.

В этот момент часы пробили последний удар двенадцати. Во время всей этой ужасающей церемонии в его чертах не было заметно ни малейшего признака волнения; его поведение было совершенно спокойным и безмятежным, и он вел себя как человек, знающий о страшном испытании, которое ему предстояло пройти, но не не готовый встретить его. Хотя его стойкость была столь очевидна, по его внешнему виду было ясно, что в период между вынесением приговора и казнью он, должно быть, много страдал. Он выглядел изможденным; его лицо приобрело мертвенно-бледный оттенок, а в щеках и рту была заметна худоба и впалость, что не могло не привлечь внимания каждого зрителя.

Затем палач приступил к регулировке петли, с помощью которой Тертелл должен был быть прикреплен к эшафоту. После того как он закрепил ее так, чтобы это удовлетворило его самого, Тертелл посмотрел на нее и внимательно изучил. Затем он попросил палача дать ему достаточную высоту падения. В этот момент казалось, что веревка даст падение лишь на два или три фута. Палач заверил его, что падения вполне достаточно. Затем главный надзиратель подошел к Тертеллу, пожал ему руку и отвернулся в слезах. Мистер Уилсон, начальник тюрьмы, подошел к нему следующим. Тертелл сказал ему: «Как вы думаете, мистер Уилсон, достаточно ли у меня будет падения?». Мистер Уилсон ответил: «Думаю, достаточно, сэр. Да, вполне достаточно». Затем мистер Уилсон взял его за руку, пожал ее и сказал: «Прощайте, мистер Тертелл, да благословит вас Господь Всемогущий». Тертелл немедленно ответил: «Да благословит вас Бог, мистер Уилсон, да благословит вас Бог». Затем мистер Уилсон спросил его, считает ли он, что законы его страны обошлись с ним справедливо и честно, на что он сказал: «Я признаю, что правосудие свершилось — я полностью удовлетворен».

Затем прошло несколько секунд, в течение которых каждый человек, казалось, был занят внимательным изучением поведения Тертелла. Его черты лица, насколько их можно было разглядеть, оставались неподвижными, а руки, которые были очень заметны, оставались совершенно спокойными и не дрожали ни от малейшего движения.

Ровно в две минуты первого заместитель шерифа своей палочкой дал страшный сигнал — эшафот внезапно и бесшумно упал — и

Джон Тертелл был отправлен в Вечность.

Напечатано у Дж. Питтса, оптовый склад игрушек и мрамора, Грейт-Сент-Эндрю-стрит, 6, Севен-Диалс.

СУД, ПРИЗНАНИЕ И КАЗНЬ К. Т. УАЙТА за поджог И АМЕЛИИ РОБЕРТС за ограбление В ОЛД-БЕЙЛИ. Ужасное и потрясающее зрелище, увиденное на роковой виселице.

Вчера утром, до 8 часов, огромная толпа зрителей, числом равная тем, кто был свидетелем судьбы Фонтлероя, заполнила Олд-Бейли от одного конца до другого, чтобы увидеть казнь Чарльза Томаса Уайта, бывшего книготорговца из Холборна, за преступление поджога, и Амелии Робертс за грабеж при отягчающих обстоятельствах. Несчастный Уайт вызвал необычайный интерес.

Молодая женщина Робертс, которая была осуждена за ограбление мистера Остина с Ред-Лайон-стрит, Клеркенуэлл, у которого она работала кухаркой, на сумму 400 фунтов стерлингов и более, и Патрик Райли, ее возлюбленный, были осуждены за то же преступление. Поведение этого несчастного создания во время заключения было таким, что вызвало уважение, жалость и сострадание у тех, кто посещал ее. Она была чрезвычайно внимательна к своим религиозным обязанностям, и главным, что занимало ее внимание в отношении этого мира, было оправдать Райли и услышать, что он обратился от того, что она считала папистскими заблуждениями. В воскресенье вечером она была удивительно бодра и сказала, что, поскольку ее наказание справедливо, она предпочла бы претерпеть его, чем вернуться в мир искушений.

Поведение Уайта было совсем иным, одно лишь созерцание ужасного момента казни лишило его мужества. Он полностью игнорировал религиозные упражнения и сидел изо дня в день, размышляя о своей прошлой жизни, время от времени вскакивая на ноги и горько проклиная свой приговор. Сразу после суда и долгое время спустя несчастный молодой человек настаивал на своей полной невиновности и пытался убедить в ней других с помощью того рода софистических рассуждений, из которых состояла его защита. Он снова и снова спрашивал, какой у него мог быть мотив для совершения столь вопиющего преступления, когда его обстоятельства не были стеснены, а перспективы были многообещающими?

В конце концов, однако, он признался в своей вине, но в оправдание сослался на то, что в то время был не в здравом уме. Поняв, наконец, что, по всей вероятности, дверь милосердия будет закрыта перед ним, он прибег ко многим изобретательным мерам, чтобы совершить побег; и кажется совершенно ясным, что у него должны были быть влиятельные помощники, как среди сокамерников, так и за пределами тюрьмы.

Когда прибыл ордер на смертную казнь, в котором значилось его имя, несчастный человек сначала бредил, как маньяк, так как его лелеемая надежда была разрушена, но когда он обрел спокойствие, его мысли и разговоры снова были заняты попыткой побега. За несколько дней до назначенного для казни он сказал: «Я знаю, что я грешник, но Бог милостив, и я надеюсь попасть на Небеса. Я также знаю, что должен страдать, но никогда не позволяю себе думать об этом дне».

КАЗНЬ.

