«Любопытные факты из литературы, том 2»

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ.

АВТОР:

ИСААК ДИЗРАЭЛИ.

Новое издание

ПОД РЕДАКЦИЕЙ, С БИОГРАФИЕЙ И ПРИМЕЧАНИЯМИ,

ЕГО СЫНА, ГРАФА БИКОНСФИЛДА.

В ТРЕХ ТОМАХ. ТОМ II.

ЛОНДОН: ФРЕДЕРИК УОРН И КО. И НЬЮ-ЙОРК

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОГО ТОМА.

КАРЛ I. ГЕРЦОГ БЕКИНГЕМ. СМЕРТЬ КАРЛА IX. КОРОЛЕВСКИЕ ПОЖАЛОВАНИЯ. ДВОРЯНСТВО. СПОСОБЫ ПРИВЕТСТВИЯ И ДРУЖЕСТВЕННЫЕ ЦЕРЕМОНИИ, ПРИНЯТЫЕ У РАЗНЫХ НАРОДОВ. ОГОНЬ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ФЕЙЕРВЕРКОВ. ЗАПРЕЩЕННАЯ И ИСПРАВЛЕННАЯ БИБЛИЯ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПИСЬМЕННЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ. АНЕКДОТЫ О ЕВРОПЕЙСКИХ НРАВАХ. РАННИЙ ТЕАТР. БРАК ИСКУССТВ. УЛОВКА В ДРАМАТИЧЕСКОМ ДИАЛОГЕ. КОМЕДИЯ СУМАСШЕДШЕГО. ОДИНОЧЕСТВО. ЛИТЕРАТУРНАЯ ДРУЖБА. АНЕКДОТЫ О РАССЕЯННОСТИ. РИЧАРДСОН. ВЛИЯНИЕ ИМЕНИ. ЙОРКСКИЕ ЕВРЕИ. ВЛАДЫЧЕСТВО НА МОРЕ. ОБ ОБЫЧАЕ ЦЕЛОВАТЬ РУКИ. ПАПЫ. ЛИТЕРАТУРНОЕ СОЧИНЕНИЕ. ПОЭТИЧЕСКИЕ ПОДРАЖАНИЯ И СХОДСТВА. ОБЪЯСНЕНИЕ ФАКСИМИЛЕ. ЛИТЕРАТУРНАЯ МОДА. ПАНТОМИМИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ. ЭКСТЕМПОРАЛЬНЫЕ КОМЕДИИ. МАССИНДЖЕР, МИЛЬТОН И ИТАЛЬЯНСКИЙ ТЕАТР. РЕМЕСЛЕННЫЕ ПЕСНИ, ИЛИ ПЕСНИ ДЛЯ НАРОДА. ПЕРВОПРОХОДЦЫ ЭКЗОТИЧЕСКИХ ЦВЕТОВ, ФРУКТОВ И Т. Д. РОСТОВЩИКИ XVII ВЕКА. ЧИДИОК ТИТЧБОРН. ЕЛИЗАВЕТА И ЕЕ ПАРЛАМЕНТ. АНЕКДОТЫ О ПРИНЦЕ ГЕНРИ, СЫНЕ ЯКОВА I, В ДЕТСТВЕ. ДНЕВНИК ГОФМЕЙСТЕРА. ДНЕВНИКИ — МОРАЛЬНЫЕ, ИСТОРИЧЕСКИЕ И КРИТИЧЕСКИЕ. ЦЕНЗОРЫ ПЕЧАТИ. ОБ АНАГРАММАХ И ЭХО-СТИХАХ. ОРФОГРАФИЯ СОБСТВЕННЫХ ИМЕН. НАЗВАНИЯ НАШИХ УЛИЦ. ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ ЭДВАРДА ВЕРА, ГРАФА ОКСФОРДА. ДРЕВНЯЯ КУЛИНАРИЯ И ПОВАРА. ДРЕВНИЕ И СОВРЕМЕННЫЕ САТУРНАЛИИ. RELIQUIÆ GETHINIANÆ. РОБИНЗОН КРУЗО. КАТОЛИЧЕСКИЕ И ПРОТЕСТАНТСКИЕ ДРАМЫ. ИСТОРИЯ ТЕАТРА ВО ВРЕМЯ ЕГО ЗАПРЕТА. ОБЫЧАИ ПИТЬЯ В АНГЛИИ. ЛИТЕРАТУРНЫЕ АНЕКДОТЫ. ОСУЖДЕННЫЕ ПОЭТЫ. АКАЖУ И ЗИРФИЛА. ТОМ О' БЕДЛАМЫ. ВВЕДЕНИЕ ЧАЯ, КОФЕ И ШОКОЛАДА. ЛЮБОВЬ КАРЛА I К ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМУ ИСКУССТВУ. ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ КАРЛА I И ЕГО КОРОЛЕВЫ ГЕНРИЕТТЫ. МИНИСТР — КАРДИНАЛ-ГЕРЦОГ РИШЕЛЬЕ. МИНИСТР — ГЕРЦОГ БЕКИНГЕМ, ЛОРД-АДМИРАЛ, ЛОРД-ГЕНЕРАЛ И Т. Д. ФЕЛТОН, ПОЛИТИЧЕСКИЙ УБИЙЦА. ЗАМЕТКИ ДЖОНСОНА К ЖИЗНИ ПОУПА. СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА — КРИТИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ БЕЙЛЯ. ХАРАКТЕРИСТИКИ БЕЙЛЯ. ЦИЦЕРОН КАК КОЛЛЕКЦИОНЕР. ИСТОРИЯ КАРРАЧЧИ. АНГЛИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ ЛИТЕРАТУРЫ. ЦИТИРОВАНИЕ. ПРОИСХОЖДЕНИЕ «АДА» ДАНТЕ. ОБ ИСТОРИИ СОБЫТИЙ, КОТОРЫЕ НЕ ПРОИЗОШЛИ. О ЛОЖНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ СООБЩЕНИЯХ. О ПОДАВИТЕЛЯХ И РАЗРУШИТЕЛЯХ РУКОПИСЕЙ. ПАРОДИИ. АНЕКДОТЫ О СЕМЬЕ ФЭРФАКСОВ. МЕДИЦИНА И МОРАЛЬ. ПЕНИЕ ПСАЛМОВ. О НЕЛЕПЫХ ТИТУЛАХ, ПРИНИМАЕМЫХ ИТАЛЬЯНСКИМИ АКАДЕМИЯМИ. О ГЕРОЕ «ГУДИБРАСА»; ОПРАВДАНИЕ БАТЛЕРА. «ШКОЛЬНАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА» ШЕНСТОНА. БЕН ДЖОНСОН О ПЕРЕВОДЕ. ЛЮБОВЬ «ЛЕДИ АРАБЕЛЛЫ». ДОМАШНЯЯ ИСТОРИЯ СЭРА ЭДВАРДА КОКА. О СТИЛЕ КОКА И ЕГО ПОВЕДЕНИИ. ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ АВТОРОВ, РАЗОРИВШИХ СВОИХ КНИГОТОРГОВЦЕВ. ПРИМЕЧАНИЯ.

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ.

КАРЛ I.

О его романтическом путешествии в Испанию за инфантой среди иностранных авторов рассеяно множество любопытных подробностей, которые демонстрируют суеверные предрассудки, преобладавшие в этом случае, и, возможно, раскрывают таинственную политику дворов Испании и Рима.

