«Критические и исторические эссе — Том 2»

Но среди молодых кандидатов на расположение Аддисона был один, отличавшийся талантами от остальных, и отличавшийся, боимся, не меньше злобой и неискренностью. Поупу было всего двадцать пять. Но его способности достигли полной зрелости, и его лучшая поэма, «Похищение локона», была недавно опубликована. О его гении Аддисон всегда отзывался с высоким восхищением. Но Аддисон рано разглядел то, что, впрочем, мог бы разглядеть глаз и менее проницательный, чем его собственный: что крошечный, кривой, болезненный мальчик жаждал отомстить обществу за недоброжелательность природы. В «Зрителе» «Опыт о критике» был восхвален с сердечной теплотой, но было добавлено мягкое замечание, что автору столь превосходной поэмы следовало бы избегать недоброжелательных выпадов в адрес личностей. Поуп, хотя, очевидно, был больше уязвлен порицанием, чем польщен похвалой, поблагодарил за наставление и пообещал извлечь из него пользу. Два писателя продолжали обмениваться любезностями, советами и мелкими услугами. Аддисон публично превозносил сборники Поупа, а Поуп предоставил Аддисону пролог. Это длилось недолго. Поуп ненавидел Денниса, которого он обидел без всякой провокации. Появление «Замечаний о Катоне» дало раздражительному поэту возможность выплеснуть свою злобу под видом дружбы; и такая возможность не могла не быть желанной для натуры, которая была непримирима во вражде и всегда предпочитала окольные пути прямым. Соответственно, он опубликовал «Повествование о безумии Джона Денниса». Но Поуп ошибся в своих силах. Он был великим мастером инвективы и сарказма: он мог препарировать характер в сжатых и звучных двустишиях, блестящих антитезами, но драматического таланта он был совершенно лишен. Если бы он написал памфлет на Денниса, подобный тому, что на Аттика или на Споруса, старый ворчун был бы раздавлен. Но Поуп, пишущий диалог, напоминал — если заимствовать образы Горация и его собственные — волка, который вместо того, чтобы кусаться, начал бы лягаться, или обезьяну, которая попыталась бы жалить. «Повествование» совершенно презренно. В нем нет даже видимости аргументации, а шутки таковы, что, если бы их ввели в фарс, они вызвали бы шиканье с галерки. Деннис бредит о драме, а сиделка думает, что он просит выпивки. «Нет, — кричит он, — в трагедии перипетии, нет перемены судьбы, вообще никакой перемены». «Прошу вас, добрый сэр, не сердитесь, — говорит старуха, — я принесу сдачу». Это не совсем шутки Аддисона.

Нет сомнений, что Аддисон видел насквозь это назойливое рвение и чувствовал себя глубоко оскорбленным им. Столь глупый и злобный памфлет не мог принести ему никакой пользы, а если бы подумали, что он приложил к нему руку, то мог бы только навредить. Одаренный несравненной способностью к насмешке, он никогда, даже в целях самообороны, не использовал эти силы бесчеловечно или невежливо; и он не был склонен позволять другим делать его славу и интересы предлогом, под которым они могли бы совершать бесчинства, от которых он сам постоянно воздерживался. Соответственно, он заявил, что не имеет никакого отношения к «Повествованию», что не одобряет его и что, если он ответит на «Замечания», то сможет ответить на них как джентльмен; и он позаботился довести это до сведения Денниса. Поуп был горько уязвлен; и именно с этим событием мы склонны связывать ненависть, с которой он с тех пор относился к Аддисону.

В сентябре 1713 года «Опекун» перестал выходить. Стил помешался на политике. Только что прошли всеобщие выборы: он был избран членом парламента от Стокбриджа; и он полностью рассчитывал играть первую роль в парламенте. Огромный успех «Болтуна» и «Зрителя» вскружил ему голову. Он был редактором обоих этих изданий и не осознавал, насколько полностью они обязаны своим влиянием и популярностью гению его друга. Его дух, всегда бурный, был теперь возбужден тщеславием, амбициями и фракционной борьбой до такой степени, что он каждый день совершал какие-то проступки против здравого смысла и хорошего вкуса. Все рассудительные и умеренные члены его собственной партии сожалели и осуждали его безрассудство. «Я в тысяче тревог, — писал Аддисон, — из-за бедного Дика и желаю, чтобы его рвение на благо общества не стало для него губительным. Но он прислал мне весть, что полон решимости продолжать и что любой совет, который я могу дать ему в этом отношении, не будет иметь для него веса».

Стил основал политическую газету под названием «Англичанин», которая, поскольку ее не поддерживали статьи Аддисона, полностью провалилась. Этим трудом, некоторыми другими сочинениями того же рода и тем важным видом, который он принимал на первом заседании нового парламента, он настолько разозлил тори, что они решили исключить его. Виги галантно заступились за него, но не смогли спасти. Голосование об исключении было расценено всеми беспристрастными людьми как тираническое использование власти большинства. Но неистовость и безрассудство Стила, хотя они ни в коем случае не оправдывали шаги, предпринятые его врагами, полностью отвратили от него его друзей; и он так и не вернул себе то место, которое занимал в общественном мнении.

Аддисон примерно в это время задумал добавить восьмой том к «Зрителю». В июне 1714 года вышел первый номер новой серии, и в течение примерно шести месяцев три статьи публиковались еженедельно. Ничто не может быть более поразительным, чем контраст между «Англичанином» и восьмым томом «Зрителя», между Стилом без Аддисона и Аддисоном без Стила. «Англичанин» забыт; восьмой том «Зрителя» содержит лучшие эссе, как серьезные, так и игривые, на этом языке.

Прежде чем этот том был завершен, смерть Анны вызвала полную перемену в управлении государственными делами. Удар был внезапным. Он застал партию тори раздираемой внутренними распрями и не готовой к каким-либо серьезным усилиям. Харли только что был опозорен. Предполагалось, что Болингброк станет главным министром. Но королева была уже на смертном одре, прежде чем был вручен белый жезл, и ее последним публичным актом было передать его слабой рукой герцогу Шрусбери. Чрезвычайная ситуация вызвала коалицию между всеми слоями государственных деятелей, приверженных протестантскому престолонаследию. Георг I был провозглашен без сопротивления. Совет, в котором заседали ведущие виги, взял на себя руководство делами до прибытия нового короля. Первым актом лордов-юстициариев было назначение Аддисона своим секретарем.