Уайт поднялся на платформу нетвердым и дрожащим шагом. Сларк, помощник шерифа с черной палочкой, сопровождал его и что-то сказал палачу, который позвал своего помощника, и они немедленно отвели Уайта к западному краю платформы, и пока один продевал веревку через кольцо, прикрепленное к балке, другой держал его за руки и плечи. Уайт дрожал, и его волнение, казалось, усиливалось; он поднял руки и выпятил грудь, как будто желая разорвать веревки, и от этого усилия ослабил запястья. Колпак был натянут на глаза, но беспокойство несчастного, казалось, возрастало; и как раз в тот момент, когда женщина поднималась по ступеням, он опустил голову и сбросил колпак, сопровождая это действие сильным движением тела, как будто пытаясь сломать или вытащить голову из роковой петли. Это действие было совершено с такой силой и яростью, и его борьба, казалось, усиливалась, что из толпы вырвался ужасный вопль и крики величайшего ужаса. Двух помощников палача позвали подняться на платформу, и они держали несчастного, пока ему завязывали платок на глазах. Они попытались натянуть колпак на его лицо, но он отчаянно боролся с палачом и неоднократно срывал его. Палач схватил несчастного с некоторой силой, чтобы заставить его прекратить попытки освободить руки, и толпа возобновила свои крики и вопли.

Затем на эшафот вывели Амелию Робертс, и после того, как веревка была обвязана вокруг ее нижней одежды, петлю поправили на шее. Уайт снова сбросил платок и, поворачиваясь то к женщине, то к толпе, своими жестами, казалось, хотел вызвать всеобщее сочувствие. Приготовления палача были завершены, он отвел женщину в положение непосредственно под роковой балкой, а затем поставил Уайта рядом с ней; но несчастный постепенно продвигался вперед, пока его пальцы ног не оказались на выступе, где мистер Коттон и мистер Бейкер читали заупокойную службу. Платок снова был наложен на его глаза, но по тонкости его ткани и тому, что произошло вскоре после этого, было очевидно, что он должен был видеть сквозь него. В тот момент, когда мистер Коттон вытащил белый платок из-под своей сутаны, он прыгнул на платформу и, опустив голову, смог схватиться за ту часть веревки, которая была закреплена вокруг его шеи под подбородком. Это была отчаянная попытка продлить ту жизнь, за которую он так цеплялся. В этот момент зрелище было ужасающим — он был частично подвешен, а частично стоял на платформе. Во время его яростных усилий язык был высунут изо рта, а судороги тела и искажения лица были поистине ужасающими. Крики недовольства толпы возобновились, и они продолжали кричать, пока палач не оторвал руки несчастного от веревки и не сдвинул его ноги с платформы, после чего веревка мгновенно натянулась; и, потянув человека за ноги, он перестал бороться и через несколько минут был мертв. Считается, что если бы его руки не были связаны веревкой, платок бы порвался, и последовали бы самые болезненные последствия. Как бы то ни было, его страдания значительно затянулись. Искажения его лица в агонии смерти были видны толпе; и, поскольку он оставался подвешенным без какого-либо покрытия на лице, ужасное зрелище было крайне пугающим. Визги женщин и крики мужчин сделали сцену более болезненной, чем все, что мы когда-либо видели раньше; и если бы не мудрая предосторожность возведения дополнительных барьеров поперек улицы, в суматохе было бы причинено много вреда.

Страдания бедной женщины были мгновенными. Когда ее привели на скамью подсудимых, у подножия лестницы, ведущей к эшафоту, она села на скамью. Мистер Бейкер сопровождал ее, в то время как мистер Коттон сопровождал Уайта на эшафоте. Ее глаза были закрыты, и ее смирение было удивительным. Она воскликнула: «В руки твои, о Господи! Я предаю свою душу»; и как раз перед тем, как она поднялась на эшафот, она сказала: «Боже, помилуй, спаси мою душу! И пожалей и прости моего бедного друга Патрика» (имея в виду Райли). Находясь на эшафоте, она продолжала молиться, в чем ее в некоторой степени беспокоило необычное поведение ее товарища по несчастью.

Толпа была сильно потрясена ужасным зрелищем, свидетелями которого они стали, и мы надеемся, что этот пример окажет должное влияние на умы бездумных и порочных.

J. Catnach, Printer, 2 and 3, Monmouth Court.

ПРИЗНАНИЕ И КАЗНЬ УИЛЬЯМА КОРДЕРА, УБИЙЦЫ МАРИИ МАРТЕН.

После трагического дела Тертелла и Уира не было события, связанного с криминальной летописью нашей страны, которое вызвало бы такой интерес, как суд над Кордером, который был справедливо признан виновным в убийстве Марии Мартен в прошлую пятницу.

ПРИЗНАНИЕ.

«Тюрьма Бери, 10 августа 1828 года. — Камера смертников.

«Воскресенье вечером, половина двенадцатого.

«Я признаю себя виновным в смерти бедной Марии Мартен, застрелив ее из пистолета. Подробности таковы: когда мы вышли из дома ее отца, мы начали ссориться из-за похорон ребенка: она опасалась, что место, где он был похоронен, будет обнаружено. Ссора продолжалась около трех четвертей часа по этому печальному и по другим поводам. Завязалась потасовка, и во время потасовки, в то время, когда, как я думаю, она держала меня, я вытащил пистолет из бокового кармана своей вельветовой куртки и выстрелил. Она упала и мгновенно скончалась. Я даже не видел, чтобы она боролась. Я был охвачен волнением и смятением: тело упало возле передних дверей на пол сарая. Из раны вытекло огромное количество крови, которая растеклась по полу и через щели. Решив похоронить тело в сарае (примерно через два часа после ее смерти), я пошел и одолжил лопату у миссис Стоу, но прежде чем пойти туда, я перетащил тело из сарая в сарай для мякины и запер сарай. Я снова вернулся в сарай и начал копать яму, но так как лопата была плохой, а земля твердой и жесткой, мне пришлось идти домой за киркой и лучшей лопатой, которыми я выкопал яму, а затем похоронил тело. Я думаю, что тащил тело за платок, который был повязан вокруг ее шеи. Когда я закончил закапывать тело, было темно. На следующий день я пришел и смыл кровь с пола сарая. Я заявляю Всемогущему Богу, что у меня не было при себе острого инструмента, и никакая другая рана, кроме той, что была нанесена пистолетом, не была нанесена мной. Я был виновен в великой праздности и временами вел распутную жизнь, но я надеюсь на милость Божью, чтобы быть прощенным. Уильям Кордер».