Кардинал Гаэтано, долгое время бывший нунцием в Испании, отмечает, что народ, привыкший чтить инквизицию как оракул божественности, с отвращением воспринял предложение о браке инфанты с принцем-еретиком; однако королевский совет и все мудрые политики желали его осуществления. Григорий XV провел консультацию кардиналов, на которой было решено, что справедливое опасение английских католиков подвергнуться еще более жестоким преследованиям в случае неудачи этого брака является достаточным основанием для оправдания папы. Поэтому диспенсация была немедленно предоставлена и отправлена нунцию в Испании с приказом сообщить принцу Уэльскому в случае разрыва, что никакое препятствие к браку не исходило от римского двора, который, напротив, ускорил выдачу диспенсации.

Поездка принца в Мадрид, однако, была повсеместно осуждена как враждебная государственным интересам. Нани, автор истории Венеции, которая, согласно его манере отступлений, является всеобщей историей его времени, отметил это дело. «Народ говорил, а англичане роптали больше, чем любая другая нация, видя, как единственный сын короля и наследник его королевств отважился на столь долгое путешествие и представил себя скорее как заложника, нежели как жениха, перед иностранным двором, который столь сильно отличался в управлении и религии, чтобы силой молитв и мольб получить женщину, которую Филипп и его министры сочли делом чести и совести отвергнуть».

Уссе отмечает: «Английский совет был против этого, но король Яков упрямо настоял на своем, будучи убежденным Гондомаром, испанским послом, чей шутливый нрав и живые остроты очень его радовали. Гондомар убедил его, что присутствие принца не преминет способствовать этому союзу, а также возвращению электората его зятю, пфальцграфу. Добавьте к этому, что граф Бристоль, чрезвычайный английский посол при мадридском дворе, находя это в своих интересах, неоднократно писал его величеству, что успех обеспечен, если принц приедет туда, ибо инфанта будет очарована его внешностью и изысканными манерами. Именно так Яков, соблазненный этими двумя послами и своей родительской привязанностью к обоим детям, позволил принцу Уэльскому отправиться в Испанию». Этот отчет отличается от версии Кларендона.

Викефор говорит, «что Яков во всем этом был одурачен Гондомаром, который хорошо знал о невозможности этого брака, который был одинаково враждебен интересам политики и инквизиции. Долгое время он тешил его величество надеждами и даже получал деньги на домашние расходы будущей королевы. Он так хорошо сыграл свою роль, что король Испании по возвращении вознаградил мошенника местом в государственном совете». В Британском музее сохранилась значительная серия писем, которыми обменивались Яков I, герцог Бекингем и Карл во время их пребывания в Испании.

Я почерпну некоторые дополнительные подробности об этом таинственном деле у двух английских современников, Хауэлла и Уилсона, которые писали на основе собственных наблюдений. Хауэлл был вовлечен в этот проект брака и во время переговоров проживал в Мадриде.

Хауэлл описывает первую встречу принца Карла и инфанты. «Инфанта носила голубую ленту на руке, чтобы принц мог отличить ее, и как только она увидела принца, ее лицо сильно покраснело». Уилсон сообщает нам, что «через два дня после этой встречи принца пригласили на состязание в беге за кольцом, где его прекрасная дама была зрителем, и к славе его удачи, и к великому довольству как его самого, так и наблюдателей, он взял кольцо с самого первого заезда». Хауэлл, пишущий из Мадрида, говорит: «Здешний народ сильно превозносит галантность этого путешествия и кричит, что он заслуживал того, чтобы инфанта была брошена в его объятия в первую же ночь, когда он приехал». Народ, однако, некоторое время спустя, кажется, сомневался, есть ли у англичан вообще какая-либо религия. Далее: «Я видел, как принц по полчаса неподвижно смотрел на инфанту в задумчивой, созерцательной позе». Оливарес, который не был сторонником этого союза, грубо заметил, что принц следит за ней, как кот за мышью. Карл действительно делал все, что мог бы сделать любовник в одном из старых романов. Он однажды перепрыгнул через стены ее сада и удалился только по просьбе старого маркиза, который тогда охранял ее, и который, упав на колени, торжественно поклялся, что если принц заговорит с ней, его голова ответит за это. Он часами караулил на улице, чтобы встретиться с ней; и Уилсон говорит, что он делал такие щедрые подарки двору, как и Бекингем испанским красавицам, что лорд-казначей Мидлсекс неоднократно жаловался на их расточительность.

Давайте теперь посмотрим, каким образом этот союз был одобрен дворами Испании и Рима. Уилсон сообщает нам, что Карл согласился: «Чтобы кто угодно мог свободно предлагать ему доводы в пользу католической религии, не встречая препятствий; но что он никогда, прямо или косвенно, не позволит никому говорить инфанте против оной». Они, вероятно, пытались склонить Карла к своей религии. Письмо Григория XV к нему сохранилось в биографии Уилсона, но его подлинность вызывает сомнения. Оливарес сказал Бекингему: «Вы дали мне некоторые заверения и надежду на то, что принц перейдет в католичество». Герцог прямо ответил, что это ложь. Испанский министр, сбитый с толку прямотой нашего английского герцога, в ярости отпрянул от него и посетовал, что государственные дела не позволяют ему восстановить справедливость. Это оскорбление так и не было прощено; и некоторое время спустя он попытался отомстить Бекингему, пытаясь убедить Якова, что тот стоит во главе заговора против него.

Мы спешим завершить эти анекдоты, которых нет на страницах Юма и Смоллетта. Уилсон говорит, что оба королевства ликовали: «В Англии велись приготовления к приему инфанты; в Сент-Джеймсе была построена новая церковь, первый камень которой был заложен испанским послом, для публичного отправления ее религии: ее портрет был растиражирован в каждом уголке города; те, кто надеялся процветать под ее взглядом, внезапно начали обретать силу. В Испании (как причудливо выражается Уилсон) за субстанцией ухаживали так же, как здесь за тенью. Действительно, инфанта, как говорит Хауэлл, усердно занималась английским языком и ее уже называли принцессой Англии. В заключение — Карл жаловался на постоянные задержки; и он, и испанский двор расстались с тысячей любезностей. Инфанта, однако, заметила, что если бы принц любил ее, он бы не покинул ее».

Как нам рассеять те облака тайны, которыми политика покрыла эту странную сделку? Похоже, что Яков имел в виду возвращение Пфальца своей дочери, которой он не мог эффективно помочь; что римский двор имел планы самого опасного толка для протестантской религии; что брак был расторгнут из-за той личной ненависти, которая существовала между Оливаресом и Бекингемом; и что, если между заинтересованными сторонами и существовала какая-либо искренность, то она оставалась у принца и инфанты, которые были молоды и романтичны и были лишь двумя красивыми шарами из слоновой кости в руках великих игроков.

ГЕРЦОГ БЕКИНГЕМ.

Герцог Бекингем, в своей смелой и фамильярной манере, по-видимому, был одинаково любим Яковом I и Карлом I. Он вел себя с исключительной нескромностью как при французском, так и при испанском дворах.

Из мемуаров тех стран можно собрать различные анекдоты, чтобы убедить нас, что наш двор всегда мало уважали из-за неудачного выбора этого посла. Его характер метко схвачен одним мастерским штрихом кисти Юма: «Он обладал, — говорит этот проницательный наблюдатель людей, — английской фамильярностью и французским легкомыслием»; так что он в полной мере обладал двумя из самых оскорбительных качеств, которыми может обладать посол.