Существует праздное предание, будто ему было поручено подготовить письмо королю, что он не мог удовлетворить себя стилем этого сочинения и что лорды-юстициарии вызвали клерка, который сразу сделал то, что требовалось. Неудивительно, что история, столь льстящая посредственности, популярна; и нам жаль лишать глупцов их утешения. Но правду нужно сказать. Сэр Джеймс Макинтош, чьи знания об этих временах были непревзойденными, верно заметил, что Аддисон никогда ни в одном официальном документе не выказывал претензий на остроумие или красноречие и что его депеши, без исключения, примечательны своей непритязательной простотой. Каждый, кто знает, с какой легкостью создавались лучшие эссе Аддисона, должен быть убежден, что, если бы потребовались изящные фразы, у него не было бы трудностей с их поиском. Мы, однако, склонны полагать, что история не совсем лишена оснований. Вполне может быть, что Аддисон не знал, пока не проконсультировался с опытными клерками, помнившими времена, когда Вильгельм III отсутствовал на континенте, в какой форме должно быть составлено письмо от Регентского совета королю. Мы считаем весьма вероятным, что способнейшие государственные деятели нашего времени, лорд Джон Рассел, сэр Роберт Пиль, лорд Пальмерстон, например, оказались бы в подобных обстоятельствах столь же невежественными. В каждом ведомстве есть свои маленькие тайны, которые самый тупой человек может усвоить при некотором внимании и которые величайший человек не может знать интуитивно. Один документ должен быть подписан главой ведомства, другой — его заместителем; для третьего необходима королевская подпись. Одно сообщение подлежит регистрации, другое — нет. Одно предложение должно быть написано черными чернилами, другое — красными. Если бы способнейшего секретаря по делам Ирландии перевели в Совет по делам Индии, если бы способнейшего президента Совета по делам Индии перевели в Военное министерство, ему потребовались бы инструкции по таким вопросам; и мы не сомневаемся, что Аддисону потребовались такие инструкции, когда он впервые стал секретарем лордов-юстициариев.

Георг I вступил во владение своим королевством без сопротивления. Было сформировано новое министерство и избран новый парламент, благоприятный для вигов. Сандерленд был назначен лорд-лейтенантом Ирландии, и Аддисон снова отправился в Дублин в качестве главного секретаря.

В Дублине жил Свифт; и было много догадок о том, как декан и секретарь будут вести себя друг с другом. Отношения, существовавшие между этими замечательными людьми, составляют интересную и приятную часть литературной истории. Они рано примкнули к одной и той же политической партии и к одним и тем же покровителям. Пока вигское министерство Анны было у власти, визиты Свифта в Лондон и официальное пребывание Аддисона в Ирландии давали им возможность узнать друг друга. Они были двумя самыми проницательными наблюдателями своего века. Но их наблюдения друг за другом привели их к благоприятным выводам. Свифт воздал должное редким способностям к беседе, которые скрывались под застенчивым поведением Аддисона. Аддисон, с другой стороны, разглядел много добродушия под суровым взглядом и манерами Свифта; и, действительно, Свифт 1708 года и Свифт 1738 года были двумя очень разными людьми.

Но пути двух друзей разошлись. Государственные деятели-виги осыпали Аддисона солидными благами. Они хвалили Свифта, приглашали его на обед и больше ничего для него не делали. Его профессия создавала для них трудности. В государстве они не могли продвинуть его; и у них были основания опасаться, что, предоставив церковную должность автору «Сказки бочки», они могут вызвать скандал в обществе, которое невысокого мнения об их ортодоксальности. Он не сделал должной скидки на трудности, которые мешали Галифаксу и Сомерсу помочь ему, посчитал себя человеком, с которым обошлись несправедливо, принес честь и последовательность в жертву мести, примкнул к тори и стал их самым грозным защитником. Вскоре он, однако, обнаружил, что его старые друзья были менее виноваты, чем он предполагал. Неприязнь, с которой королева и главы церкви относились к нему, была непреодолимой; и с величайшим трудом он получил церковное достоинство невысокой ценности при условии проживания в стране, которую он ненавидел.

Различие политических взглядов породило, правда, не ссору, но холодность между Свифтом и Аддисоном. В конце концов они совсем перестали видеться. И все же между ними был молчаливый договор, подобный тому, что был между наследственными гостями в «Илиаде»:

«Будем же мы избегать друг друга в пылу рукопашной,

Много троянцев и славных союзников мне предстоит

Умертвить, кого только бог мне пошлет и кого я настигну,

Много ахеян и тебе, чтобы всех их сразить, кого сможешь».

Неудивительно, что Аддисон, который никого не клеветал и не оскорблял, не клеветал и не оскорблял Свифта. Но примечательно, что Свифт, для которого ни гений, ни добродетель не были священны и который обычно, подобно большинству других ренегатов, находил особое удовольствие в нападках на старых друзей, проявил столько уважения и нежности к Аддисону.

Фортуна теперь изменилась. Воцарение Ганноверской династии обеспечило в Англии свободы народа, а в Ирландии — господство протестантской касты. Для этой касты Свифт был более ненавистен, чем кто-либо другой. Его освистывали и даже забрасывали камнями на улицах Дублина; и он не мог рискнуть проехать вдоль берега ради своего здоровья без сопровождения вооруженных слуг. Многие, кому он раньше помогал, теперь писали на него пасквили и оскорбляли его. В это время прибыл Аддисон. Ему советовали не оказывать ни малейшей любезности декану собора Святого Патрика. Он ответил с удивительным достоинством, что, возможно, для людей, чья верность своей партии была под подозрением, необходимо не поддерживать никаких отношений с политическими противниками, но тот, кто был стойким вигом в худшие времена, может позволить себе, когда правое дело торжествует, пожать руку старому другу, который является одним из побежденных тори. Его доброта успокоила гордый и жестоко уязвленный дух Свифта; и два великих сатирика возобновили свои привычки дружеского общения.

Те соратники Аддисона, чьи политические взгляды совпадали с его собственными, разделили его удачу. Он взял Тикелла с собой в Ирландию. Он добыл для Баджелла доходное место в том же королевстве. Амброуз Филлипс был обеспечен в Англии. Стил настолько навредил себе своей эксцентричностью и строптивостью, что получил лишь малую часть того, что считал причитающимся ему. Он был, однако, посвящен в рыцари; он получил место при дворе; и впоследствии удостоился других знаков благосклонности от двора.

Аддисон недолго оставался в Ирландии. В 1715 году он оставил свой пост секретаря ради места в Совете по торговле. В том же году его комедия «Барабанщик» была поставлена на сцене. Имя автора не было объявлено; пьеса была встречена холодно; и некоторые критики выразили сомнение, действительно ли она принадлежит Аддисону. Нам доказательства, как внешние, так и внутренние, кажутся решающими. Она не в лучшей манере Аддисона, но содержит многочисленные пассажи, которые не мог бы создать ни один другой известный нам писатель. Она была снова поставлена после смерти Аддисона и, будучи признанной его произведением, была встречена громкими аплодисментами.

