«Критические и исторические эссе — Том 1»

Иностранные господа Бенгалии были, естественно, объектами ненависти для всех соседних держав; и всем им гордая раса противопоставляла бесстрашный фронт. Английские армии, везде превосходимые числом, везде были победоносны. Череда командиров, сформированных в школе Клайва, продолжала поддерживать славу своей страны. «Должно быть признано, — говорит мусульманский историк тех времен, — что присутствие духа, твердость характера и неустрашимая храбрость этой нации вне всякого сомнения. Они соединяют самую решительную отвагу с самой осторожной осмотрительностью; и нет им равных в искусстве выстраиваться в боевой порядок и сражаться в строю. Если бы к столь многим военным качествам они умели присоединить искусство управления, если бы они проявляли столько же изобретательности и заботы об облегчении народа Божьего, сколько они проявляют во всем, что касается их военных дел, ни одна нация в мире не была бы предпочтительнее их или достойнее командования. Но народ под их властью стонет повсюду и доведен до нищеты и бедствия. О Боже! приди на помощь своим страждущим слугам и избавь их от притеснений, которые они терпят».

Невозможно было, однако, чтобы даже военное ведомство долго оставалось свободным от пороков, которые пронизывали каждую другую часть правительства. Хищничество, роскошь и дух неподчинения распространились от гражданской службы к офицерам армии, а от офицеров — к солдатам. Зло продолжало расти, пока каждая офицерская столовая не стала очагом заговоров и интриг, и пока сипаев можно было удерживать в порядке только массовыми казнями.

Наконец, положение вещей в Бенгалии начало вызывать беспокойство на родине. Череда революций; дезорганизованная администрация; туземцы, разграбленные, но Компания не обогатилась; каждый флот, привозящий удачливых авантюристов, способных покупать поместья и строить величественные жилища, привозил также тревожные отчеты о финансовых перспективах правительства; война на границах; недовольство в армии; национальный характер, опозоренный эксцессами, напоминающими времена Верреса и Писарро; таково было зрелище, которое приводило в ужас тех, кто был сведущ в индийских делах. Общим криком было то, что Клайв, и только Клайв, может спасти империю, которую он основал.

Это чувство проявилось самым сильным образом на очень полном Общем собрании акционеров. Люди всех партий, забыв о своих распрях и дрожа за свои дивиденды, восклицали, что Клайв — это человек, который нужен в этот кризис, что репрессивные меры, которые были приняты в отношении его поместья, должны быть отменены и что его следует умолять вернуться в Индию.

Клайв встал. Что касается его поместья, сказал он, он сделает Директорам такие предложения, которые, как он надеется, приведут к полюбовному урегулированию. Но была еще большая трудность. Было уместно сказать им, что он никогда не возьмется за управление Бенгалией, пока его враг Салливан является председателем Компании. Шум был неистовым. Салливан едва мог добиться того, чтобы его выслушали. Подавляющее большинство собрания было на стороне Клайва. Салливан хотел испытать результат голосования. Но, согласно уставу Компании, голосование не может проводиться иначе, как по требованию, подписанному девятью акционерами; и, хотя присутствовали сотни, девять человек не нашлось, чтобы поставить свои подписи под таким требованием.

В результате Клайв был назначен губернатором и главнокомандующим британскими владениями в Бенгалии. Но он придерживался своей декларации и отказался вступить в должность, пока не станут известны результаты следующих выборов Директоров. Борьба была упорной; но Клайв победил. Салливан, недавно абсолютный хозяин Индийского дома, был в одном голосе от потери своего места; и как председатель, так и заместитель председателя были друзьями нового губернатора.

Таковы были обстоятельства, при которых лорд Клайв отплыл в третий и последний раз в Индию. В мае 1765 года он прибыл в Калькутту; и он обнаружил, что вся машина управления дезорганизована еще страшнее, чем он предполагал. Мир Джафар, который некоторое время назад потерял своего старшего сына Мирана, умер, пока Клайв был в пути. Английские чиновники в Калькутте уже получили из дома строгие приказы не принимать подарки от местных принцев. Но, жаждущие наживы и не привыкшие уважать приказы своих далеких, невежественных и небрежных хозяев, они снова выставили трон Бенгалии на продажу. Около ста сорока тысяч фунтов стерлингов было распределено между девятью самыми могущественными служащими Компании; и, в обмен на эту взятку, малолетний сын покойного наваба был посажен на место своего отца. Новости о позорной сделке встретили Клайва по прибытии. В частном письме, написанном сразу после высадки близкому другу, он излил свои чувства языком, который, исходя от человека столь дерзкого, столь решительного и столь мало склонного к театральному проявлению чувств, кажется нам удивительно трогательным. «Увы! — говорит он, — как пало английское имя! Я не мог удержаться от того, чтобы не отдать дань несколькими слезами по ушедшей и утраченной славе британской нации — безвозвратно, боюсь. Однако я заявляю тем великим Существом, которое является испытателем всех сердец и перед которым мы должны будем держать ответ, если есть загробная жизнь, что я приехал с умом, превосходящим всякую коррупцию, и что я полон решимости уничтожить эти великие и растущие зла или погибнуть в этой попытке».

Совет собрался, и Клайв заявил им о своей полной решимости провести коренную реформу и использовать для этой цели всю полноту власти, гражданской и военной, которая была ему доверена. Джонстон, один из самых дерзких и худших людей в собрании, выказал некоторое подобие оппозиции. Клайв прервал его и высокомерно потребовал, намерен ли он ставить под сомнение власть нового правительства. Джонстон был запуган и отказался от такого намерения. Все лица вокруг стола вытянулись и побледнели; и ни одного слова несогласия больше не было произнесено.