Сэр Генри Уоттон написал интересную биографию нашего герцога. В школе его характер полностью проявился даже в тот ранний период жизни. Он не хотел заниматься серьезными науками, но преуспел в тех легких навыках, которые подходят для того, чтобы нравиться в обществе. Он был грациозным наездником, музыкантом и танцором. Его мать забрала его из школы в раннем возрасте тринадцати лет, и он вскоре стал домашним любимцем. Ее привязанность позволяла ему предаваться любому капризу и развивать те приятные таланты, которые были ему присущи. Его внешность была прекрасна, а манеры — вкрадчивы. Одним словом, он был создан, чтобы стать придворным. Счастливая возможность вскоре представилась; ибо Яков увидел его, пригласил ко двору и осыпал его щедрой рукой рогом изобилия королевского покровительства.

Уссе в своих политических мемуарах подробно описал анекдот об этом герцоге, известный английскому читателю лишь по общему наблюдению историка. Когда его отправили во Францию, чтобы проводить принцессу Генриетту в объятия Карла I, он имел наглость разговаривать с королевой Франции не как посол, а как любовник! Маркиза де Сенесе, ее дама чести, разъяренная тем, что видит, как этот разговор продолжается, села в кресло королевы, которая в тот день была прикована к постели; она сделала это, чтобы помешать наглому герцогу приблизиться к королеве и, вероятно, позволить себе другие вольности. Заметив, что он продолжает упорствовать в роли любовника, она суровым тоном сказала: «Сэр, вы должны научиться молчать; не так мы обращаемся к королеве Франции».

Эта дерзость герцога далее подтверждается Нани в шестой книге «Истории Венеции»; историком, который не склонен воспринимать вещи легкомысленно. Ибо когда Бекингем пожелал снова стать послом при том дворе в 1626 году, французский посол дал понять, что по причинам, хорошо известным ему самому, его особа не будет приятна его христианнейшему величеству. В романтической угрозе герцог воскликнул, что поедет и увидит королеву вопреки французскому двору; и именно к этому мелкому делу следует отнести войну между двумя нациями!

Маршал де Бассомпьер в журнале своего посольства приводит еще один пример его «английской фамильярности». Он говорит: «Король Англии дал мне долгую аудиенцию, и весьма спорную. Он пришел в ярость, в то время как я, не теряя своего уважения, выражался свободно. Герцог Бекингем, заметив, что король и я очень разгорячились, внезапно прыгнул между его величеством и мной, воскликнув: «Я пришел, чтобы все уладить между вами, что, я думаю, давно пора сделать».

Кардинал Ришелье ненавидел Бекингема так же искренне, как и испанец Оливарес. Эта вражда, по-видимому, была вызвана тем, что кардинал писал герцогу, не оставляя никакого свободного места после титула «Месье»; герцог, чтобы показать свое равенство, вернул ответ в такой же «экономящей бумагу» манере. Ришелье ревновал к Бекингему, чья близость с королевой Франции была известна.

Это нелепое обстоятельство между Ришелье и Бекингемом напоминает мне подобное, которое случилось с двумя испанскими лордами: один подписал в конце своего письма EL Marques (МАРКИЗ), как будто титул был присущ только ему из-за его превосходства. Его национальное тщеславие получило ужасный отпор от корреспондента, который, ревниво относясь к своему равенству, подписал OTRO Marqies (ДРУГОЙ Маркиз).

Анекдот, приведенный сэром Генри Уоттоном, предлагает характерную черту Карла и его фаворита:

«Они уже вступили в глубокое время Великого поста и не могли достать мяса в своих гостиницах; из чего вышел приятный эпизод (если я могу вставить его мимоходом среди более серьезных): возле Байонны было стадо коз с козлятами; увидев это, сэр Ричард Грэм (шталмейстер маркиза) говорит маркизу, что он может схватить одного из козлят и как-нибудь незаметно принести его к их жилью; принц, подслушав это, говорит: «Почему, Ричард, ты думаешь, что можешь снова практиковать здесь свои старые трюки на границе?». После этих слов они сначала дали козопасу хорошее вознаграждение, а затем, пока маркиз и его слуга, будучи оба пешими, гонялись за козленком вокруг стада, принц верхом на лошади убил его выстрелом в голову из шотландского пистолета. Пусть это послужит журнальным отступлением, которое, однако, может показать, как его высочество, даже в таком легком и спортивном ущербе, имел благородное чувство справедливости».

СМЕРТЬ КАРЛА IX.

Доктор Кайе — старый французский полемический писатель, но он более известен во французской литературе как историк. Его «Chronologie Novenaire» полна анекдотов, неизвестных другим писателям. Он собрал их на основе собственных наблюдений, ибо был младшим наставником Генриха IV. Ужасная резня в день Святого Варфоломея произошла в царствование Карла IX; по этому случаю английский двор облачился в траур. Уникальная смерть Карла рассматривалась гугенотами как вмешательство божественного правосудия: он умер, купаясь в своей крови, которая хлынула из его вен. Ужасы этого несчастного принца на смертном одре убедительно описаны в анекдотах, которые я сейчас собираю. Я оговорюсь, однако, что Карл был лишь инструментом в руках своей матери, политичной и жестокой Екатерины Медичи.

Доктор Кайе с честной наивностью рассказывает то, что, как он знал, произошло за несколько часов до его смерти.

«Король Карл, чувствуя, что близок к концу, после того как провел некоторое время, не произнеся ни слова, сказал, повернувшись на бок, как будто просыпаясь: «Позовите моего брата!». Присутствовала королева-мать, которая немедленно послала за герцогом Алансонским. Король, заметив его, повернулся спиной и снова сказал: «Пусть придет мой брат!». Королева, его мать, ответила: «Сир, я не знаю, кого вы имеете в виду; вот ваш брат». Король был недоволен и сказал: «Пусть приведут моего брата, короля Наваррского; это он мой брат». Королева-мать, наблюдая за решительным приказом умирающего монарха, послала за ним; но по причинам, известным только ей, она приказала капитану гвардии провести его под сводами. Они пошли к королю Наваррскому и попросили его прийти и поговорить с королем; в тот момент, как этот принц с тех пор неоднократно говорил, он почувствовал такую дрожь и страх смерти, что не хотел идти. Но король Карл настаивал на его приходе, и королева-мать заверила его, что ему не причинят вреда. В это обещание, однако, он мало верил. Он пошел в сопровождении виконта д'Оши, на чье слово он в основном полагался. Однако, заметив под этими сводами большое количество алебардщиков и аркебузиров в строю, он хотел вернуться, когда виконт и капитан заверили его, что ему не причинят вреда. Солдаты поклонились, и их поведение было почтительным. По тайной лестнице он вошел в покои короля, который, как только увидел его, повернулся к нему и протянул руки. Король Наваррский был тронут; он вздохнул, заплакал и опустился на колени у кровати. Карл обнял его и, поцеловав, сказал: «Брат мой, ты теряешь хорошего господина и хорошего друга. Я знаю, что не ты доставляешь мне столько хлопот; если бы я верил тому, что они говорили, ты бы не остался в живых; но я всегда любил тебя. Только тебе я доверяю свою жену и дочь; искренне рекомендую их твоему попечению. Не доверяй королеве; но пусть Бог хранит тебя!».