К концу 1715 года, когда восстание все еще бушевало в Шотландии, Аддисон опубликовал первый номер газеты под названием «Свободный держатель». Среди его политических работ «Свободный держатель» занимает первое место. Даже в «Зрителе» мало серьезных статей, более благородных, чем характеристика его друга лорда Сомерса, и, безусловно, нет сатирических статей, превосходящих те, в которых представлен охотник-тори. Этот персонаж является прообразом сквайра Вестерна и нарисован со всей силой Филдинга и с той деликатностью, которой Филдинг был совершенно лишен. Поскольку ни одно из произведений Аддисона не демонстрирует более сильных признаков его гения, чем «Свободный держатель», так ни одно не делает больше чести его моральному облику. Трудно переоценить прямоту и человечность политического писателя, которого даже возбуждение гражданской войны не может подтолкнуть к непристойному насилию. Оксфорд, как известно, был тогда оплотом ториизма. Хай-стрит неоднократно была уставлена штыками, чтобы подавить недовольных студентов, а предатели, преследуемые правительственными курьерами, скрывались на чердаках нескольких колледжей. И все же наставление, которое даже при таких обстоятельствах Аддисон адресовал университету, удивительно мягкое, уважительное и даже участливое. Действительно, он не мог заставить себя поступить сурово даже с воображаемыми лицами. Его охотник, хотя и невежественный, глупый и неистовый, в душе — славный малый и в конце концов исправляется милосердием короля. Стил был недоволен умеренностью своего друга и, хотя признавал, что «Свободный держатель» написан превосходно, жаловался, что министерство играет на лютне, когда необходимо трубить в трубу. Соответственно, он решил исполнить трель на свой собственный манер и попытался пробудить общественный дух нации с помощью газеты под названием «Городские разговоры», которая сейчас так же полностью забыта, как его «Англичанин», как его «Кризис», как его «Письмо бейлифу Стокбриджа», как его «Читатель», короче говоря, как все, что он писал без помощи Аддисона.

В том же году, когда ставился «Барабанщик» и появились первые номера «Свободного держателя», отчуждение Поупа и Аддисона стало полным. Аддисон с самого начала видел, что Поуп лжив и злобен. Поуп обнаружил, что Аддисон ревнив. Открытие было сделано странным образом. Поуп написал «Похищение локона» в двух песнях без сверхъестественного аппарата. Эти две песни были громко встречены аплодисментами, и никем не громче, чем Аддисоном. Затем Поуп подумал о сильфах и гномах, Ариэле, Моментилле, Крисписсе и Умбриэле, и решил вплести розенкрейцерскую мифологию в первоначальную ткань. Он спросил совета Аддисона. Аддисон сказал, что поэма в том виде, в каком она есть, — восхитительная маленькая вещь, и умолял Поупа не рисковать испортить то, что так превосходно, пытаясь это исправить. Поуп впоследствии заявил, что этот коварный совет впервые открыл ему глаза на низость того, кто его дал.

Теперь нет сомнений, что план Поупа был весьма остроумным и что впоследствии он выполнил его с большим мастерством и успехом. Но следует ли из этого обязательно, что совет Аддисона был плохим? И если совет Аддисона был плохим, следует ли из этого обязательно, что он был дан из плохих побуждений? Если бы друг спросил нас, посоветуем ли мы ему рискнуть всем в лотерее, где шансы были десять к одному против него, мы бы сделали все возможное, чтобы отговорить его от такого риска. Даже если бы ему так повезло, что он выиграл приз в тридцать тысяч фунтов, мы бы не признали, что дали ему плохой совет; и мы, безусловно, сочли бы верхом несправедливости с его стороны обвинять нас в том, что нами двигала злоба. Мы считаем совет Аддисона хорошим советом. Он основывался на здравом принципе, результате долгого и широкого опыта. Общее правило, несомненно, заключается в том, что, когда создано успешное произведение воображения, его не следует переделывать. Мы не можем в данный момент припомнить ни одного случая, когда это правило было бы нарушено с счастливым эффектом, за исключением случая с «Похищением локона». Тассо переделал свой «Иерусалим». Акенсайд переделал свои «Удовольствия воображения» и свое «Послание к Курио». Сам Поуп, ободренный, несомненно, успехом, с которым он расширил и переделал «Похищение локона», проделал тот же эксперимент с «Дунсиадой». Все эти попытки провалились. Кто мог предвидеть, что Поуп сможет однажды в жизни сделать то, чего он сам не смог сделать дважды и чего никто другой никогда не делал?

Совет Аддисона был хорошим. Но если бы он был плохим, почему мы должны объявлять его нечестным? Скотт говорит нам, что один из его лучших друзей предсказал провал «Уэверли». Гердер умолял Гете не брать такую неперспективную тему, как «Фауст». Юм пытался отговорить Робертсона от написания «Истории Карла V». Более того, сам Поуп был одним из тех, кто пророчил, что «Катон» никогда не будет иметь успеха на сцене, и советовал Аддисону напечатать его, не рискуя представлением. Но Скотт, Гете, Робертсон, Аддисон обладали здравым смыслом и великодушием, чтобы отдать должное лучшим намерениям своих советчиков. Сердце Поупа было не того же сорта, что у них.

В 1715 году, когда он был занят переводом «Илиады», он встретил Аддисона в кофейне. Филлипс и Баджелл были там; но их суверен избавился от них и попросил Поупа пообедать с ним наедине. После обеда Аддисон сказал, что находится в затруднительном положении, которое хотел бы объяснить. «Тикелл, — сказал он, — перевел некоторое время назад первую книгу «Илиады». Я обещал просмотреть ее и исправить. Поэтому я не могу просить увидеть вашу; ибо это было бы двуличием». Поуп ответил вежливо и попросил, чтобы его вторая книга получила преимущество от редакции Аддисона. Аддисон охотно согласился, просмотрел вторую книгу и отправил ее обратно с теплыми похвалами.

Версия первой книги Тикелла появилась вскоре после этого разговора. В предисловии всякое соперничество было решительно отвергнуто. Тикелл заявил, что не будет продолжать «Илиаду». Это предприятие он оставит силам, которые, как он признавал, превосходят его собственные. Его единственной целью, сказал он, при публикации этого образца было заручиться благосклонностью публики к переводу «Одиссеи», в котором он сделал некоторые успехи.

Аддисон и преданные последователи Аддисона признали обе версии хорошими, но настаивали на том, что у Тикелла больше оригинала. Город отдал решительное предпочтение Поупу. Мы не считаем нужным решать такой вопрос о первенстве. Ни одного из соперников нельзя назвать переведшим «Илиаду», если, конечно, слово «перевод» не используется в том смысле, который оно имеет в «Сне в летнюю ночь». Когда Основа появляется с ослиной головой вместо своей собственной, Питер Квинс восклицает: «Благослови тебя! Основа, благослови тебя! ты переведен». В этом смысле, несомненно, читатели как Поупа, так и Тикелла могут очень правильно воскликнуть: «Благослови тебя! Гомер; ты действительно переведен».

Наши читатели, мы надеемся, согласятся с нами в том, что никто в ситуации Аддисона не мог бы поступить более честно и по-доброму, как по отношению к Поупу, так и по отношению к Тикеллу, чем он, по-видимому, поступил. Но гнусное подозрение зародилось в уме Поупа. Он вообразил, и вскоре твердо поверил, что существует глубокий заговор против его славы и его состояния. Труд, на который он поставил свою репутацию, должен был быть обесценен. Подписка, на которой покоились его надежды на достаток, должна была быть сорвана. С этой целью Аддисон сделал конкурирующий перевод: Тикелл согласился стать его автором, а остроумцы из «Баттонс» объединились, чтобы рекламировать его.