Свидетель подписания вышеуказанным Уильямом Кордером, Джон Орридж.

Камера смертников, одиннадцать часов утра, понедельник, 11 августа 1828 года.

Вышеприведенное признание было внимательно зачитано заключенному в нашем присутствии, который торжественно заявил, что оно правдиво и что ему нечего к нему добавить или из него убавить. У. Стокинг, капеллан; Тимоти Р. Холмс, заместитель шерифа.

КАЗНЬ.

За десять минут до двенадцати часов заключенного вывели из камеры, и палач, специально присланный для этой цели из Лондона, связал ему руки. Он выглядел смирившимся, но был настолько слаб, что не мог стоять без посторонней помощи; когда с него сняли шейный платок, он тяжело застонал и, по-видимому, испытывал сильные душевные муки. Когда его запястья и руки были надежно связаны, его повели к эшафоту, и, проходя мимо различных дворов, где содержались другие заключенные, он пожимал им руки и, обращаясь к двоим из них по имени, говорил: «Прощайте, да благословит вас Бог». Они, по-видимому, были глубоко тронуты его жалким видом, и, пока он проходил мимо, часто раздавались возгласы: «Да благословит тебя Бог!», «Да примет Бог твою душу!». Капеллан шел перед заключенным, читая обычную заупокойную службу, а губернатор и офицеры следовали непосредственно за ним. Заключенного поддерживали, пока он поднимался по ступеням, ведущим к эшафоту; он дико оглядывался по сторонам, и констеблю пришлось поддерживать его, пока палач поправлял роковую петлю. Был установлен барьер, чтобы сдерживать толпу, насчитывавшую более 7000 человек, которые к этому времени заняли места на прилегающих полях, на изгородях, крышах домов и в любой точке, откуда лучше всего можно было наблюдать за казнью. За несколько мгновений до того, как упал помост, заключенный тяжело застонал и упал бы, если бы его не подхватил второй констебль. Когда все было готово, был дан сигнал, роковой помост рухнул, и несчастный был отправлен в вечность. Перед самой казнью он слабым голосом произнес: «Я приговорен справедливо, и пусть Бог простит меня».

Убийство Марии Мартен. АВТОР: У. КОРДЕР.

Come all you thoughtless young men, a warning take by me,

And think upon my unhappy fate to be hanged upon a tree;

My name is William Corder, to you I do declare,

I courted Maria Marten, most beautiful and fair.

I promised I would marry her upon a certain day,

Instead of that, I was resolved to take her life away.

I went into her father’s house the 18th day of May,

Saying, my dear Maria, we will fix the wedding day.

If you will meet me at the Red-barn, as sure as I have life,

I will take you to Ipswich town, and there make you my wife;

I then went home and fetched my gun, my pickaxe and my spade,

I went into the Red-barn, and there I dug her grave.

With heart so light, she thought no harm, to meet him she did go

He murdered her all in the barn, and laid her body low:

After the horrible deed was done, she lay weltering in her gore,

Her bleeding mangled body he buried beneath the Red-barn floor.

Now all things being silent, her spirit could not rest,

She appeared unto her mother, who suckled her at her breast;

For many a long month or more, her mind being sore oppress’d,

Neither night or day she could not take any rest.

Her mother’s mind being so disturbed, she dreamt three nights o’er,

Her daughter she lay murdered beneath the Red-barn floor;

She sent the father to the barn, when he the ground did thrust,

And there he found his daughter mingling with the dust.

My trial is hard, I could not stand, most woeful was the sight,

When her jaw-bone was brought to prove, which pierced my heart quite;

Her aged father standing by, likewise his loving wife,

And in her grief her hair she tore, she scarcely could keep life.

Adieu, adieu, my loving friends, my glass is almost run,

On Monday next will be my last, when I am to be hang’d;

So you, young men, who do pass by, with pity look on me,

For murdering Maria Marten, I was hang’d upon the tree.

Printed by J. Catnach, 2 and 3, Monmouth Court.—Cards, &c., Printed Cheap.

СУД, ПРИГОВОР, ПОЛНОЕ ПРИЗНАНИЕ И КАЗНЬ БИШОПА И УИЛЬЯМСА, УБИЙЦ РАДИ ПРОДАЖИ ТЕЛ.

УБИЙСТВА РАДИ ПРОДАЖИ ТЕЛ И УБИЙЦЫ.

Ноябрь 1831 года войдет в анналы преступлений и жестокостей как особенно примечательный, ибо он докажет потомкам, что могли найтись негодяи, достаточно подлые, чтобы последовать ужасному примеру Берка и его сообщника Хэра, заманивая беззащитных и одиноких людей в логово смерти ради грязной наживы.

Ужасное преступление «беркинга», или убийства неосторожных людей с целью продажи их тел по высокой цене анатомическим школам для вскрытия, к несчастью, приобрело печальную известность, которую не скоро и нелегко будет забыть. Оно получило свое пугающее название от обстоятельств, раскрытых на суде над бесчеловечным негодяем Берком, который был казнен в Эдинбурге в 1829 году за то, что умышленно и преднамеренно убил нескольких человек исключительно ради наживы от продажи их мертвых тел.

АРЕСТ УБИЙЦ РАДИ ПРОДАЖИ ТЕЛ.

Во вторник, 8 ноября, четыре человека, а именно Джон Бишоп, Томас Уильямс, Джеймс Мэй и Майкл Шилд, были допрошены в полицейском участке на Боу-стрит по обвинению в причастности к умышленному убийству неизвестного итальянского мальчика. Из представленных доказательств следовало, что Мэй, известный как Джек Стирэбаут, «воскреситель» (похититель трупов), и Бишоп, похититель тел, предложили Королевскому колледжу «материал» для продажи, причем Шилд и Уильямс охраняли тело в корзине, за что они потребовали двенадцать гиней. Мистер Партридж, демонстратор анатомии, который, хотя и не испытывал острой нужды в «материале», предложил девять гиней, но, пораженный свежестью тела, послал гонца в полицейский участок, после чего эти молодчики были взяты под стражу и допрошены магистратами, в результате чего Шилд был отпущен, а остальные в конечном итоге преданы суду.