«Королева-мать здесь прервала его: «Ах, сир, не говорите этого!» — «Да, мадам, я должен это сказать; это правда. Верьте мне, брат мой; любите меня; помогайте моей жене и дочери и молите Бога о милосердии ко мне. Прощай, брат мой, прощай!». Король Наваррский оставался до тех пор, пока его величество не испустил дух».

Следующие мелкие подробности взяты из журнала Пьера де Л'Этуаля. В простоте его повествования, столь приятной у старых писателей, кормилица и монарх — религиозное раскаяние одного и бесхитростные утешения другой — становятся интересными объектами.

«Король Карл за два дня до смерти, позвав Маззиля, своего главного врача, и жалуясь на боли, которые он испытывал, спросил его, невозможно ли, чтобы он и столько других знаменитых врачей, которые были в его королевстве, могли дать некоторое облегчение его недугу; «ибо я, — сказал он, — жестоко и ужасно мучим». На что Маззиль ответил, что все, что зависело от них, было испробовано, но что, по правде говоря, только Бог может быть верховным врачом при таких жалобах. «Я верю, — сказал король, — что то, что вы говорите, правда, и что вы больше ничего не знаете. Снимите с меня мой custode (или большой чепец), чтобы я мог попытаться отдохнуть». Маззиль удалился и оставил распоряжение, чтобы все покинули короля, кроме троих, а именно: Ла Тура, Сен-При и его кормилицы, которую его величество очень любил, хотя она была гугеноткой. Как только она села на сундук и начала дремать, она услышала, как король горько стонет, плачет и вздыхает; она тихо подошла к кровати и, снимая его custode, король сказал ей, испуская тяжелый вздох и обильно проливая слезы, так что они прерывали его речь: «Ах! моя дорогая кормилица! моя любимая женщина, какая кровь! какие убийства! Ах! я следовал злым советам! О мой Бог! прости меня и будь милостив. Я не знаю, где я, они привели меня в такое замешательство и смятение. Чем все это кончится! — Что мне делать? Я потерян навсегда! Я знаю это». — Тогда кормилица обратилась к нему: — «Сир, пусть убийства будут на тех, кто заставил вас приказать их; ваше величество не могло помочь этому, и поскольку вы никогда не соглашались, а теперь сожалеете о них, верьте, что Бог никогда не вменит их вам и покроет их мантией справедливости своего Сына, к которому одному вы должны взывать о помощи. Ах, ради чести Божьей, пусть ваше величество перестанет плакать». Сказав это, она встала за платком, ибо его был пропитан слезами: Карл, взяв его у нее, сделал знак, чтобы она удалилась и оставила его в покое».

Ужасное повествование о резне в день Святого Варфоломея подробно изложено в истории Де Ту; и та же сцена нарисована яркими, хотя и верными красками Вольтером в «Генриаде». — Карл, чьи последние жалкие минуты мы только что созерцали, заметив нескольких беглых гугенотов возле своего дворца на утро после резни 30 000 их друзей, взял охотничье ружье и неоднократно стрелял в них.

Таков был эффект религии, действующей, возможно, не на злобный, но на слабый ум!

КОРОЛЕВСКИЕ ПОЖАЛОВАНИЯ.

Если золотые ворота продвижения по службе обычно не открываются для людей с реальными заслугами, то люди, не стоящие ничего, входили в них самым необычайным образом.

Шевро сообщает нам, что султан Осман, заметив садовника, сажающего капусту с некоторой особой ловкостью, был настолько привлечен его имперским взором, что возвысил его до должности рядом с собой, а вскоре после этого вознаградил сажателя капусты, сделав его беглербегом или вице-королем острова Кипр.

Марк Антоний отдал дом римского гражданина повару, который приготовил для него хороший ужин! Многих возвышали до необычайных должностей капризные монархи ради шутки. Людовик XI повысил бедного священника, которого нашел спящим в церковной паперти, чтобы подтвердилась пословица, что к удачливым людям счастье придет, даже когда они спят! Наш Генрих VII сделал вице-короля Ирландии, если не ради каламбура, то, по крайней мере, с ним. Когда королю сказали, что вся Ирландия не может управлять графом Килдэром, он сказал: тогда этот граф будет управлять всей Ирландией.

О Генрихе VIII записано, что он возвысил слугу до значительного достоинства, потому что тот позаботился о том, чтобы для него был приготовлен жареный кабан, когда его величество был в настроении полакомиться им! А название Sugar-loaf-court (Двор сахарной головы) на Лиденхолл-стрит, вероятно, произошло от другого проявления щедрости этого монарха: вдова некоего мистера Корнуоллиса была вознаграждена даром распущенного там монастыря за какие-то изысканные пудинги, которыми она угостила его величество!

Когда кардинал де Монте был избран папой, еще не покинув конклав, он пожаловал кардинальскую шапку слуге, чья главная заслуга состояла в ежедневном внимании, которое он уделял обезьяне его святейшества!

Луи Барбье обязан всем своим счастьем тому, что был близко знаком с Рабле. Он знал своего Рабле наизусть. Это послужило поводом для представления его герцогу Орлеанскому, который получал большое удовольствие от чтения этого автора. Именно за это он дал ему аббатство, и он постепенно продвигался по службе, пока не стал кардиналом.

Джордж Вильерс был внезапно возвышен из частного положения и осыпан богатством и почестями Яковом I только за свою личную красоту. Почти все фавориты Якова стали таковыми из-за своей привлекательности.

М. де Шамийяр, министр Франции, обязан своим продвижением только тому, что был единственным человеком, который мог обыграть Людовика XIV в бильярд. Он ушел в отставку с пенсией, разорив финансы своей страны.

Герцог де Люин был изначально деревенским парнем, который втерся в доверие к Людовику XIII, тогда еще юному, делая ловушки для птиц (pies-grièches), чтобы ловить воробьев. Мало кто ожидал (говорит Вольтер), что эти детские забавы закончатся самой кровавой революцией. Де Люин, заставив убить своего покровителя, маршала д'Анкра, и заключить в тюрьму королеву-мать, возвысил себя до титула и самой тиранической власти.

Сэр Уолтер Рэли был обязан своим продвижением акту галантности по отношению к королеве Елизавете, а сэр Кристофер Хаттон был обязан своим продвижением своим танцам: королева Елизавета, отмечает Грейнджер, при всей своей проницательности, не могла увидеть будущего лорда-канцлера в прекрасном танцоре. Тот же писатель говорит: «Ничто не могло бы составить более любопытную коллекцию мемуаров, чем анекдоты о продвижении по службе». Если бы можно было проследить тайную историю великих людей, оказалось бы, что заслуги редко являются первым шагом к продвижению. Гораздо чаще это объяснялось поверхностными качествами и даже пороками.

ДВОРЯНСТВО.

Франциск I имел обыкновение говорить, что когда дворяне его королевства приходили ко двору, мир воспринимал их как маленьких королей; на следующий день их видели лишь как принцев; но на третий день их считали просто джентльменами, и они смешивались с толпой придворных. Предполагалось, что это делалось с политической целью смирения гордого дворянства; и по этой причине Генрих IV часто громко говорил в присутствии принцев крови: «Мы все джентльмены».