Есть ли какие-либо внешние доказательства в поддержку этого серьезного обвинения? Ответ короток. Их абсолютно нет.

Были ли какие-либо внутренние доказательства, доказывающие, что Аддисон был автором этой версии? Была ли это работа, которую Тикелл был неспособен произвести? Конечно, нет. Тикелл был членом колледжа в Оксфорде и должен был быть способен перевести «Илиаду»; и он был лучшим стихотворцем, чем его друг. Мы не знаем, чтобы Поуп претендовал на то, что обнаружил какие-либо обороты речи, свойственные Аддисону. Если бы такие обороты речи были обнаружены, они были бы достаточно объяснены предположением, что Аддисон исправил строки своего друга, как он сам признавал, что делал.

Есть ли что-нибудь в характере обвиняемых лиц, что делает обвинение вероятным? Мы отвечаем уверенно — ничего. Тикелл был долгое время после этого описан самим Поупом как очень честный и достойный человек. Аддисон был в течение многих лет на виду у публики. Литературные соперники, политические оппоненты не сводили с него глаз. Но ни зависть, ни фракционность в своей предельной ярости никогда не приписывали ему ни единого отступления от законов чести и социальной морали. Был ли он действительно человеком, низко ревнующим к славе и способным опуститься до низких и порочных искусств с целью навредить своим конкурентам, остались бы его пороки скрытыми так долго? Он был автором трагедии: обидел ли он когда-нибудь Роу? Он был автором комедии: не воздал ли он должное Конгриву и не оказал ли ценную помощь Стилу? Он был памфлетистом: не были ли его добродушие и великодушие признаны Свифтом, его соперником в славе и противником в политике?

То, что Тикелл мог быть виновен в злодействе, кажется нам крайне маловероятным. То, что Аддисон мог быть виновен в злодействе, кажется нам крайне маловероятным. Но то, что эти два человека могли сговориться вместе, чтобы совершить злодейство, кажется нам маловероятным в десятикратной степени. Все, что нам известно об их общении, свидетельствует о том, что это не было общение двух сообщников в преступлении. Вот некоторые из строк, в которых Тикелл излил свою скорбь над гробом Аддисона:

Иль предостерегаешь ты бедных смертных, оставленных позади,

Задача, хорошо подходящая твоему нежному уму?

О, если иногда твой безупречный образ спустится,

Мне свою помощь, ты, гений-хранитель, одолжи,

Когда ярость сбивает меня с пути, или когда страх тревожит,

Когда боль мучает, или когда удовольствие очаровывает,

В тихих шепотах внушай более чистые мысли,

И отврати от зла слабое и немощное сердце;

Веди путями, которыми твоя добродетель ступала прежде,

Пока блаженство не соединит, и смерть не сможет разлучить нас больше.

Какими словами, хотелось бы нам знать, этот гений-хранитель пригласил своего ученика присоединиться к плану, который редактор «Сатирика» вряд ли осмелился бы предложить редактору «Эпохи»?

Мы не обвиняем Поупа в том, что он выдвинул обвинение, которое, как он знал, было ложным. Мы не сомневаемся ни на йоту, что он верил в его истинность; и доказательства, на основании которых он верил, он нашел в своем собственном злом сердце. Его собственная жизнь была одной длинной серией трюков, столь же низких и злобных, как тот, в котором он подозревал Аддисона и Тикелла. Он был сплошным стилетом и маской. Обижать, оскорблять и спасать себя от последствий обиды и оскорбления ложью и уклончивостью было привычкой его жизни. Он опубликовал пасквиль на герцога Чандоса; его обвинили в этом; и он лгал и увиливал. Он опубликовал пасквиль на Аарона Хилла; его обвинили в этом; и он лгал и увиливал. Он опубликовал еще более грязный пасквиль на леди Мэри Уортли Монтегю; его обвинили в этом; и он лгал с более чем обычной наглостью и яростью. Он рекламировал себя и оскорблял своих врагов под вымышленными именами. Он украл у самого себя свои собственные письма, а затем поднял шум и крик в их поисках. Помимо его мошенничеств из злобы, страха, интереса и тщеславия, были мошенничества, которые он, кажется, совершал из одной только любви к мошенничеству. У него была привычка к хитрости, удовольствие в том, чтобы перехитрить всех, кто приближался к нему. Какова бы ни была его цель, окольный путь к ней был тем, который он предпочитал. К Болингброку Поуп, несомненно, испытывал столько любви и почтения, сколько было в его природе испытывать к любому человеческому существу. И все же Поуп едва умер, как было обнаружено, что, не имея никакого мотива, кроме простой любви к хитрости, он был виновен в акте грубого вероломства по отношению к Болингброку.

Ничто не было более естественным, чем то, что такой человек, как этот, приписывал другим то, что чувствовал внутри себя. Простое, вероятное, связное объяснение дается ему откровенно. Он уверен, что это все роман. Линия поведения, безупречно честная и даже дружелюбная, проводится по отношению к нему. Он убежден, что это лишь прикрытие для гнусной интриги, с помощью которой его должны опозорить и погубить. Тщетно просить его о доказательствах. У него их нет и не нужно, кроме тех, которые он носит в своей собственной груди.

Спровоцировала ли злоба Поупа в конце концов Аддисона ответить тем же в первый и последний раз, теперь с уверенностью знать нельзя. У нас есть только история Поупа, которая гласит следующее. Появился памфлет, содержащий некоторые размышления, которые ужалили Поупа до глубины души. Что это были за размышления и были ли это размышления, на которые он имел право жаловаться, у нас теперь нет средств решить. Граф Уорик, глупый и порочный юноша, который относился к Аддисону с чувствами, с которыми такие юноши обычно относятся к своим лучшим друзьям, сказал Поупу, правдиво или ложно, что этот памфлет был написан по указанию Аддисона. Когда мы рассматриваем, какая тенденция есть у историй расти, переходя даже от одного честного человека к другому честному человеку, и когда мы рассматриваем, что ни Поуп, ни граф Уорик не имели права на имя честного человека, мы не склонны придавать большое значение этому анекдоту.

Несомненно, однако, что Поуп был в ярости. Он уже набросал характер Аттика в прозе. В своем гневе он превратил эту прозу в блестящие и энергичные строки, которые все знают наизусть, или должны знать наизусть, и отправил их Аддисону. Одно обвинение, которое Поуп подкрепил с большим мастерством, вероятно, не лишено оснований. Аддисон был, мы склонны полагать, слишком склонен председательствовать в кругу скромных друзей. Из других обвинений, которые эти знаменитые строки призваны передать, едва ли хоть одно было доказано как справедливое, а некоторые, безусловно, ложны. Что Аддисон не имел привычки «губить слабыми похвалами», видно из бесчисленных пассажей в его сочинениях, и ни из чего больше, чем из тех, в которых он упоминает Поупа. И не просто несправедливо, но смешно описывать человека, который сделал состояние почти каждого из своих близких друзей, как «столь любезного, что он никогда не оказывал услуг».