Клайв выполнил свое обещание. Он оставался в Индии около полутора лет; и за это короткое время осуществил одну из самых обширных, трудных и спасительных реформ, которые когда-либо были совершены каким-либо государственным деятелем. Это была та часть его жизни, на которую он впоследствии оглядывался с наибольшей гордостью. В его власти было утроить свое и без того блестящее состояние; закрывать глаза на злоупотребления, делая вид, что устраняет их; снискать расположение всех англичан в Бенгалии, отдав на растерзание их алчности беспомощную и робкую расу, которая не знала, где находится остров, пославший их угнетателей, и чьи жалобы имели мало шансов быть услышанными через пятнадцать тысяч миль океана. Он знал, что если возьмется всерьез за дело реформации, то поднимет против себя все дурные страсти. Он знал, насколько беспринципной, насколько непримиримой будет ненависть тех алчных авантюристов, которые, рассчитывая накопить за несколько месяцев состояния, достаточные для содержания пэрств, обнаружат, что все их надежды рухнули. Но он выбрал добрую часть; и он призвал всю силу своего ума для битвы, гораздо более трудной, чем битва при Плесси. Поначалу успех казался безнадежным; но вскоре все препятствия начали гнуться перед этой железной храбростью и этой неистовой волей. Получение подарков от туземцев было строго запрещено. Частная торговля служащих Компании была пресечена. Все поселение, казалось, восстало, как один человек, против этих мер. Но неумолимый губернатор заявил, что если он не найдет поддержки в Форт-Уильяме, то найдет ее в другом месте, и вызвал нескольких гражданских служащих из Мадраса, чтобы помочь ему в осуществлении управления. Самых фракционных из своих противников он изгнал с их должностей. Остальные подчинились неизбежному; и в очень короткое время всякое сопротивление было подавлено.

Но Клайв был слишком мудрым человеком, чтобы не видеть, что недавние злоупотребления отчасти объясняются причиной, которая неизбежно приведет к подобным злоупотреблениям, как только давление его сильной руки будет снято. Компания проводила ошибочную политику в отношении вознаграждения своих служащих. Жалования были слишком низкими, чтобы позволить даже те поблажки, которые необходимы для здоровья и комфорта европейцев в тропическом климате. Отложить рупию с такого скудного жалованья было невозможно. Нельзя было предположить, что люди даже средних способностей согласятся провести лучшие годы жизни в изгнании, под палящим солнцем, без всякого другого вознаграждения, кроме этой скудной зарплаты. Соответственно, с самого раннего периода было понятно, что агенты Компании вольны обогащаться за счет своей частной торговли. Эта практика была серьезно вредна для коммерческих интересов корпорации. Тот весьма умный наблюдатель, сэр Томас Ро, в правление Якова Первого, настоятельно призывал Директоров применить лекарство от этого злоупотребления. «Абсолютно запретите частную торговлю, — говорил он, — ибо ваше дело будет делаться лучше. Я знаю, это сурово. Люди заявляют, что они приехали не за грошовое жалованье. Но вы отнимете этот довод, если дадите большое жалованье к их довольству; и тогда вы будете знать, от чего вы отказываетесь».

Несмотря на этот отличный совет, Компания придерживалась старой системы, платила низкие жалованья и закрывала глаза на косвенные доходы агентов. Жалованье члена Совета составляло всего триста фунтов в год. Однако было общеизвестно, что такой чиновник не мог жить в Индии менее чем на сумму в десять раз большую; и нельзя было ожидать, что он будет довольствоваться тем, чтобы жить даже достойно в Индии, не откладывая что-то на время своего возвращения в Англию. Эта система до завоевания Бенгалии могла влиять на размер дивидендов, выплачиваемых акционерам, но не могла принести большого вреда в любом другом отношении. Но Компания теперь была правящим органом. Ее служащих все еще могли называть факторами, младшими купцами, старшими купцами. Но они были, по правде говоря, проконсулами, пропреторами, прокураторами обширных регионов. Они обладали огромной властью. Их регулярное жалованье, как все признавали, было недостаточным. Они были, по древнему обычаю службы и с подразумеваемого разрешения своих нанимателей, вправе обогащаться косвенными средствами; и это было источником ужасного угнетения и коррупции, которые опустошили Бенгалию. Клайв ясно видел, что абсурдно давать людям власть и требовать от них жить в нищете. Он справедливо заключил, что никакая реформа не может быть эффективной, если она не будет сопряжена с планом щедрого вознаграждения гражданских служащих Компании. Директора, он знал, не были склонны санкционировать какое-либо увеличение жалований из своей собственной казны. Единственным курсом, который оставался открытым для губернатора, был тот, который подверг его многим искажениям, но который, как мы считаем, он был полностью оправдан принять. Он присвоил для поддержки службы монополию на соль, которая составляла, вплоть до нашего времени, главную статью индийского дохода; и он распределил доходы согласно шкале, которая, кажется, была установлена не без оснований. В результате он был обвинен своими врагами, и был обвинен историками, в неповиновении своим инструкциям, в нарушении своих обещаний, в санкционировании того самого злоупотребления, которое было его особой миссией уничтожить, а именно, торговли служащих Компании. Но каждый проницательный и беспристрастный судья признает, что на самом деле не было ничего общего между системой, которую он установил, и той, которую он был послан уничтожить. Монополия на соль была источником дохода для Правительства Индии еще до рождения Клайва. Она продолжала оставаться таковой долгое время после его смерти. Гражданские служащие были явно вправе на содержание из доходов; и все, что сделал Клайв, — это возложил на определенную часть дохода их содержание. Он таким образом, положив конец практикам, с помощью которых гигантские состояния быстро накапливались, дал каждому британскому чиновнику, работающему на Востоке, средства медленно, но верно приобретать достаток. И все же, такова несправедливость человечества, что ни один из тех актов, которые являются настоящими пятнами его жизни, не навлек на него столько поношения, как эта мера, которая была, по правде говоря, реформой, необходимой для успеха всех его других реформ.