СУД.

Поскольку пятница, 2 декабря, была назначена днем суда над заключенными, обвиняемыми в убийстве итальянского мальчика, зал суда был переполнен уже к восьми часам утра.

В девять часов в зал суда вошел заместитель судьи, сержант Арабин, после чего заключенные по очереди заявили: «Не виновен».

Затем присяжные были приведены к присяге, и в десять часов главный судья Тиндол, барон Воган и судья Литтлдейл вошли в зал суда вместе с лорд-мэром и шерифами.

Скамья судей была заполнена высокопоставленными лицами, среди которых был герцог Сассекский.

Мистер Бодкин открыл дело, а мистер Адольфус приступил к изложению присяжным основных фактов, как они были впоследствии представлены в предъявленных доказательствах. После того как обвинение завершило представление дела, заключенным было предложено выступить в свою защиту.

Заключенный Бишоп в своей защите заявил, что ему тридцать три года и что последние пять лет он работал возчиком, в течение которых иногда зарабатывал на жизнь, поставляя хирургам «материал». Он торжественно поклялся, что никогда не продавал тела, которые не умерли естественной смертью.

В защите Уильямса кратко говорилось, что он никогда не занимался ремеслом «воскресителя», а лишь случайно сопровождал Бишопа при продаже тела итальянского мальчика.

Мэй в своей защите признал, что последние шесть лет занимался поставкой анатомического «материала» в медицинские школы, но отрицал, что когда-либо имел отношение к продаже тел, умерших не естественной смертью. Он заявил, что случайно встретился с Бишопом в пабе «Fortune of War» в пятницу, когда тело было доставлено для продажи в больницу Гая.

В восемь часов присяжные удалились для вынесения вердикта, а по возвращении признали заключенных виновными в убийстве.

Затем судья вынес им страшный приговор: «Каждого из них повесить в понедельник утром, а их тела передать для вскрытия и анатомирования».

Заключенные выслушали приговор так же, как и вердикт, без видимых изменений. Мэй повысил голос и твердым тоном сказал: «Я убитый человек, джентльмены».

ПОЛНОЕ ПРИЗНАНИЕ БИШОПА И УИЛЬЯМСА.

В субботу утром Уильямс направил записку мистеру Уонтнеру, в которой говорилось, что они с Бишопом очень хотят видеть его и доктора Коттона, тюремного священника. В ходе последовавшей за этим беседы оба заключенных полностью признали свою вину, при этом оба полностью оправдали Мэя, заявив, что он не был причастен ни к одному из убийств. Получив признания, мистер Уонтнер немедленно обратился к судье Литтлдейлу и барону Вогану, и после сообщения им этих показаний они заявили, что немедленно встретятся по этому вопросу с министром внутренних дел.

В воскресенье утром шерифы по очереди посетили всех троих заключенных и вместе с заместителями шерифов были заняты от трех до четырех часов, записывая показания осужденных. Результатом всех этих расследований стало то, что в тот же день после обеда в Ньюгейт прибыла отсрочка исполнения приговора для Мэя по воле Его Величества, и его приговор будет заменен пожизненной каторгой.

КАЗНЬ.

В течение всего воскресенья толпы людей собирались у Олд-Бейли, и место, где должен был быть воздвигнут эшафот, было заполнено людьми, обсуждавшими ужасные преступления осужденных, и в течение дня в Олд-Бейли, а также в концах Ньюгейт-стрит, Гилтспер-стрит и Скиннер-стрит были установлены прочные столбы для создания барьеров, чтобы сдержать напор толпы.

В половине первого виселицу вывезли со двора и доставили на ее обычное место напротив двери должников. Толпа, уже к часу дня насчитывавшая несколько тысяч человек, продолжала быстро расти.

По недосмотру с роковой балки были спущены три цепи, и это заставило толпу предположить, что Мэю не дали отсрочку. Мистер Уонтнер, узнав об ошибке, распорядился убрать одну из цепей. Как только это было сделано, по толпе пронесся возглас: «Мэю дали отсрочку!», и, вопреки ожидаемым признакам негодования, в толпе раздались отчетливые приветственные возгласы при виде этого знака того, что Мэю была проявлена милость.

В половине восьмого шерифы прибыли в своей карете, и вскоре двор для прессы был переполнен джентльменами. Несчастных осужденных вывели из камер. Бишоп вышел первым, и после того, как его связали, его проводили к сиденью, рядом с ним сел преподобный мистер Уильямс, и они тихо переговаривались.

Затем вывели Уильямса, и удивительная перемена, которую два дня произвели в его облике, поразила всех, кто присутствовал на суде. Вся та дерзкая уверенность, которую он проявлял тогда, полностью покинула его, и он выглядел самым жалким существом, какое только можно себе представить. Он вошел в комнату очень нетвердой походкой, и когда началась церемония связывания, он был настолько слаб, что едва мог стоять.

Когда все было готово, печальная процессия двинулась вперед. Бишопа проводили к эшафоту, и в тот момент, когда он появился, в толпе раздались ужасные вопли и улюлюканье. Палач немедленно приступил к исполнению своих обязанностей и, надев веревку ему на шею и прикрепив ее к цепи, поместил его под роковую балку. Затем вывели Уильямса, и стоны и шипение возобновились. Ужасные приготовления были вскоре завершены, и менее чем через пять минут после того, как несчастные люди появились на эшафоте, был дан обычный сигнал, помост рухнул, и они были отправлены в вечность. Бишоп, по-видимому, умер очень быстро, но Уильямс долго боролся. Так погибли

УЖАСНЫЕ УБИЙЦЫ РАДИ ПРОДАЖИ ТЕЛ 1831 ГОДА.

Отпечатано в Лондоне для продавцов.