Что Аддисон остро чувствовал жало сатиры Поупа, мы не можем сомневаться. Что он осознавал одну из слабостей, в которых его упрекали, весьма вероятно. Но его сердце, мы твердо верим, оправдало его от самой серьезной части обвинения. Он действовал как он сам. Как сатирик он был, своим собственным оружием, более чем ровней Поупу; и у него не было бы недостатка в темах. Искаженное и больное тело, населенное еще более искаженным и больным умом; злоба и зависть, едва прикрытые чувствами, столь же благожелательными и благородными, как те, которыми сэр Питер Тизл восхищался в мистере Джозефе Сёрфейсе; слабая болезненная распущенность; гнусная любовь к грязным и зловонным образам; это были вещи, которые гений, менее мощный, чем тот, которому мы обязаны «Зрителем», мог легко выставить на посмешище и ненависть человечества. Аддисон, более того, имел в своем распоряжении другие средства мести, которыми плохой человек не погнушался бы воспользоваться. Он был влиятелен в государстве. Поуп был католиком; и в те времена министру было бы легко преследовать самого невинного католика бесчисленными мелкими неприятностями. Поуп, почти двадцать лет спустя, сказал, что «только благодаря снисходительности правительства он мог жить с комфортом». «Подумайте, — воскликнул он, — об ущербе, который человек высокого ранга и кредита может нанести частному лицу при карательных законах и многих других невыгодных обстоятельствах». Приятно осознавать, что единственной местью, которую предпринял Аддисон, было включение в «Свободный держатель» теплого панегирика переводу «Илиады» и призыв ко всем любителям знаний поставить свои имена в качестве подписчиков. Не могло быть сомнений, сказал он, исходя из уже опубликованных образцов, что мастерская рука Поупа сделает для Гомера столько же, сколько Драйден сделал для Вергилия. С того времени до конца своей жизни он всегда относился к Поупу, по собственному признанию Поупа, справедливо. Дружба, конечно, была окончена.

Одной из причин, побудивших графа Уорика сыграть позорную роль сплетника в этом случае, могла быть его неприязнь к браку, который должен был состояться между его матерью и Аддисоном. Вдовствующая графиня, дочь старого и почтенного семейства Миддлтонов из Чирка, семейства, которое в любой стране, кроме нашей, называли бы благородным, проживала в Холланд-хаусе. Аддисон в течение нескольких лет занимал в Челси небольшое жилище, некогда обитель Нелл Гвинн. Челси сейчас — район Лондона, а Холланд-хаус можно назвать городской резиденцией. Но во времена Анны и Георга I доярки и охотники бродили между зелеными изгородями и по полям, ярким от маргариток, почти от Кенсингтона до берега Темзы. Аддисон и леди Уорик были деревенскими соседями и стали близкими друзьями. Великий остроумец и ученый пытался отвлечь молодого лорда от модных развлечений — избиения ночных сторожей, разбивания окон и катания женщин в бочках вниз по Холборн-Хилл — к изучению литературы и практике добродетели. Эти благонамеренные усилия, однако, принесли мало пользы как ученику, так и учителю. Лорд Уорик вырос повесой; а Аддисон влюбился. Зрелая красота графини была воспета поэтами на языке, который, после очень большой скидки на лесть, заставил бы нас поверить, что она была прекрасной женщиной; и ее ранг, несомненно, усиливал ее привлекательность. Ухаживание было долгим. Надежды влюбленного, казалось, росли и падали вместе с судьбой его партии. Его привязанность в конце концов стала предметом такой известности, что, когда он в последний раз посетил Ирландию, Роу адресовал несколько утешительных стихов Хлое из Холланд-хауса. Нам кажется немного странным, что в этих стихах Аддисона называют Ликидом — именем с исключительно дурным предзнаменованием для возлюбленного, который вот-вот должен пересечь пролив Святого Георгия.

В конце концов Хлоя сдалась. Аддисон действительно мог вести с ней переговоры на равных. У него были основания рассчитывать на повышение, даже более значительное, чем то, которого он уже достиг. Он унаследовал состояние брата, скончавшегося в должности губернатора Мадраса. Он приобрел поместье в Уорикшире, и один из соседних сквайров, поэт-охотник Уильям Сомервиль, приветствовал его в своих владениях весьма сносными стихами. В августе 1716 года газеты объявили, что эсквайр Джозеф Аддисон, прославившийся многими превосходными произведениями как в стихах, так и в прозе, сочетался браком с вдовствующей графиней Уорик.

Теперь он обосновался в Холланд-хаусе — доме, который может похвастаться большим числом постояльцев, оставивших след в политической и литературной истории, чем любое другое частное жилище в Англии. Его портрет до сих пор висит там. Черты лица приятны, цвет лица удивительно светлый, но в выражении мы скорее угадываем мягкость его характера, нежели силу и остроту его интеллекта.

Вскоре после женитьбы он достиг вершины гражданского величия. Правительство вигов в течение некоторого времени раздирали внутренние разногласия. Лорд Таунсенд возглавлял одну часть кабинета, лорд Сандерленд — другую. Наконец, весной 1717 года Сандерленд одержал победу. Таунсенд ушел в отставку, а вслед за ним — Уолпол и Купер. Сандерленд приступил к формированию нового министерства, и Аддисон был назначен государственным секретарем. Несомненно, что печати были предложены ему, и поначалу он от них отказался. Людей, столь же сведущих в официальных делах, можно было найти без труда, и его коллеги знали, что не могут рассчитывать на его помощь в дебатах. Своим возвышением он был обязан своей популярности, безупречной честности и литературной славе.

Но едва Аддисон вошел в кабинет, как его здоровье начало ухудшаться. Осенью он оправился от одного серьезного приступа, и его выздоровление было воспето на латыни — стихами, достойными его собственного пера, — Винсентом Борном, который тогда учился в Тринити-колледже в Кембридже. Вскоре последовал рецидив, и следующей весной тяжелая астма помешала Аддисону исполнять обязанности по своей должности. Он подал в отставку, и его сменил друг, Крэггс — молодой человек, чьи природные способности, хотя и мало развитые образованием, были быстрыми и яркими, чья грациозная внешность и приятные манеры сделали его всеобщим любимцем в обществе и который, если бы остался жив, вероятно, стал бы самым грозным из всех соперников Уолпола.

В то время еще не было Джозефа Хьюма. Поэтому министры смогли назначить Аддисону пенсию за выслугу лет в размере полутора тысяч фунтов стерлингов. В какой форме была предоставлена эта пенсия, биографы нам не сообщают, а у нас нет времени выяснять. Но несомненно, что Аддисон не сложил с себя полномочия члена Палаты общин.