Он подавил оппозицию гражданских служащих: оппозиция армии была более грозной. Некоторые из сокращений, которые были приказаны Директорами, затронули интересы военной службы; и поднялась буря, такую даже Цезарь не пожелал бы встретить. Это было нелегкое дело — столкнуться с сопротивлением тех, кто держал власть меча, в стране, управляемой только мечом. Двести английских офицеров вступили в заговор против правительства и решили подать в отставку в один и тот же день, не сомневаясь, что Клайв примет любые условия, лишь бы не видеть армию, на которой одной держалась британская империя на Востоке, оставленной без командиров. Они мало знали о непоколебимом духе, с которым им пришлось иметь дело. У Клайва все еще оставалось несколько офицеров вокруг него, на которых он мог положиться. Он послал в Форт-Сент-Джордж за свежим пополнением. Он дал комиссии даже торговым агентам, которые были расположены поддержать его в этот кризис; и он отдал приказы, чтобы каждый офицер, который подал в отставку, был немедленно доставлен в Калькутту. Заговорщики обнаружили, что они просчитались. Губернатор был неумолим. Войска были стойкими. Сипаи, над которыми Клайв всегда обладал необычайным влиянием, стояли за него с непоколебимой верностью. Лидеры заговора были арестованы, преданы суду и разжалованы. Остальные, смиренные и подавленные, умоляли позволить им отозвать свои отставки. Многие из них заявляли о своем раскаянии даже со слезами. Младших правонарушителей Клайв лечил снисходительно. К зачинщикам он был непреклонно суров; но его суровость была чиста от всякого налета личной злобы. В то время как он сурово поддерживал справедливую власть своей должности, он проходил мимо личных оскорблений и травм с великодушным презрением. Один из заговорщиков был обвинен в том, что планировал убийство губернатора; но Клайв не хотел слушать обвинение. «Офицеры, — сказал он, — англичане, а не убийцы».

В то время как он реформировал гражданскую службу и установил свою власть над армией, он был столь же успешен в своей внешней политике. Его высадка на индийскую землю была сигналом к немедленному миру. Наваб Ауда с большой армией находился в то время на границе Бахара. К нему присоединились многие афганцы и маратхи, и было немало оснований ожидать всеобщей коалиции всех местных держав против англичан. Но имя Клайва подавило в одно мгновение всякое сопротивление. Враг умолял о мире на самом смиренном языке и подчинился таким условиям, какие новый губернатор счел нужным продиктовать.

В то же время Правительство Бенгалии было поставлено на новую основу. Власть англичан в этой провинции до сих пор была совершенно неопределенной. Она была неизвестна древней конституции империи, и она не была установлена никаким договором. Она напоминала власть, которая в последней дряхлости Западной империи осуществлялась над Италией великими вождями иностранных наемников, Рицимерами и Одоакрами, которые возводили и свергали по своему усмотрению череду ничтожных принцев, удостоенных имен Цезаря и Августа. Но как в Италии, так и в Индии, воинственные чужеземцы в конце концов сочли целесообразным придать господству, которое было установлено оружием, санкцию закона и древнего предписания. Теодорих считал политичным получить от далекого двора Византии комиссию, назначающую его правителем Италии; и Клайв, таким же образом, обратился ко двору Дели за формальным пожалованием полномочий, которыми он уже обладал в реальности. Великий Могол был абсолютно беспомощен; и, хотя он роптал, у него были основания быть довольным тем, что англичане были расположены дать твердые рупии, которые он никогда не смог бы вырвать у них, в обмен на несколько персидских знаков, которые ничего ему не стоили. Сделка была быстро заключена; и титульный суверен Индостана издал указ, уполномочивающий Компанию собирать и администрировать доходы Бенгалии, Ориссы и Бахара.

Все еще оставался наваб, который стоял по отношению к британским властям в том же отношении, в каком последние слюнявые Хильперики и Хильдерики линии Меровингов стояли к своим способным и энергичным Майорам дворца, к Карлу Мартеллу и к Пипину. В одно время Клайв почти принял решение отбросить этот призрак совсем; но он впоследствии подумал, что может быть удобно все еще использовать имя наваба, особенно в сделках с другими европейскими нациями. Французы, голландцы и датчане, полагал он, подчинялись бы гораздо охотнее власти местного принца, которого они всегда привыкли уважать, чем власти конкурирующей торговой корпорации. Эта политика могла в то время быть разумной. Но притворство вскоре было признано слишком хлипким, чтобы навязать кому-либо; и оно было полностью отброшено. Наследник Мир Джафара все еще проживает в Муршидабаде, древней столице своего дома, все еще носит титул наваба, к нему все еще обращаются англичане как «Ваше Высочество», и ему все еще позволено сохранять часть королевского величия, которое окружало его предков. Пенсия в сто шестьдесят тысяч фунтов в год ежегодно выплачивается ему правительством. Его карета окружена стражей и предваряется сопровождающими с серебряными булавами. Его особа и его жилище освобождены от обычной власти служителей правосудия. Но он не имеет ни малейшей доли политической власти и является, по сути, лишь знатным и богатым подданным Компании.

Клайву было бы легко во время его второго управления в Бенгалии накопить богатства, которыми не обладал ни один подданный в Европе. Он мог бы, действительно, не подвергая богатых жителей провинции никакому давлению, кроме того, к которому их приучили их самые мягкие правители, получать подарки на сумму триста тысяч фунтов в год. Соседние принцы с радостью заплатили бы любую цену за его расположение. Но он, кажется, строго придерживался правил, которые установил для руководства другими. Раджа Бенареса предложил ему алмазы большой стоимости. Наваб Ауда настаивал, чтобы он принял большую сумму денег и шкатулку с дорогими драгоценностями. Клайв вежливо, но категорически отказался; и следует заметить, что он не делал заслуги из своего отказа, и что факты не вышли на свет до его смерти. Он вел точный учет своего жалованья, своей доли прибыли, получаемой от торговли солью, и тех подарков, которые, согласно моде Востока, было бы грубостью отвергнуть. Из суммы, возникающей из этих ресурсов, он покрывал расходы своего положения. Излишек он распределил между несколькими привязанными друзьями, которые сопровождали его в Индию. Он всегда хвастался, и насколько мы можем судить, он хвастался с правдой, что это последнее управление уменьшило, а не увеличило его состояние.