ЖИЗНЬ, СУД, ПРИЗНАНИЕ И КАЗНЬ ДЖЕЙМСА ГРИНАКРА ЗА УБИЙСТВО НА ЭДЖВЕР-РОУД.

22 апреля Джеймс Гринакр был признан виновным в умышленном убийстве Ханны Браун, а Сара Гейл — в соучастии после совершения преступления. Была представлена длинная и последовательная цепь доказательств, которая показала, что мешок, в котором было найдено тело, принадлежал мистеру Уорду; что он обычно хранился в части помещения, ведущей в мастерскую, и мог быть незаметно унесен им; что указанный мешок содержал несколько фрагментов стружки красного дерева, подобных тем, что производились в ходе работы Уордом; и что в нем находились куски льняной ткани, которые были залатаны нанкином; что эта льняная ткань точно соответствовала платью, найденному в помещении Гринакра и принадлежавшему женщине-заключенной. Фелхэм, полицейский, показал, что 25 марта он арестовал заключенных на квартире Гринакра; что при обыске карманов брюк этого человека он извлек из них квитанцию ломбарда на два шелковых платья, а с пальцев женщины-заключенной — два кольца, а также аналогичную квитанцию на две вуали и старомодные серебряные часы, которые она пыталась скрыть; и было далее доказано, что эти предметы были заложены заключенными и что они принадлежали покойной женщине. Были допрошены два хирурга, чьи показания были наиболее важными и чьи свидетельские показания имели огромное значение для пролития ясного света на то, каким образом женщина, Ханна Браун, встретила свою смерть. Мистер Бертвистл показал, что он тщательно осмотрел голову; что правый глаз был выбит ударом, нанесенным, когда человек был жив; также был порез на щеке, и челюсть была сломана, эти две последние раны, по его мнению, были нанесены после смерти; также был синяк на голове, который появился после смерти; голова была отделена путем разрезания, а кость почти перепилена, а затем сломана; были следы пилы, которые совпадали с пилой, найденной в ящике Гринакра. Мистер Гирдвуд, хирург, очень подробно и умело описал внешний вид головы и неоспоримо доказал, что голова была отделена от тела, пока человек был еще жив; это было доказано сокращением, или оттягиванием назад, мышц в местах, где они были разделены ножом, и, кроме того, тем, что кровеносные сосуды были пусты, тело было обескровлено. Эта часть доказательств вызвала трепет ужаса во всем зале суда, но Гринакр оставался совершенно невозмутимым.

После весьма впечатляющего и беспристрастного подведения итогов ученым судьей присяжные удалились и, отсутствовав четверть часа, вернулись в зал суда и вынесли вердикт «Виновны» обоим заключенным.

Заключенные выслушали вердикт, не выказав ни малейшего волнения или малейшего изменения в выражении лица. После ужасного молчания в несколько минут лорд-главный судья сказал, что они могут удалиться, так как они будут содержаться под стражей до конца сессии.

Затем их вывели из зала суда, и при спуске по ступеням несчастная женщина-заключенная поцеловала Гринакра со всеми признаками нежности и привязанности.

Толпа снаружи суда в этот день была еще больше, чем в любой из предыдущих; и когда результат суда стал известен на улице, последовал внезапный и всеобщий крик, и в течение нескольких минут были слышны непрекращающиеся приветственные возгласы.

КАЗНЬ.

В половине восьмого шериф прибыл в своей карете, и вскоре двор для прессы был переполнен джентльменами, допущенными по билетам. Несчастного осужденного вывели из камеры. Когда он прибыл во двор для прессы, весь его вид изображал крайнее страдание и сломленную духом подавленность; лицо осунувшееся, а все тело в смятении; вся та самообладание и стойкость, которые он проявлял в начале своего заключения, полностью покинули его и оставили его жертвой безнадежности и отчаяния. Он попросил палача причинить ему как можно меньше боли в процессе связывания рук и запястий; он не произнес ни слова в отношении своего преступления; также он не сделал никакой предсмертной просьбы, кроме того, чтобы его очки были переданы Саре Гейл; он не выказал никакого признака надежды; он не показал никакого симптома примирения со своим оскорбленным Богом! Когда почтенный священник сопровождал его в торжественной процессии по сводчатому проходу к роковому помосту, он был настолько подавлен и лишен мужества, что не мог поддерживать себя без помощи помощника палача. В тот момент, когда он поднялся на вероломный помост, с которого он должен был быть отправлен в вечность, ужасающие вопли, стоны и приветственные возгласы были выкрикнуты огромным множеством людей, окружавших место казни. Гринакр поклонился шерифу и попросил, чтобы ему не позволяли долго оставаться в толпе; и почти сразу же роковой засов был отодвинут, и без борьбы он стал безжизненным трупом. Так закончились дни Гринакра, человека, наделенного более чем обычными талантами, уважаемого, занимавшего достойное положение в обществе; но отсутствие честности, абсолютный недостаток принципов привели его от одного преступления к другому, пока, наконец, он не совершил кровавое деяние, которое положило конец его карьере позорным образом и которое внесло его имя в число самых печально известных из тех, кто искупил свое преступление на виселице.

Услышав звон погребального колокола, Гейл пришла в ужасное смятение; а когда она услышала грубые крики толпы зрителей, она упала в обморок и оставалась в состоянии попеременного душевного страдания и бесчувствия в течение всего дня.

После того как тело провисело положенное время, его сняли и похоронили в яме, вырытой в одном из проходов тюрьмы, недалеко от места, где были погребены Тистлвуд и его сообщники.

T. Catnach, Printer, 2 and 3, Monmouth Court.

СУД, ПРИГОВОР, ПРИЗНАНИЕ И КАЗНЬ Ф. Б. КУРВУАЗЬЕ ЗА УБИЙСТВО ЛОРДА УИЛЬЯМА РАССЕЛА.

ВЕРДИКТ.

Олд-Бейли, суббота, вечер, 20 июня 1840 года.