О Филиппе III Испанском записано, что, требуя самого пунктуального уважения от грандов, он приветствовал крестьян. Он никогда не позволял обращаться к себе иначе как на коленях; для чего он приводил это хитрое оправдание, что, поскольку он был низкого роста, все остальные казались бы слишком высокими для него. Он редко показывался даже своим грандам, чтобы лучше поддерживать свою надменность и подавлять их гордость. Он также имел обыкновение говорить с ними полусловами; и делал им выговор, если они не догадывались об остальном. Одним словом, он не упускал ничего, что могло бы унизить его дворянство.

СПОСОБЫ ПРИВЕТСТВИЯ И ДРУЖЕСТВЕННЫЕ ЦЕРЕМОНИИ, ПРИНЯТЫЕ У РАЗНЫХ НАРОДОВ.

Когда люди, пишет философский составитель «L'Esprit des Usages et des Coutumes», приветствуют друг друга дружелюбным образом, не имеет значения, двигают ли они определенной частью тела или практикуют определенную церемонию. В этих действиях должны существовать разные обычаи. Каждая нация воображает, что использует самые разумные из них; но все они одинаково просты, и ни одно из них не следует рассматривать как нелепое.

Это бесконечное число церемоний можно свести к двум видам: к поклонам или приветствиям и к прикосновению к какой-либо части человеческого тела. Склоняться и простираться ниц, чтобы выразить чувства уважения, кажется естественным движением; ибо испуганные люди бросаются на землю, когда поклоняются невидимым существам; а ласковое прикосновение к человеку, которого они приветствуют, является выражением нежности.

По мере того как нации отходят от своей древней простоты, вводится много фарса и гримас. Суеверия, нравы народа и их положение влияют на способы приветствия; как можно заметить из примеров, которые мы собираем.

Способы приветствия иногда имеют очень разные характеры, и небезынтересно исследовать их оттенки. Многие демонстрируют утонченность деликатности, в то время как другие примечательны своей простотой или чувствительностью. В целом, однако, они часто одинаковы в младенчестве наций и в более цивилизованных обществах. Уважение, смирение, страх и почтение выражаются очень схожим образом, ибо это естественное следствие организации тела.

Эти демонстрации со временем становятся лишь пустыми любезностями, которые ничего не значат; мы отметим, чем они были изначально, не размышляя о том, чем они являются.

Первобытные народы не имеют особых способов приветствия; они не знают поклонов или других комплиментов, или же они презирают и отвергают их. Гренландцы смеются, когда видят, как европеец обнажает голову и склоняет тело перед тем, кого он называет своим начальником.

Островитяне близ Филиппин берут руку или ногу того, кого приветствуют, и ею нежно трут свое лицо. Лапландцы сильно прижимаются носом к носу того, кого приветствуют. Дампир говорит, что в Новой Гвинее они довольствуются тем, что надевают на голову листья деревьев, которые всегда считались символами дружбы и мира. Это, по крайней мере, живописное приветствие.

Другие приветствия очень неудобны и болезни; требуется большая практика, чтобы человек мог быть вежливым на острове, расположенном в проливах Звунда. Хаутман говорит нам, что они приветствовали его таким гротескным образом: «Они подняли его левую ногу, которую нежно провели над правой ногой, а оттуда над его лицом». Жители Филиппин используют самую сложную позу; они очень низко сгибают тело, кладут руки на щеки и одновременно поднимают одну ногу в воздух с согнутым коленом.

Эфиоп берет одежду другого и повязывает ее вокруг своей талии, так что оставляет своего друга полуголым. Этот обычай раздеваться в таких случаях принимает другие формы; иногда люди встают голыми перед человеком, которого приветствуют; это для того, чтобы показать свое смирение и то, что они недостойны появиться в его присутствии. Это практиковалось перед сэром Джозефом Бэнксом, когда он принимал визиты двух женщин с Отаити. Их невинная простота, несомненно, не казалась нескромной в глазах виртуоза.

Иногда они раздеваются лишь частично. Японцы снимают только туфлю; жители Арракана — сандалии на улице, а чулки — в доме.

Со временем кажется раболепным обнажать себя. Гранды Испании претендуют на право появляться с покрытой головой перед королем, чтобы показать, что они не так подчинены ему, как остальная часть нации: и (этот писатель справедливо отмечает) мы можем заметить, что англичане не обнажают головы так часто, как другие народы Европы. Мистер Хобхаус отмечает, что обнажение головы у турок является признаком неприличной фамильярности; в их мечетях франки должны оставаться в шляпах. Еврейский обычай носить шляпы в синагогах, несомненно, является тем же восточным обычаем.

Одним словом, нет такой нации, отмечает юморист Монтень, даже до людей, которые при приветствии поворачиваются спиной к своим друзьям, которую нельзя было бы оправдать в их обычаях.

Негры — любители нелепых действий, и поэтому все их церемонии кажутся фарсовыми. Большая часть тянет пальцы, пока они не хрустнут. Снелгрейв дает странное представление о посольстве, которое король Дагомеи отправил к нему. Церемонии приветствия состояли из самых нелепых кривляний. Когда встречаются два негритянских монарха, они обнимаются, трижды щелкая средним пальцем.

Варварские народы часто запечатлевают в своих приветствиях особенности своего характера. Когда жители Кармены (говорит Афиней) хотели показать особый знак уважения, они вскрывали вену и предлагали для питья своему другу текущую кровь. Франки вырывали волосы из головы и преподносили их человеку, которого приветствовали. Раб стриг свои волосы и предлагал их своему господину.

Китайцы необычайно манерны в своих личных любезностях. Они даже рассчитывают количество своих поклонов. Это самые примечательные позы. Мужчины двигают руками ласковым образом, пока они соединены вместе на груди, и немного склоняют голову. Если они уважают человека, они поднимают соединенные руки, а затем опускают их к земле, сгибая тело. Если два человека встречаются после долгой разлуки, они оба падают на колени и склоняют лицо к земле, и эту церемонию они повторяют два или три раза. Конечно, мы можем здесь не согласиться с мнением Монтеня и признать эту церемонию нелепой. Она проистекает из их национальной манерности. Они заменяют естественные действия искусственными церемониями.

Их выражения значат так же мало, как и их церемонии. Если у китайца спрашивают, как он себя чувствует, он отвечает: «Очень хорошо; спасибо за ваше обильное счастье». Если они хотят сказать человеку, что он хорошо выглядит, они говорят: «Процветание написано на вашем лице»: или: «Ваш вид возвещает ваше счастье».

Если вы оказываете им какую-либо услугу, они говорят: «Моя благодарность будет бессмертной». Если вы хвалите их, они отвечают: «Как я осмелюсь поверить в то, что вы говорите обо мне?». Если вы обедаете с ними, они говорят вам при расставании: «Мы не оказали вам достаточного внимания». Различные титулы, которые они придумывают друг для друга, было бы невозможно перевести.

Следует заметить, что все эти ответы предписаны китайским ритуалом, или Академией комплиментов. Там определено количество поклонов: выражения, которые должны быть использованы; коленопреклонения и наклоны, которые должны быть сделаны в правую или левую сторону; приветствия хозяина перед стулом, где должен сидеть гость, ибо он приветствует его самым глубоким образом и вытирает пыль полами своего халата; все эти и другие вещи замечены, вплоть до молчаливых жестов, которыми вас умоляют войти в дом. Низший класс людей одинаково щепетилен в этих пунктуальностях; и послы проводят сорок дней, практикуясь в них, прежде чем они смогут появиться при дворе. Был учрежден трибунал церемоний; и каждый день издаются очень странные указы, которым китайцы подчиняются самым религиозным образом.