Одну большую сумму, действительно, он принял. Мир Джафар оставил ему по завещанию более шестидесяти тысяч фунтов стерлингов в звонкой монете и драгоценностях: и правила, которые были недавно установлены, распространялись только на подарки от живых и не затрагивали наследства от мертвых. Клайв взял деньги, но не для себя. Он передал все Компании, в доверительное управление для офицеров и солдат, ставших инвалидами на их службе. Фонд, который до сих пор носит его имя, обязан своим происхождением этому княжескому пожертвованию.

После пребывания в восемнадцать месяцев состояние его здоровья сделало необходимым для него вернуться в Европу. В конце января 1767 года он покинул в последний раз страну, на судьбы которой он оказал столь могущественное влияние.

Его второе возвращение из Бенгалии не было, как первое, встречено возгласами его соотечественников. Многочисленные причины уже были в действии, которые отравляли оставшиеся годы его жизни и торопили его в безвременную могилу. Его старые враги в Индийском доме были все еще могущественны и активны; и они были усилены большой группой союзников, чье насилие гораздо превышало их собственное. Вся команда воров и угнетателей, от которых он спас Бенгалию, преследовала его с непримиримой злобой, которая принадлежит таким низким натурам. Многие из них даже вложили свою собственность в акции Индии, просто чтобы они могли быть лучше способны досаждать человеку, чья твердость установила границы их алчности. Лживые газеты были созданы без всякой цели, кроме как оскорблять его; и темперамент общественного мнения был тогда таков, что эти искусства, которые при обычных обстоятельствах были бы неэффективны против правды и заслуг, произвели необычайное впечатление.

Великие события, которые произошли в Индии, вызвали к существованию новый класс англичан, которым их соотечественники дали имя Набобов. Эти лица обычно происходили из семей ни древних, ни богатых; они обычно были отправлены в раннем возрасте на Восток; и они там приобрели большие состояния, которые они привезли обратно на свою родную землю. Было естественно, что, не имея большой возможности смешиваться с лучшим обществом, они должны были проявлять некоторую неловкость и некоторую напыщенность выскочек. Было естественно, что во время своего пребывания в Азии они должны были приобрести некоторые вкусы и привычки, удивительные, если не отвратительные, для лиц, которые никогда не покидали Европу. Было естественно, что, пользуясь большим вниманием на Востоке, они не должны были быть расположены погрузиться в безвестность дома; и так как у них были деньги, и не было рождения или высоких связей, было естественно, что они должны были проявлять немного навязчиво единственное преимущество, которым они обладали. Где бы они ни поселялись, была своего рода вражда между ними и старой знатью и джентри, подобная той, которая бушевала во Франции между фермером-генералом и маркизом. Эта вражда к аристократии долго продолжала отличать служащих Компании. Более чем через двадцать лет после времени, о котором мы сейчас говорим, Берк провозгласил, что среди якобинцев могут быть причислены «индийцы почти до одного, которые не могут вынести того, что их нынешняя важность не несет пропорции к их богатству».

Набобы вскоре стали самым непопулярным классом людей. Некоторые из них на Востоке проявили выдающиеся таланты и оказали большие услуги государству; но дома их таланты не были показаны с выгодой, и их услуги были мало известны. Что они происходили из безвестности, что они приобрели большое богатство, что они выставляли его нагло, что они тратили его расточительно, что они поднимали цену всего в своем соседстве, от свежих яиц до гнилых округов, что их ливреи затмевали ливреи герцогов, что их кареты были лучше, чем у Лорд-мэра, что примеры их больших и плохо управляемых домохозяйств развращали половину слуг в стране, что некоторые из них, со всем своим великолепием, не могли поймать тон хорошего общества, но, вопреки конюшне и толпе слуг, серебру и дрезденскому фарфору, оленине и бургундскому, были все еще низкими людьми; это были вещи, которые возбуждали, как в классе, из которого они произошли, так и в классе, в который они пытались пробиться, горькое отвращение, которое является эффектом смешанной зависти и презрения. Но когда также ходили слухи, что состояние, которое позволило его владельцу затмить Лорд-лейтенанта на ипподроме, или победить округ против главы дома, такого же старого, как Книга Страшного суда, было накоплено путем нарушения общественного доверия, путем низложения законных принцев, путем доведения целых провинций до нищенства, все высшие и лучшие, а также все низкие и злые части человеческой природы были взбудоражены против негодяя, который получил путем вины и бесчестия богатства, которые он теперь расточал с высокомерным и неэлегантным изобилием. Несчастный Набоб, казалось, состоял из тех слабостей, против которых комедия направила самую беспощадную насмешку, и из тех преступлений, которые бросили глубочайший мрак над трагедией, из Тюркаре и Нерона, из господина Журдена и Ричарда Третьего. Буря проклятий и насмешек, такую можно сравнить только с тем всплеском общественного чувства против пуритан, который имел место во время Реставрации, разразилась над служащими Компании. Гуманный человек был в ужасе от того, как они получили свои деньги, бережливый человек — от того, как они их тратили. Дилетант насмехался над их отсутствием вкуса. Маккарони исключал их как вульгарных парней. Писатели, самые непохожие по настроению и стилю, методисты и либертины, философы и шуты, были на этот раз на одной стороне. Едва ли будет преувеличением сказать, что в течение пространства около тридцати лет вся легкая литература Англии была окрашена чувствами, которые мы описали. Фут вывел на сцену англо-индийского вождя, распутного, нещедрого и тиранического, стыдящегося скромных друзей своей юности, ненавидящего аристократию, но по-детски жаждущего быть причисленным к ним, расточающего свое богатство на сутенеров и льстецов, украшающего своих носильщиков самыми дорогими цветами из оранжерей и поражающего невежд жаргоном о рупиях, лаках и джагирах. Маккензи, с более тонким юмором, изобразил простую сельскую семью, поднятую индийскими приобретениями одного из своих членов до внезапного богатства, и вызывающую насмешку неловким подражанием манерам великих. Купер, в том возвышенном увещевании, которое пылает самим духом еврейских поэтов, поставил угнетение Индии во главе списка тех национальных преступлений, за которые Бог наказал Англию годами катастрофической войны, поражением в ее собственных морях и потерей ее трансатлантической империи. Если кто-либо из наших читателей возьмет на себя труд поискать в пыльных закоулках библиотек какой-нибудь роман, опубликованный шестьдесят лет назад, шанс в том, что злодей или под-злодей истории окажется диким старым Набобом, с огромным состоянием, смуглым цветом лица, плохой печенью и худшим сердцем.