Покой ума и тела, по-видимому, восстановили его здоровье, и он с радостным благочестием поблагодарил Бога за то, что тот избавил его и от должности, и от астмы. Казалось, впереди у него еще много лет, и он обдумывал множество трудов: трагедию о смерти Сократа, перевод Псалмов, трактат о доказательствах христианства. От этого последнего произведения до нас дошла лишь часть, без которой мы вполне могли бы обойтись.

Но роковой недуг вскоре вернулся и постепенно взял верх над всеми средствами медицины. Печально сознавать, что последние месяцы такой жизни были омрачены как домашними, так и политическими неприятностями. Предание, возникшее давно, получившее широкое распространение и которому нам нечего противопоставить, изображает его жену высокомерной и властной женщиной. Говорят, что, пока его здоровье не пошатнулось, он был рад сбежать от вдовствующей графини и ее великолепной столовой, блиставшей позолоченными эмблемами дома Ричей, в какую-нибудь таверну, где мог насладиться смехом, разговорами о Вергилии и Буало и бутылкой кларета в компании друзей своих более счастливых дней. Однако не все эти друзья остались с ним. Сэр Ричард Стил постепенно отдалился от него по разным причинам. Он считал себя человеком, который в тяжелые времена принял мученичество за свои политические принципы, и требовал, когда партия вигов торжествовала, щедрой компенсации за то, что претерпел, когда она находилась в оппозиции. Лидеры вигов смотрели на его притязания совсем иначе. Они полагали, что он своей собственной раздражительностью и безрассудством навлек неприятности как на них, так и на самого себя, и, хотя они не пренебрегали им полностью, милости свои расточали скупо. Естественно, что он сердился на них, и особенно на Аддисона. Но больше всего, по-видимому, сэра Ричарда возмутило возвышение Тикелла, которого Аддисон в тридцать лет сделал заместителем государственного секретаря, в то время как издатель «Татлера» и «Спектатора», автор «Кризиса» и член парламента от Стокбриджа, преследуемый за твердую приверженность Ганноверскому дому, был вынужден почти в пятьдесят лет, после многих просьб и жалоб, довольствоваться долей в патенте театра Друри-Лейн. Сам Стил в своем знаменитом письме к Конгриву говорит, что Аддисон, предпочтя Тикелла, «навлек на себя горячий гнев других джентльменов», и все указывает на то, что одним из этих разгневанных джентльменов был сам Стил.

Пока бедный сэр Ричард размышлял над тем, что он считал недоброжелательностью Аддисона, возник новый повод для ссоры. Партия вигов, уже разделенная внутри себя, была расколота новым расколом. Был внесен знаменитый законопроект об ограничении числа пэров. Гордый герцог Сомерсет, первый по рангу среди всех дворян, чья религия позволяла им заседать в парламенте, был формальным автором этой меры. Но поддерживал ее, и, по правде говоря, разработал, премьер-министр.

Мы убеждены, что этот законопроект был в высшей степени пагубным, и опасаемся, что мотивы, побудившие Сандерленда составить его, не делают ему чести. Но мы не можем отрицать, что его поддерживали многие из лучших и мудрейших людей той эпохи. И это неудивительно. Королевская прерогатива на памяти поколения, находившегося тогда в расцвете сил, подвергалась столь грубым злоупотреблениям, что к ней до сих пор относились с ревностью, которую, если учесть особое положение Ганноверского дома, возможно, можно назвать чрезмерной. Особая прерогатива создания пэров, по мнению вигов, была грубо нарушена последним министерством королевы Анны, и даже тори признавали, что ее величество, «затопив», как это стали называть впоследствии, Палату лордов, совершила то, что можно было оправдать лишь в крайнем случае. Теория английской конституции, согласно многим авторитетным источникам, заключалась в том, что три независимые силы — суверен, знать и общины — должны постоянно сдерживать друг друга. Если эта теория верна, то из нее, казалось, следует, что ставить одну из этих сил под абсолютный контроль двух других абсурдно. Но если число пэров было неограниченным, нельзя было отрицать, что Палата лордов находится под абсолютным контролем Короны и Палаты общин и обязана лишь их умеренности любой властью, которую ей удавалось сохранить.

Стил принял сторону оппозиции, Аддисон — министров. Стил в статье под названием «Плебей» яростно атаковал законопроект. Сандерленд призвал Аддисона на помощь, и Аддисон откликнулся на призыв. В статье под названием «Старый виг» он ответил и, по сути, опроверг доводы Стила. Нам кажется, что посылки обоих полемистов были неверны, что на этих посылках Аддисон рассуждал хорошо, а Стил плохо, и что, следовательно, Аддисон пришел к ложному выводу, в то время как Стил случайно наткнулся на истину. По стилю, остроумию и вежливости Аддисон сохранил свое превосходство, хотя «Старый виг» отнюдь не является одним из его самых удачных произведений.

Поначалу оба анонимных противника соблюдали законы приличия. Но в конце концов Стил настолько забылся, что бросил гнусное обвинение в безнравственности главам администрации. Аддисон ответил сурово, но, на наш взгляд, менее сурово, чем того требовало столь тяжкое оскорбление морали и приличий, и в своем справедливом гневе он ни на минуту не забывал о законах хорошего вкуса и воспитания. Наш долг — разоблачить одну клевету, которую часто повторяли и никогда не опровергали. В «Biographia Britannica» утверждается, что Аддисон назвал Стила «маленьким Дикки». Это утверждение повторил Джонсон, который никогда не читал «Старого вига» и потому был извиним. Его также повторила мисс Эйкин, которая видела «Старого вига» и для которой поэтому оправдания меньше. Что ж, правда, что слова «маленький Дикки» встречаются в «Старом виге» и что имя Стила было Ричард. Столь же верно, что слова «маленький Исаак» встречаются в «Дуэнье» и что имя Ньютона было Исаак. Но мы с уверенностью утверждаем, что «маленький Дикки» Аддисона имеет не больше отношения к Стилу, чем «маленький Исаак» Шеридана к Ньютону. Если мы применим слова «маленький Дикки» к Стилу, мы лишим очень живой и остроумный пассаж не только всего его остроумия, но и всего смысла. Маленький Дикки был прозвищем Генри Норриса, актера удивительно маленького роста, но большого комического дарования, который играл ростовщика Гомеса, тогда весьма популярную роль, в «Испанском монахе» Драйдена. [Мы перепишем весь абзац. Как его могли неправильно понять, для нас непостижимо.

«Но главная забота нашего автора — о бедной Палате общин, которую он представляет нагой и беззащитной, когда Корона, лишившись этой прерогативы, будет менее способна защитить ее от власти Палаты лордов. Кто удержится от смеха, когда «Испанский монах» представляет маленького Дикки в образе Гомеса, оскорбляющего полковника, способного напугать его до смерти одним лишь хмурым взглядом? Этот Гомес, говорит он, налетел на него, как дракон, повалил его, ибо дьявол был силен в нем, и осыпал его ударами палки и пощечинами, которые бедный полковник, будучи поверженным, сносил с самым христианским терпением. Невероятность этого факта неизменно вызывает веселье у публики, и можно рискнуть ответить за британскую Палату общин, если судить по ее поведению до сих пор, что она вряд ли будет столь же кроткой или слабой, как предполагает наш автор».