Знаки чести часто произвольны; сидеть у нас — это знак покоя и фамильярности; стоять — знак уважения. Есть страны, однако, в которых к принцам обращаются только люди, которые сидят, и считается одолжением, если разрешено стоять в их присутствии. Этот обычай преобладает в деспотических странах; деспот не может терпеть без отвращения возвышенную фигуру своих подданных; ему приятно сгибать их тела вместе с их гением; его присутствие должно повергать тех, кто его созерцает, ниц на землю; он не желает рвения, никакого внимания; он хочет только внушать ужас.

ОГОНЬ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ФЕЙЕРВЕРКОВ.

В мемуарах Французской академии небольшое эссе на эту тему достаточно любопытно; следующее содержит факты:

ФЕЙЕРВЕРКИ не были известны древности. — Это, безусловно, современное изобретение. Если древние когда-либо использовали огонь на своих праздниках, то только в религиозных целях.

Огонь в первобытные века был символом уважения или инструментом террора. Обоими этими способами Бог проявлял себя человеку. В священных писаниях он сравнивает себя иногда с пламенным огнем, чтобы показать свою святость и чистоту; иногда он делает себя видимым в форме горящего куста, чтобы выразить себя столь же грозным, как пожирающий огонь: снова он проливает серу; и часто, прежде чем заговорить, он привлекает внимание множества вспышками молний.

Огонь почитался как божество многими идолопоклонниками: платоники отождествляли его с небесами и считали его божественным разумом. Иногда это символ величия. — Бог ходил (если мы можем так выразиться) со своим народом, предваряемый столпом огня; и монархи Азии, согласно Геродоту, приказывали, чтобы такие знаки их величия несли перед ними. Эти огни, согласно Квинту Курцию, считались святыми и вечными и неслись во главе их армий на маленьких серебряных алтарях посреди магов, которые сопровождали их и пели свои гимны.

Огонь также был символом величия у римлян; и если он использовался ими на праздниках, то скорее для религиозных церемоний, чем как особый знак их ликования. Огонь всегда считался наиболее подходящим и святым для жертвоприношений; в этом язычники подражали евреям. Огонь, так бережно хранимый весталками, вероятно, был подражанием тому, который упал с небес на жертву, предложенную Аароном, и долгое время после этого религиозно поддерживался священниками. Сервий, один из семи царей Рима, приказал разжечь большой соломенный костер на общественной площади каждого города в Италии, чтобы освятить для отдыха определенный день во время посева.

Греки зажигали лампы на определенном празднике, проводимом в честь Минервы, которая дала им масло; Вулкана, который был изобретателем ламп; и Прометея, который оказал им услугу огнем, который он украл с небес. Другой праздник в честь Вакха отмечался грандиозной ночной иллюминацией, во время которой вино лилось рекой для всех прохожих. Праздник в память о Церере, которая так долго искала в темноте ада свою дочь, отмечался зажиганием множества факелов.

Великие иллюминации устраивались на различных других собраниях; особенно на Секулярных играх, которые длились три целых ночи; и они поддерживались так тщательно, что эти ночи не знали темноты.

Во всех своих ликованиях древние действительно использовали огни; но они предназначались лишь для сжигания их жертв, и, поскольку большинство из них совершалось ночью, иллюминации служили для освещения церемоний.

Искусственные огни действительно часто использовались ими, но не в общественных ликованиях; как и мы, они использовали их в военных целях; но мы используем их также успешно для наших украшений и развлечений.

С последних времен язычества до ранних веков христианства мы можем лишь редко привести примеры огней, зажженных для других целей, в публичной форме, кроме как для религиозных церемоний; иллюминации устраивались при крещении принцев, как символ той жизни света, в которую они собирались войти через веру; или у гробниц мучеников, чтобы освещать их во время ночных бдений. Все это было упразднено из-за различных злоупотреблений, которые они породили.

Мы прослеживаем возникновение feux-de-joie, или фейерверков, устраиваемых исключительно как забавные зрелища, чтобы радовать глаз, только к эпохе изобретения пороха и пушек в конце тринадцатого века. Именно эти два изобретения, несомненно, чьи эффекты дали идеи для всех тех машин и приспособлений, которые составляют прелесть этих огней.

Флорентийцам и сиенцам мы обязаны не только приготовлением пороха с другими ингредиентами для развлечения глаз, но и изобретением возвышенных машин и украшений, адаптированных для увеличения удовольствия от зрелища. Они начали свои попытки на праздниках Святого Иоанна Крестителя и Успения на деревянных сооружениях, которые они украшали расписными статуями, из чьих ртов и глаз исходил прекрасный огонь. Калло выгравировал многочисленные образцы празднеств, триумфов и процессий в большом разнообразии гротескных форм: драконы, лебеди, орлы и т. д., которые были построены достаточно большими, чтобы нести многих людей, в то время как они извергали самый забавный фейерверк.

Это использование перешло из Флоренции в Рим, где при создании пап они демонстрировали иллюминации из ручных гранат, бросаемых с высоты замка. Пиротехника с того времени стала искусством, которое, в той степени, в какой изобретатели проявили способность сочетать силы архитектуры, скульптуры и живописи, произвело множество прекрасных эффектов, которые доставляют удовольствие даже тем, кто читает описания, не видя их.

Приятный отчет о декорированных фейерверках дан в Тайных мемуарах Франции. В августе 1764 года Торре, итальянский художник, получил разрешение продемонстрировать пиротехническую операцию. Парижане восхищались разнообразием цветов и изобретательными формами его огня. Но его первая выставка была потревожена населением, а также очевидной опасностью огня, хотя он был выставлен на бульварах. В октябре она была повторена; и после принятия надлежащих мер предосторожности они восхищались красотой огня, не боясь его. Эти искусственные огни описываются как выполненные быстро и великолепно. Выставка завершилась прозрачной триумфальной аркой и занавесом, освещенным тем же огнем, восхитительно демонстрирующим дворец Плутона. Вокруг колонн были начертаны строфы, поддерживаемые купидонами, с другими причудливыми украшениями. Среди этих маленьких поэтических произведений появилось следующее, которое изобретательно анонсировало более совершенную выставку:

Les vents, les frimats, les orages,

Eteindront ces FEUX, pour un tems;

Mais, ainsi que les FLEURS, avec plus d'avautage,

Ils renaîtront dans le printems.

IMITATED.

The icy gale, the falling snow,

Extinction to these FIRES shall bring;

But, like the FLOWERS, with brighter glow,

They shall renew their charms in spring.

Выставка была значительно улучшена в соответствии с этим обещанием художника. Тема была выбрана весьма удачно: это было изображение кузниц Вулкана под горой Этна. Внутри горы можно было увидеть Вулкана и его циклопов. Венера спускалась вниз, чтобы потребовать у своего супруга доспехи для Энея. Напротив находился дворец Вулкана, открывавший глубокую и блестящую перспективу. Труды циклопов порождали бесчисленные весьма удачные сочетания искусственного огня. Публика с приятным изумлением созерцала эффекты вулкана, столь удивительно приспособленные к природе этих огней. На другом представлении он порадовал публику изображением Орфея и Эвридики в аду; многие поразительные обстоятельства создавали чудесную иллюзию. Какие сюжеты, в самом деле, могли быть более подходящими для такого рода огня? Подобные сценические фейерверки демонстрируют более блестящие эффекты, чем наши звезды, колеса и ракеты.