Таково, насколько мы можем судить сейчас, было отношение страны к «набобам» в целом. А Клайв был набобом в высшей степени — самым способным, самым прославленным, самым высокопоставленным и самым богатым из всего этого братства. Его богатство выставлялось напоказ таким образом, что не могло не вызывать ненависти. Он жил с большой пышностью на Беркли-сквер. Он воздвиг один дворец в Шропшире, а другой — в Клэрмонте. Его парламентское влияние могло соперничать с влиянием величайших семейств. Но во всем этом блеске и могуществе зависть находила повод для насмешек. Некоторым из его родственников богатство и достоинство, по-видимому, были так же не к лицу, как Марджери Машрум из произведения Маккензи. Да и сам он, при всех своих великих качествах, не был свободен от тех слабостей, которые сатирики той эпохи представляли как характерные для всего его класса. На поле боя, правда, его привычки были удивительно просты. Он постоянно был в седле, его никогда не видели иначе как в мундире, он никогда не носил шелка, никогда не садился в паланкин и довольствовался самой простой пищей. Но когда он переставал возглавлять армию, он отбрасывал эту спартанскую умеренность ради показной роскоши сибарита. Хотя его фигура была лишена грации, а резкие черты лица спасало от вульгарного уродства лишь суровое, бесстрашное и властное выражение, он любил богатую и яркую одежду и пополнял свой гардероб с нелепой расточительностью. Сэр Джон Малкольм приводит письмо, достойное сэра Мэтью Майта, в котором Клайв заказывает «двести рубашек, самых лучших и тонких, какие только можно достать за любые деньги». Несколько подобных глупостей, грубо преувеличенных молвой, произвели неблагоприятное впечатление на общественное мнение. Но это было еще не самое худшее. Черные истории, большая часть которых была чистым вымыслом, распространялись относительно его поведения на Востоке. Ему пришлось нести всю тяжесть ненависти не только за те дурные поступки, на которые он однажды или дважды пошел, но и за все дурные поступки всех англичан в Индии, за дурные поступки, совершенные в его отсутствие, более того — за дурные поступки, которым он мужественно противостоял и за которые сурово наказывал. Сами злоупотребления, против которых он вел честную, решительную и успешную войну, ставились ему в вину. Фактически его считали олицетворением всех пороков и слабостей, которые публика, с основанием или без, приписывала английским авантюристам в Азии. Мы сами слышали, как старики, ничего не знавшие о его истории, но сохранившие предрассудки, сложившиеся в юности, говорили о нем как об исчадии ада. Джонсон всегда придерживался такого мнения. Браун, которого Клайв нанял для обустройства своих садов, был поражен, увидев в доме своего знатного нанимателя сундук, некогда наполненный золотом из казны Муршидабада, и не мог понять, как совесть преступника позволяет ему спать, когда такой предмет находится так близко к его спальне. Крестьяне Суррея с мистическим ужасом смотрели на величественный дом, выраставший в Клэрмонте, и шептались, что великий нечестивый лорд приказал сделать стены такими толстыми, чтобы не пустить дьявола, который однажды унесет его живьем. Среди разинувших рты простаков, впитывавших эту страшную историю, был никчемный уродливый парень по имени Хант, позже широко известный как Уильям Хантингтон, S.S.; и суеверие, странным образом смешанное с плутовством этого примечательного самозванца, по-видимому, черпало немалую подпитку из рассказов, которые он слышал о жизни и характере Клайва.

Тем временем импульс, который Клайв придал управлению Бенгалией, становился все слабее и слабее. Его политика в значительной степени была заброшена; злоупотребления, которые он подавил, начали возрождаться; и, наконец, беды, порожденные дурным управлением, усугубились одним из тех страшных бедствий, которые не может предотвратить даже самое лучшее правительство. Летом 1770 года дожди не выпали; земля высохла; резервуары опустели; реки сжались в своих руслах; и голод, какой бывает только в странах, где каждое хозяйство зависит от собственного маленького клочка земли, наполнил всю долину Ганга страданиями и смертью. Нежные и хрупкие женщины, чьи вуали никогда не поднимались перед взором публики, выходили из внутренних покоев, где восточная ревность сторожила их красоту, бросались на землю перед прохожими и с громким плачем молили о горсти риса для своих детей. Хугли каждый день уносила тысячи трупов прямо к портикам и садам английских завоевателей. Сами улицы Калькутты были заблокированы умирающими и мертвыми. У истощенных и слабых выживших не хватало сил отнести тела своих близких к погребальному костру или к священной реке, или даже отогнать шакалов и стервятников, которые питались человеческими останками средь бела дня. Масштабы смертности так и не были установлены, но по народным оценкам она исчислялась миллионами. Эти печальные известия усилили волнение, которое уже царило в Англии по поводу индийских дел. Владельцы акций Ост-Индской компании беспокоились о своих дивидендах. Все люди, обладавшие элементарной человечностью, были тронуты бедствиями наших несчастных подданных, и негодование вскоре начало смешиваться с жалостью. Ходили слухи, что служащие Компании спровоцировали голод, скупив весь рис в стране; что они продавали зерно в восемь, десять, двенадцать раз дороже, чем покупали; что один английский чиновник, который годом ранее не стоил и ста гиней, за это время страданий перевел в Лондон шестьдесят тысяч фунтов. Мы считаем эти обвинения необоснованными. То, что служащие Компании рискнули после отъезда Клайва торговать рисом, вероятно. То, что, если они торговали рисом, они должны были нажиться на дефиците, несомненно. Но нет оснований полагать, что они создали или усугубили зло, которое достаточно объясняется физическими причинами. Мы подозреваем, что шум, поднятый против них по этому поводу, был столь же абсурден, как и обвинения, которые во времена нехватки продовольствия на родине когда-то выдвигались государственными деятелями и судьями, а ныне выдвигаются парой-тройкой старух против торговцев зерном. Однако он был настолько громким и всеобщим, что, кажется, ввел в заблуждение даже интеллект, стоявший так высоко над вульгарными предрассудками, как интеллект Адама Смита. Что еще более удивительно, эти печальные события значительно усилили непопулярность лорда Клайва. Он уже несколько лет жил в Англии, когда разразился голод. Ни одно из его действий не имело ни малейшей тенденции к возникновению такого бедствия. Если служащие Компании и торговали рисом, то делали это в прямом противоречии с правилом, которое он установил и, будучи у власти, решительно проводил в жизнь. Но в глазах своих соотечественников он был, как мы уже сказали, набобом, олицетворением англо-индийского характера, и, пока он строил и сажал деревья в Суррее, его считали ответственным за все последствия засушливого сезона в Бенгалии.