После того как присяжные отсутствовали час и двадцать минут, они вернулись в зал суда, и заключенный снова был помещен на скамью подсудимых.

Затем были зачитаны имена присяжных, и секретарь суда сказал: «Что скажете, джентльмены, пришли ли вы к согласию относительно вашего вердикта? Признаете ли вы заключенного виновным или невиновным в тяжком преступлении убийства, в котором он обвиняется?»

Старшина присяжных тихим голосом сказал: «Мы признаем его ВИНОВНЫМ!»

Затем секретарь суда сказал: Франсуа Бенжамен Курвуазье, вы признаны виновным в умышленном убийстве Уильяма Рассела, эсквайра, обычно называемого лордом Уильямом Расселом; что вы можете сказать, почему суд не должен вынести вам смертный приговор в соответствии с законом?

Заключенный не ответил. Затем было сделано обычное объявление о соблюдении тишины.

ПРИГОВОР.

Лорд-главный судья Тиндол, надев черную шапочку, сказал: Франсуа Бенжамен Курвуазье, вы признаны виновным умными, терпеливыми и беспристрастными присяжными в преступлении умышленного убийства. Это преступление было доказано против вас, правда, не свидетельскими показаниями очевидцев самого факта, а цепью обстоятельств, не менее безошибочных, которые не оставили сомнений в вашей вине в умах присяжных и всех тех, кто слушал этот процесс. Божественным авторитетом установлено, что убийца не избежит правосудия, и это установление было подтверждено в вашем случае в ходе этого судебного разбирательства раскрытием доказательств, которые привели факты против вас к убедительному выводу. Убийство, хотя и совершенное в темный и тихий час ночи, тем не менее было ясно выведено на свет Божественным вмешательством. Точный мотив, который побудил вас совершить это преступное деяние, может быть известен только вашей собственной совести; но теперь мне остается только настоятельно рекомендовать вам использовать то короткое время, которое вам осталось жить, для молитвы и покаяния, и для попытки примириться с тем Всемогущим Существом, чей закон вы нарушили и перед которым вы должны вскоре предстать. Затем ученый судья вынес приговор заключенному в обычной форме.

Зал суда был переполнен до самого конца.

ПРИЗНАНИЕ ОСУЖДЕННОГО.

После того как ученый судья вынес приговор осужденному, его удалили из зала суда, и он немедленно сделал полное признание своей вины.

КАЗНЬ.

Сегодня утром в восемь часов Курвуазье поднялся по ступеням, ведущим к виселице, и, не оглядываясь, прошел к центру платформы, сопровождаемый палачом и тюремным священником, преподобным мистером Карвером. При его появлении из части толпы вырвалось несколько воплей проклятия; но основная масса людей, сколь бы сильным ни было их отвращение к его чудовищному преступлению, оставались безмолвными зрителями сцены, происходившей перед их глазами. Поведение заключенного было отмечено необычайным проявлением твердости. Его шаг был уверенным и собранным, а движения свободны от малейшего волнения или нерешительности. Его лицо, правда, было бледным и несло следы сильной подавленности, но в то же время было спокойным и невозмутимым. Пока палач помещал его на помост, он слегка двигал руками (которые были связаны перед ним и крепко сцеплены одна с другой) вверх и вниз два или три раза; и это был единственный видимый симптом какого-либо волнения или душевных мук, которые испытывал несчастный. Затем его лицо было закрыто колпаком, прилегающим так плотно, что не скрывало очертаний его лица, после чего была поправлена петля. Во время этой операции он поднял голову и воздел руки к груди, как будто в акте горячей молитвы. В одно мгновение роковой засов был отодвинут, помост рухнул, и в этой позе убийца погиб. Он умер без всякой насильственной борьбы. Через две минуты после того, как он упал, его ноги дважды слегка содрогнулись, но никакого дальнейшего движения не наблюдалось, за исключением того, что его поднятые руки, постепенно теряя жизненную силу, опустились под собственным безжизненным весом.

После того как тело провисело один час, его сняли и перенесли внутрь тюрьмы.

ТРОГАТЕЛЬНЫЕ СТИХИ.

Attention give, both old and young,

Of high and low degree,

Think while this mournful tale is sung,

Of my sad misery.

I’ve slain a master good and kind,

To me has been a friend,

For which I must my life resign,

My time is near an end.

Oh hark! what means that dreadful sound?

It sinks deep in my soul;

It is the bell that sounds my knell,

How solemn is the toll.

See thousands are assembled

Around the fatal place,

To gaze on my approaching,

And witness my disgrace.

There many sympathising hearts,

Who feel another’s woe,

Even now appears in sorrow,

For my sad overthrow.

Think of the aged man I slew,

Then pity’s at an end,

I robb’d him of property and life,

And the poor man of a friend.

Let pilfering passions not intrude,

For to lead you astray,

From step to step it will delude,

And bring you to dismay.

Think of the wretched Courvoisier,

Who thus dies on a tree,

A death of shame, I’ve nought to blame,

But my own dishonesty.

Mercy on earth I’ll not implore,

To crave it would be vain,

My hands are dyed with human gore,

None can wash off the stain,

But the merits of a Saviour,

Whose mercy alone I crave;

Good Christians pray, as thus I die,

I may his pardon have.

Пол и Ко, печатники, 2, 3, Монмут-Корт, Севен-Диалс.

СУД, ПРИГОВОР И КАЗНЬ РОБЕРТА БЛЕЙКСЛИ за умышленное убийство ДЖЕЙМСА БЕРДОНА в Истчипе.

Сегодня утром, вскоре после восьми часов, Роберт Блейксли был казнен в Олд-Бейли за убийство Джеймса Бердона 21 сентября путем нанесения ему удара ножом в левую сторону живота. Заключенный был судим в Центральном уголовном суде перед лордом Абинджером и бароном Герни. Мистер Пейн выступал от обвинения. Мистер Ч. Филлипс и Бодкин вели защиту. Присяжные после отсутствия в течение получаса вернулись в зал суда, признав заключенного ВИНОВНЫМ. Затем чиновник суда спросил заключенного, есть ли у него что сказать, почему ему не должен быть вынесен смертный приговор?