ЗАПРЕЩЕННАЯ И ИСПРАВЛЕННАЯ БИБЛИЯ.

Ниже приведены точные слова, содержащиеся в постановлении пап о запрете использования Библии.

«Поскольку из опыта очевидно, что если позволить использование Священного Писания на народном языке, то из-за человеческого легкомыслия возникнет больше зла, чем пользы, по этой причине запрещаются все Библии (prohibentur Biblia) со всеми их частями, будь то печатные или рукописные, на любом народном языке; также запрещаются все краткие изложения или сокращения Библий, или любые книги Священного Писания, даже если они носят лишь исторический характер, на каком бы народном языке они ни были написаны».

Там также сказано: «Что чтение Библий католических редакторов может быть разрешено тем, чьим изучением или властью вера может распространяться и кто не будет ее критиковать. Но это разрешение не должно быть дано без прямого распоряжения епископа или инквизитора, с совета приходского священника и духовника; и их разрешение должно быть сначала получено в письменном виде. И тот, кто без разрешения осмелится читать Священное Писание или иметь его у себя, не будет отпущен от своих грехов, прежде чем вернет Библию своему епископу».

Один испанский автор говорит, что если человек придет к своему епископу просить разрешения читать Библию с самыми лучшими намерениями, епископ должен ответить ему словами из Евангелия от Матфея, гл. XX, ст. 20: «Не знаете, чего просите». И действительно, отмечает он, природа такой просьбы указывает на еретический склад ума.

Чтение Библии было запрещено Генрихом VIII, за исключением лиц, занимавших высокие государственные должности; знатная дама или дворянка могла читать ее в «своем саду или фруктовом саду» или других уединенных местах; но мужчинам и женщинам низших сословий было категорически запрещено читать ее или слушать ее чтение под угрозой месячного тюремного заключения.

Доктор Франклин сохранил анекдот о запрещенной Библии во времена нашей католички Марии. У его семьи была английская Библия; и чтобы спрятать ее как можно надежнее, они придумали план привязать ее в открытом виде бечевками через страницы к внутренней стороне крышки ночного стула! «Когда мой прадед хотел почитать своей семье, он переворачивал крышку ночного стула у себя на коленях и перелистывал страницы с одной стороны на другую, удерживая их на каждой стороне бечевкой. Один из детей был поставлен у двери, чтобы дать знать, если он увидит офицера Духовного суда; в этом случае крышку возвращали на место, а Библия оставалась спрятанной под ней, как и прежде».

Читатель может поразмышлять о том, что делали папы и что они, вероятно, сделали бы, если бы Лютер счастливо не был настроен оскорблять папу и начать РЕФОРМАЦИЮ. Было бы любопытно набросать картину вероятного положения Европы в настоящий момент, если бы понтифики сохранили всемогущую власть, которой они постепенно завладели.

Из акта, датированного 1516 годом, видно, что Библию называли Bibliotheca, то есть per emphasim, Библиотекой. Слово «библиотека» тогда ограничивалось в своем значении библейскими писаниями; никакие другие книги по сравнению со Священным Писанием, по-видимому, не были достойны стоять в одном ряду с ними или составлять то, что мы называем библиотекой.

У нас было несколько примечательных попыток пересочинить Библию; версия доктора Геддеса сухо-буквальна и часто смехотворна из-за своей вульгарности; например, когда он переводит «Пасху» (Passover) как «Перепрыгивание» (Skipover) и вводит «констеблей» среди древних израильтян; но следующие попытки совсем иного рода. Себастьян Кастильон — который впоследствии изменил свое имя на Касталион, с привычной ему аффектацией, отсылающей к Касталии, источнику Муз, — позволил себе весьма необычную вольность со священными текстами. Он вообразил, что может дать миру более классическую версию Библии, и для этой цели вводит в текст Священного Писания фразы и целые предложения из светских авторов. Весь его стиль жеманно-причудлив, перегружен красивостями и всеми украшениями дурного вкуса. О благородной простоте Писания он, по-видимому, не имел ни малейшего представления.

Но попытка отца Беррюйе еще более необычна; в своей «Histoire du Peuple de Dieu» он пересочинил Библию так, как если бы писал модный роман. Он полагает, что великий законодатель евреев слишком скуп на описания, слишком краток в изложении событий, к тому же он не заботится о том, чтобы обогатить свою историю приятными размышлениями и интересными диалогами, и слишком торопит катастрофы, из-за чего упускает много занимательного материала: как, например, в истории любви Иосифа и жены Потифара Моисей очень сух и краток, чего, однако, не скажешь о нашем отце Беррюйе. Его истории об Иосифе и царе Давиде — лакомые кусочки, которые жадно поглощались во всех будуарах Парижа. Возьмите образец стиля: «Иосиф сочетал в себе правильность черт лица и блестящий цвет кожи с видом благороднейшего достоинства; все это способствовало тому, чтобы сделать его одним из самых приятных мужчин в Египте». Наконец, «она объявляет о своей страсти и настаивает, чтобы он ответил ей. Ей и в голову не приходило, что ухаживания женщины ее ранга могут быть отвергнуты. Иосиф поначалу отвечал на все ее желания лишь холодным смущением. Она все еще не хотела сдаваться. Напрасно он бежит от нее; она была слишком страстна, чтобы тратить даже мгновения его изумления». Этот добрый отец, однако, воздает должное галантности патриарха Иакова. Он предлагает служить Лавану семь лет за Рахиль. «Ничего не жалко, — восклицает почтенный романист, — когда действительно любишь»; и это замечательное наблюдение он подтверждает легкостью, с которой услужливая Рахиль уступает Лию на одну ночь своему мужу! Таким образом, патриархи заставляют говорить тоном нежнейших любовников; Юдифь — парижская кокетка, Олоферн груб, как немецкий барон; а их диалоги утомительны со всей взаимной учтивостью метафизических французских любовников! Моисей в пустыне, как было замечено, столь же педантичен, как отец Беррюйе, обращающийся к своему классу в университете. Нельзя не улыбнуться следующим выражениям: «По той легкости, с которой Бог совершал чудеса, можно было легко заметить, что они не стоили усилий». Когда он излагает «Приключение патриархов», он продолжает: «После такого необычайного, или любопытного, или интересного приключения» и т. д. Этот добрый отец перенял язык beau monde, но с такой совершенной простотой, что, используя его в священной истории, он не осознавал, в каком смехотворном стиле он пишет.

Один готский епископ перевел Священное Писание на готский язык, но опустил Книги Царств! опасаясь, что войны, о которых там так много говорится, усилят их склонность к сражениям, и без того слишком распространенную. Джортин отмечает эту кастрированную копию Библии в своих «Замечаниях по церковной истории».

Поскольку Библия во многих частях состоит лишь из исторических событий, а слишком многие из них представляют собой описание предосудительных деяний, отцам семейств, как и папам, часто приходила мысль запретить ее всеобщее чтение. Архиепископ Тиллотсон задумал очистить исторические части. Те, кто подарил нам «Семейного Шекспира», в том же духе могут представить нам «Семейную Библию».