Парламент до сих пор уделял очень мало внимания нашим восточным владениям. Со времени смерти Георга II видимость власти удерживала быстрая череда слабых администраций, каждая из которых по очереди льстила Двору и предавала его. Интриги во дворце, беспорядки в столице и мятежные движения в американских колониях не оставляли советникам Короны почти никакого досуга для изучения индийской политики. Когда они все же вмешивались, их вмешательство было слабым и нерешительным. Лорд Чатем, правда, в течение короткого периода своего преобладания в советах Георга III, замышлял смелую атаку на Компанию. Но его планы были сорваны странной болезнью, которая примерно в то время начала омрачать его блестящий гений.

Наконец, в 1772 году стало общепризнанным, что Парламент больше не может пренебрегать делами Индии. Правительство было сильнее любого, удерживавшего власть со времени разрыва между мистером Питтом и великим вигским объединением в 1761 году. Никакие насущные вопросы внутренней или европейской политики не требовали внимания государственных мужей. Наступило короткое и обманчивое затишье между двумя бурями. Волнение, вызванное выборами в Мидлсексе, улеглось; недовольство Америки еще не грозило гражданской войной; финансовые трудности Компании привели к кризису; министры были вынуждены заняться этим вопросом, и вся буря, которая долго собиралась, теперь разом обрушилась на голову Клайва.

Его положение было поистине исключительно несчастным. Его ненавидели по всей стране, ненавидели в Индийском доме, ненавидели, прежде всего, те богатые и могущественные служащие Компании, чьей алчности и тирании он противостоял. Ему пришлось нести двойную ненависть за свои дурные и за свои добрые дела, за каждое индийское злоупотребление и за каждую индийскую реформу. Состояние политического мира было таково, что он не мог рассчитывать на поддержку ни одной влиятельной группировки. Партия, к которой он принадлежал, партия Джорджа Гренвилла, была враждебна Правительству и в то же время никогда не была сердечно объединена с другими секциями Оппозиции, с той небольшой группой, которая все еще следовала за судьбой лорда Чатема, или с большой и уважаемой группой, признанным лидером которой был лорд Рокингем. Джордж Гренвилл теперь умер: его последователи были рассеяны, и Клайв, не связанный ни с одной из могущественных фракций, деливших Парламент, мог рассчитывать только на голоса тех членов, которые были избраны им самим.

Его враги, особенно те, кто был врагом его добродетелей, были беспринципны, свирепы и непримиримы. Их злоба была направлена не на что иное, как на полное разрушение его славы и состояния. Они хотели видеть его изгнанным из Парламента, видеть, как с него срывают шпоры, видеть его поместье конфискованным; и можно усомниться, утолил бы даже такой результат их жажду мести.

Парламентская тактика Клайва напоминала его военную тактику. Брошенный, окруженный, превосходимый числом и поставив на кон все, он даже не удостоил встать в оборону, а смело двинулся в атаку. На ранней стадии дискуссий об индийских делах он поднялся и в длинной и обстоятельной речи оправдал себя от большей части обвинений, которые были ему предъявлены. Говорят, что он произвел огромное впечатление на свою аудиторию. Лорд Чатем, который, будучи теперь лишь тенью самого себя, любил посещать место своей былой славы, в ту ночь находился под галереей Палаты общин и заявил, что никогда не слышал более прекрасной речи. Впоследствии она была напечатана под руководством Клайва и, если сделать полную скидку на помощь, которую он мог получить от литературных друзей, доказывает, что он обладал не только здравым смыслом и мужественным духом, но и талантами как к рассуждению, так и к красноречию, которые при усердном развитии могли бы достичь высочайшего совершенства. В этом случае он ограничил свою защиту мерами своей последней администрации и преуспел настолько, что его враги с тех пор сочли целесообразным направлять свои атаки главным образом против более раннего периода его жизни.

Более ранний период его жизни, к несчастью, представлял некоторые уязвимые точки для их враждебности. Был избран тайным голосованием комитет для расследования дел Индии; и этим комитетом вся история той великой революции, которая свергла Сураджа-уд-Даулу и возвела Мир Джафара, была просеяна с злобным тщанием. Клайв был подвергнут самому беспощадному допросу и перекрестному допросу, а впоследствии горько жаловался, что с ним, бароном Плесси, обращались как с вором овец. Смелость и искренность его ответов сами по себе могли бы показать, насколько чужды были его натуре те мошенничества, к которым он иногда прибегал в ходе своих восточных переговоров. Он признал уловки, которые использовал, чтобы обмануть Омичанда, и решительно заявил, что не стыдится их и что в тех же обстоятельствах снова поступил бы так же. Он признал, что получил огромные суммы от Мир Джафара; но отрицал, что, делая это, нарушил какие-либо обязательства морали или чести. Напротив, он претендовал, и не без оснований, на похвалу за выдающееся бескорыстие. Он описал в ярких выражениях ситуацию, в которую его поставила победа: великие князья, зависящие от его воли; богатый город, боящийся быть отданным на разграбление; богатые банкиры, торгующиеся друг с другом за его улыбки; хранилища, заваленные золотом и драгоценностями, открытые только для него. «Клянусь Богом, мистер председатель, — воскликнул он, — в этот момент я сам поражаюсь собственной умеренности».