Заключенный: Да поможет мне Бог, я невиновен в каком-либо намерении убить Джеймса Бердона.

Затем было сделано объявление о соблюдении тишины в зале суда.

Лорд Абинджер, надев черную шапочку, обратился к заключенному следующим образом: Роберт Блейксли, вы признаны присяжными ваших соотечественников виновным в чудовищном и отвратительном преступлении убийства. Хотя вы взываете к Богу, чтобы он засвидетельствовал вашу невиновность, именно человеческие суды должны судить вас. Если вы невиновны, Бог не оставит этот призыв без внимания, но мы можем судить только по человеческим свидетельствам и средствам, которые у нас есть для расследования вины. В этом расследовании не может быть сомнений в том, что вы виновны в преступлении, в котором вас обвиняют. Вы намеревались совершить другое убийство; первым человеком, чью жизнь вы стремились отнять, была ваша жена. Затем вы стремились отнять жизнь того несчастного человека, который стал жертвой вашего гнева, и его жизнь была отнята вами, который не давал ее и не может ее вернуть. Вы в некоторой степени своим раскаянием, по-видимому, осознали свое преступление. Мне, сидящему на этом месте, невозможно принять иное к сведению это раскаяние, кроме как выразить надежду, что оно может быть искренним, и что вы можете, в то короткое время, которое вам осталось провести в этом мире, попытаться примириться с Богом, чьи законы в этой жизни вы нарушили своим преступлением. Была предпринята попытка оправдать вас на основании временного безумия. У вас были милосердные и рассудительные присяжные, которые уделили самое пристальное внимание доказательствам, представленным им по этому вопросу, и ваш собственный отец, который, по-видимому, является весьма уважаемым человеком, выступил вперед, чтобы попытаться доказать это, насколько он мог сделать это последовательно с истиной от вашего имени. Но, несмотря на всю склонность, которую присяжные должны были испытывать, чтобы уступить, если возможно, тревожному желанию вашего родителя, мы все сочли невозможным сомневаться в том, что вы совершили это деяние со злым умыслом, с обдуманностью и с намерением, которое вы не имели права или полномочий чувствовать, тем более исполнять. Вы отняли жизнь у одного из ваших ближних; другая, жизнь вашей собственной жены, все еще остается под угрозой. Чего вы можете ожидать от человеческих судов, кроме того, что закон будет исполнен с величайшей строгостью против вас? Его приговор, и я произношу его с болью и печалью, заключается в том, чтобы вас отвели в место, откуда вы пришли, чтобы оттуда вас перевезли к месту казни, затем чтобы вас повесили за шею, пока вы не умрете, и чтобы ваш труп был похоронен в месте вашего заключения, и да помилует Господь вашу душу.

Заключенного, который сохранял то же выражение лица и поведение невозмутимым, затем вывели из дока.

КАЗНЬ.

В тот момент, когда преступник появился на эшафоте, из толпы раздался вопль, но он не обратил на него внимания, а пробормотав несколько слов молитвы, был отправлен в вечность. Первые пару минут несчастный очень сильно боролся, к великому удовлетворению толпы, по поводу боли, которую он, как предполагалось, испытывал. После того как тело провисело положенное время, его сняли и поместили в гроб, в котором он должен быть похоронен сегодня ночью в пределах тюрьмы.

Пол и Ко, печатники, 2, 3, Монмут-Корт, Севен-Диалс.

СТИХИ О ДЭНИЕЛЕ ГУДЕ, который был казнен сегодня утром, в мае 42-го года, за убийство Джейн Джонс.

Of all the wild deeds upon murder’s black list,

Sure none is so barbarous and cruel as this,

Which in these few lines unto you I’ll unfold,

The recital’s enough to turn your blood cold.

In the great town of London near Manchester square,

Jane Jones kept a mangle in South street we hear,

A gentleman’s coachman oft visiting came,

A cold-blooded monster, Dan Good was his name.

As a single man under her he made love,

And in course of time she pregnant did prove,

Then with false pretences he took her from home,

To murder his victim and the babe in her womb.

To his master’s stables in Putney Park Lane,

They went, but she never returned again,

Prepare for your end then the monster did cry,

You time it is come for this night you must die.

Then with a sharp hatchet her head did cleave,

She begged for mercy but none he would give,

Have mercy dear Daniel my wretched life spare,

For the sake of your own child which you know I bear.

No mercy, he cried, then repeated the blow,

Alive from this stable you never shall go,

Neither you nor your brat shall e’er trouble me more,

Then lifeless his victim he struck to the floor.

And when she was dead this sad deed to hide,

The limbs from her body he straight did divide,

Her bowels ript open and dripping with gore,

The child from the womb this black monster he tore.

He made a large fire in the harness room,

Her head, arms, and legs in the fire did consume,

But e’er his intentions were fulfilled quite,

This dark deed by Providence was brought to light.

To a pawn-shop the coachman he did go one day,

A boy said some trowsers he did take away,

A policeman followed unto Putney Lane,

The coachman and trowsers to bring back again.

When in searching the stable the body he spied,

Without head, legs, or arms, and ript open beside,

Then a cry of murder he quickly did raise,

And the coachman was taken within a few days.

And when he was tried, most shocking to state,

The evidence proved what I now relate,

That Daniel Good murdered his victim Jones,

Then cut up and burnt her flesh and bones.

He soon was found guilty and sentenced to die,

The death of a murderer on the gallows high,

The blood of the murder’d must not cry vain,

An we hope that his like we shall ne’er see again.

Дж. Харкнесс, печатник, Престон.

КАЗНЬ ДЖЕЙМСА БЛУМФИЛДА РАША В НОРИДЖСКОМ ЗАМКЕ, 23 АПРЕЛЯ 1849 ГОДА,

За убийство Айзека Джерми, эсквайра, судьи Нориджа, и его сына, И. Джерми Джерми, эсквайра, В СТЭНФИЛД-ХОЛЛЕ.