В этих попытках пересочинить Библию широкая вульгарная разговорная лексика, которую использовали наши богословы, менее терпима, чем причудливость Касталиона и цветистость отца Беррюйе.

Стиль, который мы сейчас отметили, долгое время позорил труды наших богословов; и мы видим, что он иногда все еще используется некоторыми людьми определенного толка. Мэтью Генри, чьи комментарии хорошо известны, пишет таким образом о 9-й главе Книги Судей: «Здесь нам рассказывают, какими действиями Авимелех влез в седло. Никто бы и не подумал сделать такого парня королем. Посмотрите, как он их обхаживал, чтобы они его выбрали. Он нанял себе на службу отбросы и негодяев страны. Иоафам был действительно джентльменом. Сихемляне, которые возвели Авимелеха, первыми же его и пнули. Сихемляне говорили о нем все гадости, какие только могли, в своих застольных беседах; они пили за его погибель. Что ж, влияние Гаала в Сихеме вскоре закончилось. Гаал уходит!»

Ланселот Аддисон своей вульгарной грубостью стиля составляет удивительный контраст с приятностью и изяществом «Зрителя» его сына. В своем путешествии в Варварию он рассказывает, что «один раввин как-то сказал ему, среди прочей гнуси, что он не ожидает блаженства в следующем мире из-за каких-либо заслуг, кроме своих собственных; всякий, кто соблюдает закон, достигнет блаженства, полагаясь на свои собственные ноги».

Надо признаться, что раввин, учитывая, что он не мог добросовестно исповедовать ту же веру, что и Аддисон, не сказал никакой «гнуси», полагая, что чужие заслуги не имеют ничего общего с нашими собственными; и что «мы должны стоять на своих собственных ногах!». Но это были не «подходящие слова в подходящих местах».

ПРОИСХОЖДЕНИЕ МАТЕРИАЛОВ ДЛЯ ПИСЬМА.

Любопытно наблюдать различные заменители бумаги до ее открытия.

До изобретения записи событий с помощью письма сажали деревья, воздвигали грубые алтари или груды камней, чтобы они служили памятниками прошлых событий. Геркулес, вероятно, не умел писать, когда устанавливал свои знаменитые столпы.

Самым древним способом письма было письмо на кирпичах, плитках и устричных раковинах, а также на каменных таблицах; впоследствии — на пластинах из различных материалов, на слоновой кости, на коре деревьев, на листьях деревьев.

Высечение памятных событий на твердых веществах было, так сказать, дарованием речи скалам и металлам. В книге Иова упоминается письмо на камне, на скалах и на свинцовых листах. На каменных скрижалях Моисей получил закон, написанный перстом Божьим. Труды Гесиода были написаны на свинцовых таблицах: свинец использовался для письма и сворачивался в цилиндр, как утверждает Плиний. Монфокон отмечает очень древнюю книгу из восьми свинцовых листов, на обороте которых были кольца, скрепленные небольшим свинцовым стержнем, чтобы держать их вместе. Впоследствии гравировали на бронзе: законы критян были на бронзовых таблицах; римляне вытравливали свои публичные записи на латуни. Речь Клавдия, выгравированная на бронзовых пластинах, до сих пор хранится в ратуше Лиона во Франции. Несколько бронзовых таблиц с этрусскими знаками были выкопаны в Тоскане. Договоры между римлянами, спартанцами и евреями были написаны на латуни; а поместья для большей надежности передавались на этом долговечном металле. Во многих кабинетах можно найти увольнительные грамоты солдат, написанные на медных пластинах. Этот обычай был обнаружен в Индии: купчая на медь была выкопана недалеко от Бенгалии, датированная веком до рождения Христа.

Среди этих ранних изобретений многие были удивительно грубыми и жалкими заменителями лучшего материала. В пастушеском состоянии они писали свои песни шипами и шильями на полосках кожи, которые наматывали на свои посохи. Исландцы, по-видимому, царапали свои руны, своего рода иероглифы, на стенах; и Олаф, согласно одной из саг, построил большой дом, на балках и стропилах которого он выгравировал историю своего собственного и более древних времен; в то время как другому северному герою, по-видимому, не оставалось ничего лучшего, кроме собственного стула и кровати, чтобы увековечить свои героические деяния. В ратуше в Ганновере хранятся двенадцать деревянных досок, покрытых пчелиным воском, на которых написаны имена владельцев домов, но не названия улиц. Эти деревянные рукописи должны были существовать до 1423 года, когда Ганновер был впервые разделен на улицы. Такие рукописи можно найти в публичных коллекциях. Они являются свидетельством грубого состояния общества. То же самое происходило среди древних арабов, которые, согласно истории Магомета, по-видимому, вырезали ножом примечательные события на лопаточных костях овец и, связывая их веревкой, вешали эти овечьи хроники.

Законы двенадцати таблиц, которые римляне в основном скопировали с греческого кодекса, после того как они были одобрены народом, были выгравированы на латуни: они были расплавлены молнией, ударившей в Капитолий; потеря, глубоко оплакиваемая Августом. Этот способ письма мы сохранили до сих пор для надписей, эпитафий и других памятников, предназначенных для потомства.

Эти ранние изобретения привели к открытию деревянных таблиц; а поскольку кедр обладает антисептическим свойством благодаря своей горечи, они выбирали эту древесину для футляров или сундуков, чтобы сохранить свои самые важные записи. Это известное выражение древних, когда они хотели дать высшую похвалу превосходному произведению, et cedro digna locuti, что оно достойно быть записанным на кедре, намекает на кедровое масло, которым смазывали ценные рукописи на пергаменте, чтобы предохранить их от порчи и моли. Персий иллюстрирует это:

Who would not leave posterity such rhymes

As cedar oil might keep to latest times!

Они окрашивали материалы для письма в пурпурный цвет и натирали их выделениями кедра. Законы императоров публиковались на деревянных таблицах, окрашенных белилами; на этот обычай намекает Гораций: Leges incidere ligno. Такие таблицы, термин которых теперь смягчился до «таблеток», все еще используются, но в основном изготавливаются из других материалов, нежели дерево. Та же причина, по которой они предпочитали кедр другому дереву, побуждала писать на воске как на нетленном материале. Люди обычно использовали его для написания своих завещаний, чтобы лучше их сохранить; так Ювенал говорит: Ceras implere capaces. Эта тонкая паста из воска также использовалась на деревянных таблицах, чтобы ее можно было легче стирать для повседневного использования.

Они писали железным шилом, как и на других материалах, которые мы упоминали. Стилус был острым с одного конца для письма и тупым и широким с другого, чтобы легко стирать и исправлять: отсюда фраза vertere stylum, «повернуть стилус», использовалась для обозначения вычеркивания. Но римляне запретили использование этого острого инструмента из-за того, что многие люди использовали их как кинжалы. Школьный учитель был убит пугиллярами или табличками и стилусами своих собственных учеников. Они заменили его стилусом, сделанным из кости птицы или другого животного; так что их записи напоминали гравюры. Когда они писали на более мягких материалах, они использовали тростник и камыш, расщепленные на концах, как наши перья, которые восточные народы до сих пор используют, чтобы аккуратнее наносить краску или чернила на бумагу.

Ноде отмечает, что, когда он был в Италии около 1642 года, он видел некоторые из тех восковых табличек, называемых Pugillares, так называемых потому, что их держали в одной руке; и другие, состоящие из коры деревьев, которые древние использовали вместо бумаги.