Расследование было настолько обширным, что Палаты разошлись до того, как оно было завершено. Оно было продолжено на следующей сессии. Когда, наконец, комитет завершил свою работу, просвещенным и беспристрастным людям было нетрудно прийти к выводу о результатах. Было ясно, что Клайв был виновен в некоторых действиях, которые невозможно оправдать, не посягая на авторитет всех самых священных законов, регулирующих отношения между индивидами и государствами. Но было столь же ясно, что он проявил великие таланты и даже великие добродетели; что он оказал выдающиеся услуги как своей стране, так и народу Индии; и что на самом деле его призывали к ответу не за его сделки с Мир Джафаром и не за мошенничество, которое он совершил в отношении Омичанда, а за его решительное сопротивление алчности и тирании.

Обычное уголовное право не знает понятия зачета. Величайшие заслуги не могут служить ответом на обвинение в малейшем проступке. Если человек продавал пиво в воскресное утро, то не является оправданием то, что он спас жизнь ближнего, рискуя собственной. Если он запряг ньюфаундленда в коляску своего маленького ребенка, не является оправданием то, что он был ранен при Ватерлоо. Но не так мы должны поступать с людьми, которые, будучи вознесены далеко над обычными ограничениями и испытанные гораздо более чем обычными искушениями, имеют право на более чем обычную меру снисхождения. Таких людей современники должны судить так, как их будет судить потомство. Их дурные поступки, конечно, не следует называть хорошими; но их добрые и дурные поступки должны быть справедливо взвешены; и если в целом добрые перевешивают, приговор должен быть не просто оправдательным, а одобрительным. Ни одного великого правителя в истории не может оправдать судья, который неотрывно смотрит на один или два неоправданных поступка. Брюс, освободитель Шотландии, Мориц, освободитель Германии, Вильгельм, освободитель Голландии, его великий потомок, освободитель Англии, Мюррей, добрый регент, Козимо, отец своего отечества, Генрих IV Французский, Петр Великий Русский — как бы лучшие из них прошли через такую проверку? История смотрит шире; и лучший трибунал для великих политических дел — это трибунал, который предвосхищает вердикт истории.

Разумные и умеренные люди всех партий чувствовали это в случае с Клайвом. Они не могли признать его безупречным; но они не были склонны бросить его на растерзание той низколобой и злобной своре, которая затравила его и жаждала растерзать до смерти. Лорд Норт, хотя и не был к нему очень дружелюбен, не был склонен идти на крайние меры против него. Пока расследование еще продолжалось, Клайв, который несколькими годами ранее был произведен в рыцари Бани, был с большой помпой возведен в сан в часовне Генриха VII. Вскоре после этого он был назначен лорд-лейтенантом Шропшира. Когда он целовал руку, Георг III, который всегда был к нему расположен, принял его на частной аудиенции, полчаса беседовал с ним об индийской политике и был заметно тронут, когда преследуемый генерал говорил о своих услугах и о том, как они были вознаграждены.

Наконец, обвинения в определенной форме поступили в Палату общин. Бергойн, председатель комитета, человек остроумный, светский и благородный, приятный драматург, офицер, чья храбрость никогда не подвергалась сомнению, а чье мастерство в то время высоко ценилось, выступил в качестве обвинителя. Члены администрации заняли разные стороны; ибо в ту эпоху все вопросы были открытыми, за исключением тех, которые выдвигались Правительством, или тех, которые подразумевали порицание Правительства. Терлоу, генеральный атторней, был среди нападавших. Веддерберн, генеральный солиситор, сильно привязанный к Клайву, защищал своего друга с необычайной силой аргументов и языка. Любопытно, что несколько лет спустя Терлоу был самым видным защитником Уоррена Гастингса, в то время как Веддерберн был среди самых неумолимых преследователей этого великого, хотя и не безупречного государственного деятеля. Клайв говорил в свою защиту менее пространно и менее искусно, чем в предыдущем году, но с большой энергией и пафосом. Он перечислил свои великие дела и свои обиды; и, попросив слушателей помнить, что они собираются решать не только его честь, но и свою собственную, он удалился из Палаты.

Общины постановили, что приобретения, сделанные силой оружия государства, принадлежат только государству, и что для служащих государства незаконно присваивать такие приобретения себе. Они постановили, что это здравое правило, по-видимому, систематически нарушалось английскими чиновниками в Бенгалии. В последующий день они сделали шаг вперед и постановили, что Клайв, используя власть, которой обладал как командующий британскими силами в Индии, получил крупные суммы от Мир Джафара. Здесь Общины остановились. Они проголосовали за большую и меньшую посылки силлогизма Бергойна; но они уклонились от того, чтобы сделать логический вывод. Когда было предложено признать, что лорд Клайв злоупотребил своими полномочиями и подал дурной пример служащим общества, был поставлен и принят предыдущий вопрос. Наконец, спустя долгое время после того, как солнце взошло над оживленными дебатами, Веддерберн внес предложение, что лорд Клайв в то же время оказал великие и заслуженные услуги своей стране; и это предложение было принято без голосования.

Результат этого памятного расследования кажется нам в целом почетным для справедливости, умеренности и проницательности Общин. У них, правда, не было большого искушения поступить неправильно. Они были бы очень плохими судьями в обвинении, выдвинутом против Дженкинсона или против Уилкса. Но вопрос, касающийся Клайва, не был партийным вопросом; и Палата, соответственно, действовала со здравым смыслом и добрыми чувствами, которых всегда можно ожидать от собрания английских джентльменов, не ослепленных фракционностью.