Заслуженный упрек, который получил Стил, хотя и смягченный некоторыми добрыми и любезными выражениями, горько задел его. Он ответил с малым остроумием и большой желчностью, но ответа не последовало. Аддисон быстро приближался к могиле и, надо полагать, не имел особого желания продолжать ссору со старым другом. Его недуг перешел в водянку. Он долго и мужественно держался. Но в конце концов он оставил всякую надежду, отпустил своих врачей и спокойно приготовился к смерти.

Свои труды он вверил заботам Тикелла и за несколько дней до смерти посвятил их Крэггсу в письме, написанном со сладким и изящным красноречием субботнего «Спектатора». В этом, своем последнем сочинении, он намекнул на приближающийся конец словами столь мужественными, столь радостными и столь нежными, что читать их без слез трудно. В то же время он горячо рекомендовал интересы Тикелла заботам Крэггса.

Через несколько часов после того, как было написано это посвящение, Аддисон послал просить Гэя, который тогда жил в городе своим остроумием, прийти в Холланд-хаус. Гэй пришел и был принят с большой добротой. К своему изумлению, он услышал, как умирающий просил у него прощения. Бедный Гэй, самый добродушный и простодушный из людей, не мог представить, что ему нужно прощать. Однако была какая-то обида, воспоминание о которой тяготило ум Аддисона и которую он, как он заявил, стремился загладить. Он был в состоянии крайнего истощения, и расставание, несомненно, было дружеским с обеих сторон. Гэй полагал, что при дворе вынашивался какой-то план, чтобы помочь ему, и что он был сорван влиянием Аддисона. И это не невероятно. Гэй усердно ухаживал за королевской семьей. Но во времена королевы он был панегиристом Болингброка и все еще был связан со многими тори. Неудивительно, что Аддисон, будучи разгоряченным борьбой, мог считать себя вправе препятствовать продвижению того, кого он мог рассматривать как политического врага. Также неудивительно, что, оглядываясь на всю свою жизнь и искренне анализируя все свои мотивы, он мог подумать, что поступил недобро и неблагородно, используя свою власть против обездоленного литератора, который был так же безобиден и беспомощен, как ребенок.

Из этого анекдота можно сделать один вывод. По-видимому, Аддисон на смертном одре призвал себя к строгому ответу и не находил покоя, пока не попросил прощения за обиду, которую, как даже не подозревали, он совершил, за обиду, которая вызвала бы беспокойство только у очень чуткой совести. Разве не разумно тогда предположить, что если бы он действительно был виновен в создании низкого заговора против славы и состояния соперника, он выразил бы некоторое раскаяние в столь тяжком преступлении? Но нет нужды множить аргументы и доказательства для защиты, когда нет ни аргументов, ни доказательств для обвинения.

Последние минуты Аддисона были совершенно безмятежны. Его беседа с пасынком общеизвестна. «Смотрите, — сказал он, — как может умирать христианин». Благочестие Аддисона было, по правде говоря, удивительно радостным. Чувство, которое преобладает во всех его религиозных сочинениях, — это благодарность. Бог был для него всеведущим и всемогущим другом, который следил за его колыбелью с нежностью, превосходящей материнскую; который слушал его крики, прежде чем они могли оформиться в молитву; который оберегал его юность от сетей порока; который переполнял его чашу земными благами; который удваивал ценность этих благ, даруя благодарное сердце, чтобы наслаждаться ими, и дорогих друзей, чтобы разделить их; который укрощал волны Лигурийского залива, очищал осенний воздух Кампаньи и сдерживал лавины Мон-Сени. Из Псалмов его любимым был тот, который представляет Правителя всего сущего в трогательном образе пастыря, чей посох ведет стадо в безопасности через мрачные и пустынные долины к лугам, хорошо орошаемым и богатым травой. На ту благость, которой он приписывал все счастье своей жизни, он полагался в час смерти с любовью, изгоняющей страх. Он скончался семнадцатого июня 1719 года. Ему только что исполнилось сорок семь лет.

Его тело было выставлено для прощания в Иерусалимской палате, а затем глубокой ночью перенесено в Аббатство. Хор пел погребальный гимн. Епископ Аттербери, один из тех тори, которые любили и чтили самого выдающегося из вигов, встретил гроб и возглавил процессию при свете факелов вокруг гробницы святого Эдуарда и могил Плантагенетов к часовне Генриха VII. На северной стороне этой часовни, в склепе дома Альбемарлей, гроб Аддисона лежит рядом с гробом Монтегю. Прошло всего несколько месяцев, и те же скорбящие снова прошли по тому же нефу. Снова был пропет тот же печальный гимн. Склеп снова был открыт, и гроб Крэггса был помещен вплотную к гробу Аддисона.

Памяти Аддисона было посвящено много даней уважения, но помнят лишь одну. Тикелл оплакал своего друга в элегии, которая сделала бы честь величайшему имени в нашей литературе и которая соединяет энергию и великолепие Драйдена с нежностью и чистотой Купера. Эта прекрасная поэма была предпослана великолепному изданию сочинений Аддисона, которое было опубликовано в 1721 году по подписке. Имена подписчиков доказывали, как широко распространилась его слава. То, что его соотечественники стремились обладать его сочинениями даже в дорогом оформлении, неудивительно. Но удивительно, что, хотя английская литература тогда мало изучалась на континенте, в списке можно найти испанских грандов, итальянских прелатов, маршалов Франции. Среди наиболее примечательных имен — имена королевы Швеции, принца Евгения, великого герцога Тосканского, герцогов Пармского, Моденского и Гвастальского, дожа Генуэзского, регента Орлеанского и кардинала Дюбуа. Мы должны добавить, что это издание, хотя и необычайно красивое, в некоторых важных пунктах несовершенно, и, по правде говоря, мы до сих пор не обладаем полным собранием сочинений Аддисона.

Странно, что ни его богатая и знатная вдова, ни кто-либо из его влиятельных и преданных друзей не подумали поместить хотя бы простую табличку с его именем на стенах Аббатства. Лишь три поколения спустя, посмеявшись и поплакав над его страницами, общественное почитание восполнило это упущение. Наконец, в наше время его искусно изваянный образ появился в Уголке поэтов. Он изображает его таким, каким мы можем его представить: в домашнем халате, без парика, выходящим из своей гостиной в Челси в свой опрятный маленький садик, с описанием «Клуба вечности» или «Любви Хильпы и Шалума», только что законченным для завтрашнего «Спектатора», в руке. Такой знак национального уважения был заслужен безупречным государственным деятелем, выдающимся ученым, мастером чистого английского красноречия, непревзойденным живописцем жизни и нравов. Он был заслужен, прежде всего, великим сатириком, который один знал, как использовать насмешку, не злоупотребляя ею, который, не нанося раны, совершил великую социальную реформу и который примирил остроумие и добродетель после долгого и пагубного разрыва, во время которого остроумие было сбито с пути распутством, а добродетель — фанатизмом.