Между 11 и 12 часами колокол церкви Святого Петра в Манкрофте пробил погребальный звон по преступнику. Когда его проводили в комнату тюремщика для связывания, он встретил Калкрафта, после чего сказал мистеру Пинсону: «Это тот человек, который должен выполнить работу?» Ответ был: «Да». Когда его связали, он пожал плечами, сказав: «Это не идет легко; слишком туго».

Через две или три минуты после 12 часов печальная процессия двинулась изнутри замка к месту, где была воздвигнута виселица. Капеллан, возглавлявший процессию, по пути читал часть заупокойной службы.

Когда процессия покинула ворота замка, чтобы направиться к виселице, Раш имел самый печальный и подавленный вид. Он был одет в простой черный костюм, без шейного платка. Воротник его рубашки был расстегнут. Около двадцати ярдов он прошел твердым, уверенным шагом, но мгновение спустя поднял связанные руки к лицу и сильно задрожал. Затем он убрал руки от лица и, обратив глаза к небу, принял позу покаяния и молитвы. Подойдя к виселице, преподобный капеллан вознес молитву. Пока читалась эта молитва, осужденный преступник, казалось, был глубоко впечатлен ужасным характером своего положения. Сразу после окончания молитвы он поманил мистера Пинсона, губернатора замка, после чего последовал следующий краткий разговор:

Раш: Мистер Пинсон, у меня есть последняя просьба к вам. Она заключается в том, чтобы засов был отодвинут, пока капеллан читает благословение: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога, и общение Святого Духа да будут со всеми нами вовеки».

Мистер Пинсон: Я передам ваше пожелание капеллану, и я не сомневаюсь, что оно будет выполнено.

Затем палач поместил несчастного осужденного под балку, на которой он должен был висеть, и накинул роковую веревку ему на шею. Раш сказал: «Ради Бога, дайте мне достаточно веревки. Не торопитесь; не спешите». Затем, двигая головой, он сказал: «Положите узел немного выше, не торопитесь». Преподобный капеллан продолжил молитвы, и когда дошел до слов «Благодать Господа нашего Иисуса Христа» и т. д., Калкрафт отодвинул засов, платформа опустилась, и все было кончено. Его смерть была встречена громкими аплодисментами огромной толпы, собравшейся, чтобы стать свидетелем казни.

Good people listen unto my song,

And girls to whom honest hearts belong,

Pay great attention to what I say,

And by the wicked be not led astray.

Poor Emily Sandford was learned well,

Yet mark what to her fatal lot befel,

The serpent’s tongue caused the tears to gush,

For she was betrayed by James Bloomfield Rush.

She begged most pleadingly to be his wife,

And lived with him a most unhappy life,

And though the hot tears down her cheeks did flow

The monster heeded not Miss Sandford’s woe.

But seeing that she now was ruined quite,

She stood upon her feet in female might,

And with her pale hand stretched towards his face

Said, “God will curse thee for my deep disgrace.”

Forboding were the words Miss Sandford said,

For murderous thoughts were in the wretch’s head.

He set to work, and speedily did plan,

The death of servants, husband, wife, and son.

A five barrelled pistol he soon did buy,

And then a mask upon his face did try,

Put on his hat and cloak and pistols drew,

Within its fold a bloody deed to do.

For Stanfield Hall he quick did start,

And old Squire Jermy he shot through the heart!

And while the grey-hair’d man lay bleeding there,

He shot his son and lovely wife so fair.

Eliza Chestney to her Mistress ran,

Saying, “dearest mistress, who is this man?”

And, while she pressed her mistress to her heart,

A bullet pierced in a dangerous part.

James Bloomfield Rush was then to prison sent,

Miss Sandford against him a witness went,

She was well avenged—for on the gallows high,

The base seducer was condemned to die!

The Judge soon told him that his race was run,—

That he must die for murderous deeds he’d done,

To use the time that yet on earth was given,

In making peace with his God in heaven.

O had you witness’d the parting hour,

Of this wretched man and his nine children dear,

Your hearts would break to think that they might see,

Their father hung upon a gallows tree.

Дж. Харкнесс, печатник, Престон.

КАЗНЬ ДЖОНА ГЛИСОНА УИЛСОНА в тюрьме Киркдейл в субботу, 15 сентября 1849 года, убийцы миссис Хинрихсон, ее двоих детей и служанки.

Одно из самых ужасающих убийств, которые годами потрясали и вызывали отвращение у общества, произошло утром в среду, 28 марта 1849 года, по адресу: Ливерпуль, Левен-стрит, 20, в полдень. Негодяй самым жестоким образом убил двух беззащитных женщин и двух беспомощных детей.

В установленном порядке Уилсон был предан суду, который состоялся перед судьей Паттисоном и уважаемыми присяжными, которые менее чем через пять минут вынесли вердикт «ВИНОВЕН».

В субботу утром, за несколько минут до двенадцати часов, железные ворота, ведущие к помосту, открылись, и заключенный появился в сопровождении двух священников — преподобного мистера Даггана и преподобного мистера Маршалла. Казалось, все присутствующие были охвачены общим чувством ужаса, которое в самой дальней части собрания выразилось в порывах проклятий.

Калкрафт, лондонский палач, не смог присутствовать из-за болезни, и эту должность исполнял Говард из Йорка, который был специально доставлен в Ливерпуль заместителем шерифа. Священники читали на английском языке службу католической церкви об отходящей душе, пока засов не был отодвинут, и несчастный преступник не был отправлен в вечность.

Так закончилась жизнь одного из величайших преступников, когда-либо позоривших человеческий род. Присутствовало более 100 000 человек, железнодорожная компания пустила дешевые поезда из всех доступных мест.

ЛИВЕРПУЛЬСКИЕ ТРАГЕДИИ.

Come all you feeling christians and listen unto me,

The like was not recorded in British history,

It’s of three dreadful murders committed, I am told,

By one John Gleeson Wilson, for the sake of cursed gold.