САМУЭЛЬ ДЖОНСОН

(Сентябрь 1831 г.) Жизнь Сэмюэля Джонсона, доктора права, включая «Дневник путешествия на Гебриды» Джеймса Босуэлла, эсквайра. Новое издание с многочисленными дополнениями и примечаниями Джона Уилсона Крокера, доктора права, члена Королевского общества. Пять томов, 8-ка. Лондон: 1831 г.

ЭТА работа нас сильно разочаровала. Каких бы недостатков мы ни ожидали в ней найти, мы полностью рассчитывали, что она станет ценным дополнением к английской литературе; что она будет содержать много любопытных фактов и много здравых замечаний; что стиль примечаний будет опрятным, ясным и точным; и что типографское исполнение будет, как и подобает новым изданиям классических произведений, почти безупречным. Мы с сожалением вынуждены сказать, что достоинства труда мистера Крокера находятся на одном уровне с достоинствами той бараньей ноги, которой обедал доктор Джонсон, путешествуя из Лондона в Оксфорд, и которую он с характерной энергией назвал «худшей из всех возможных: плохо откормленной, плохо забитой, плохо хранившейся и плохо приготовленной». Это издание плохо составлено, плохо скомпоновано, плохо написано и плохо напечатано.

Ничто в этой работе не поразило нас так сильно, как невежество или небрежность мистера Крокера в отношении фактов и дат. Многие из его ляпов таковы, что мы были бы удивлены, услышав их от любого образованного джентльмена даже в разговоре. Примечания буквально кишат неверными утверждениями, в которые редактор никогда бы не впал, если бы приложил хоть малейшие усилия для проверки истинности своих утверждений или если бы был хотя бы хорошо знаком с книгой, которую взялся комментировать. Мы приведем несколько примеров.

Мистер Крокер сообщает нам в примечании, что Деррик, который был распорядителем церемоний в Бате, умер в большой бедности в 1760 году. [Т. I, 394.] Мы читаем дальше и несколько страниц спустя обнаруживаем, что доктор Джонсон и Босуэлл говорят об этом же Деррике как о все еще живущем и правящем, как о человеке, который восстановил свою репутацию и обладает такой властью над своими подданными в Бате, что его противодействие может стать роковым для лекций Шеридана по ораторскому искусству. [I, 404.] И все это в 1763 году. Дело в том, что Деррик умер в 1769 году.

В одном примечании мы читаем, что сэр Герберт Крофт, автор того напыщенного и глупого жизнеописания Юнга, которое появляется среди «Жизнеописаний поэтов», умер в 1805 году. [Т. IV, 321.] Другое примечание в том же томе гласит, что этот же сэр Герберт Крофт умер в Париже, прожив за границей пятнадцать лет, 27 апреля 1816 года. [IV, 428.]

Мистер Крокер сообщает нам, что сэр Уильям Форбс из Питслиго, автор «Жизни Битти», умер в 1816 году. [II, 262.] Сэр Уильям Форбс, несомненно, умер в том году, но не тот сэр Уильям Форбс, о котором идет речь, чья смерть произошла в 1806 году. Действительно, общеизвестно, что биограф Битти прожил ровно столько, сколько потребовалось, чтобы завершить историю своего друга. За восемь или девять лет до даты, которую мистер Крокер назначил для смерти сэра Уильяма, сэр Вальтер Скотт оплакал это событие во введении к четвертой песни «Мармиона». Каждая школьница знает эти строки:

«Едва оплаканный Форбс воздал

Дань тени своего Минстреля;

Едва была рассказана повесть о дружбе,

Как сердце рассказчика остыло:

Долго нам искать, прежде чем мы найдем

Сердце столь мужественное и столь доброе!»

В одном месте нам говорят, что Аллан Рэмзи, художник, родился в 1709 году и умер в 1784 году; [IV, 105.] в другом — что он умер в 1784 году на семьдесят первом году жизни. [V, 281.]

В одном месте мистер Крокер говорит, что в начале близости между доктором Джонсоном и миссис Трейл в 1765 году даме было двадцать пять лет. [I, 510.] В других местах он говорит, что тридцать пятый год миссис Трейл совпал с семидесятилетием Джонсона. [IV, 271, 322.] Джонсон родился в 1709 году. Если, следовательно, тридцать пятый год миссис Трейл совпал с семидесятилетием Джонсона, ей могло быть только двадцать один год в 1765 году. Это еще не все. Мистер Крокер в другом месте называет 1777 год датой комплиментарных строк, которые Джонсон написал на тридцать пятый день рождения миссис Трейл. [III, 463.] Если эта дата верна, миссис Трейл должна была родиться в 1742 году и ей могло быть только двадцать три года, когда началось ее знакомство с Джонсоном. Таким образом, мистер Крокер дает нам три разных утверждения о ее возрасте. Два из трех должны быть неверными. Мы не будем выбирать между ними; мы лишь скажем, что причины, которые мистер Крокер приводит, чтобы обосновать, что миссис Трейл было ровно тридцать пять лет, когда Джонсону было семьдесят, кажутся нам совершенно легкомысленными.

Далее, мистер Крокер сообщает своим читателям, что «лорд Мэнсфилд пережил Джонсона на целых десять лет». [II, 151.] Лорд Мэнсфилд пережил доктора Джонсона ровно на восемь лет и три месяца.

Джонсон нашел в библиотеке французской дамы, которую посетил во время своего короткого визита в Париж, несколько книг, на которые посмотрел с большим пренебрежением. «Я заглянул, — говорит он, — в книги в кабинете дамы и с презрением показал их мистеру Трейлу. «История принца Тити», «Библиотека фей» и другие книги». [III, 271.] «История принца Тити», — замечает мистер Крокер, — «как говорили, была автобиографией Фредерика, принца Уэльского, но, вероятно, была написана Ральфом, его секретарем». Более абсурдного примечания никогда не было написано. «История принца Тити», на которую ссылается мистер Крокер, была ли она написана принцем Фредериком или Ральфом, конечно, никогда не публиковалась. Если бы мистер Крокер взял на себя труд внимательно прочитать тот самый пассаж в «Королевских и знатных авторах» Парка, на который он ссылается как на свой источник, он бы увидел, что рукопись была передана правительству. Даже если бы эти мемуары были напечатаны, вряд ли они попали бы в книжный шкаф французской дамы. И стал бы какой-нибудь здравомыслящий человек с презрением отзываться о французской даме за то, что у нее в собственности английское произведение, столь любопытное и интересное, каким должна была быть «Жизнь принца Фредерика», написанная им самим или доверенным секретарем? История, над которой смеялся Джонсон, была очень подходящим компаньоном для «Библиотеки фей», сказки о добром принце Тити и злом принце Виоленте. Мистер Крокер может найти ее в «Детском журнале», первой французской книге, которую маленькие девочки Англии читают своим гувернанткам.