Справедливое и умеренное разбирательство британского Парламента было выгодно оттенено контрастом. Жалкое правительство Людовика XV убило, прямо или косвенно, почти каждого француза, который служил своей стране с отличием на Востоке. Лабурдонне был брошен в Бастилию и после многих лет страданий вышел оттуда только для того, чтобы умереть. Дюпле, лишенный своего огромного состояния и сломленный унизительным ожиданием в приемных, сошел в безвестную могилу. Лалли был притащен к обычному месту казни с кляпом во рту. Общины Англии, с другой стороны, обращались со своим живым полководцем с той проницательной справедливостью, которая редко проявляется, кроме как к мертвым. Они сформулировали здравые общие принципы; они деликатно указали, где он отклонился от этих принципов; и они смягчили мягкое порицание щедрой похвалой. Контраст поразил Вольтера, всегда расположенного к Англии и всегда стремившегося разоблачать злоупотребления парламентов Франции. Действительно, он, по-видимому, в это время замышлял историю завоевания Бенгалии. Он упомянул о своем замысле доктору Муру, когда этот забавный писатель посетил его в Фернее. Веддерберн проявил большой интерес к этому делу и настаивал, чтобы Клайв предоставил материалы. Если бы план был осуществлен, мы не сомневаемся, что Вольтер создал бы книгу, содержащую много живого и живописного повествования, много справедливых и гуманных чувств, выраженных остро, много гротескных ошибок, много насмешек над библейской хронологией, много скандалов о католических миссионерах и много возвышенной теофилантропии, украденной из Нового Завета и вложенной в уста добродетельных и философствующих браминов.

Клайв теперь был в безопасности, наслаждаясь своим состоянием и почестями. Его окружали преданные друзья и родственники; и он еще не миновал поры энергичной физической и умственной деятельности. Но тучи давно сгущались над его разумом и теперь опустились на него густой тьмой. С ранней юности он был подвержен приступам той странной меланхолии, «которая чрезмерно радуется и ликует, когда находит могилу». Будучи еще писарем в Мадрасе, он дважды пытался покончить с собой. Дела и процветание оказали благотворное влияние на его дух. В Индии, пока он был занят великими делами, в Англии, пока богатство и положение еще имели прелесть новизны, он боролся со своей врожденной тоской. Но теперь ему нечего было делать и нечего было желать. Его деятельный дух в бездеятельной ситуации увядал и чах, как растение в неподходящем климате. Злоба, с которой его преследовали враги, унижение, с которым с ним обращался комитет, порицание, пусть и мягкое, которое вынесла Палата общин, знание того, что большая часть его соотечественников считает его жестоким и вероломным тираном, — все это способствовало его раздражению и подавленности. Тем временем его характер испытывался острыми физическими страданиями. За время долгого пребывания в тропическом климате он приобрел несколько болезненных недугов. Чтобы облегчить их, он прибег к помощи опиума; и постепенно стал рабом этого коварного союзника. До последнего, однако, его гений временами вспыхивал сквозь мрак. Говорили, что он иногда, просидев молча и оцепенело несколько часов, пробуждался для обсуждения какого-нибудь важного вопроса, проявлял во всей полноте все таланты солдата и государственного деятеля, а затем снова погружался в свой меланхолический покой.

Споры с Америкой стали теперь настолько серьезными, что обращение к мечу казалось неизбежным; и министры желали воспользоваться услугами Клайва. Если бы он оставался тем, кем был, когда снял осаду Патны и уничтожил голландскую армию и флот в устье Ганга, не исключено, что сопротивление колонистов было бы подавлено и неизбежное отделение было бы отложено на несколько лет. Но было слишком поздно. Его сильный ум быстро угасал под гнетом многих видов страданий. Двадцать второго ноября 1774 года он умер от собственной руки. Ему только что исполнилось сорок девять лет.

В ужасном конце столь большого процветания и славы вульгарная толпа видела лишь подтверждение всех своих предрассудков; и некоторые люди истинного благочестия и гения настолько забыли максимы религии и философии, что уверенно приписывали печальное событие справедливому возмездию Бога и ужасам нечистой совести. С совсем другими чувствами мы созерцаем зрелище великого ума, погубленного усталостью от пресыщения, муками уязвленной чести, роковыми болезнями и еще более роковыми средствами.

Клайв совершил великие ошибки; и мы не пытались их скрыть. Но его ошибки, если взвесить их против его заслуг и рассмотреть в связи с его искушениями, не кажутся нам лишающими его права на почетное место в оценке потомства.

С его первого визита в Индию начинается слава английского оружия на Востоке. До его появления его соотечественников презирали как простых торгашей, в то время как французов почитали как народ, созданный для побед и командования. Его храбрость и способности разрушили это очарование. С обороны Аркота начинается та длинная серия восточных триумфов, которая завершается падением Газни. Нельзя забывать и о том, что ему было всего двадцать пять лет, когда он доказал, что созрел для военного командования. Это редкое, если не единственное в своем роде отличие. Правда, Александр, Конде и Карл XII одержали великие победы в еще более раннем возрасте, но эти принцы были окружены опытными генералами выдающегося мастерства, чьим советам следует приписывать победы при Гранике, Рокруа и Нарве. Клайв, неопытный юноша, все же имел больше опыта, чем любой из тех, кто служил под его началом. Ему пришлось формировать себя, формировать своих офицеров и формировать свою армию. Единственным человеком, насколько мы помним, кто в столь же раннем возрасте дал равные доказательства талантов к войне, был Наполеон Бонапарт.

Со второго визита Клайва в Индию начинается политическое преобладание англичан в этой стране. Его ловкость и решительность реализовали в течение нескольких месяцев больше, чем все те великолепные видения, которые проплывали перед воображением Дюпле. Такой объем возделанной территории, такая сумма доходов, такое множество подданных никогда не были присоединены к владениям Рима самым успешным проконсулом. И никогда такие богатые трофеи не проносились под триумфальными арками, вниз по Священной дороге и через переполненный Форум, к порогу Тарпейского Юпитера. Слава тех, кто покорил Антиоха и Тиграна, меркнет по сравнению с блеском подвигов, которые совершил молодой английский авантюрист во главе армии, не равной по численности и половине римского легиона.

С третьего визита Клайва в Индию начинается чистота управления нашей восточной империей. Когда он высадился в Калькутте в 1765 году, Бенгалия рассматривалась как место, куда англичан посылали только для того, чтобы разбогатеть любыми средствами в кратчайшие сроки. Он первым начал бесстрашную и беспощадную войну с этой гигантской системой угнетения, вымогательства и коррупции. В этой войне он мужественно поставил на кон свой покой, свою славу и свое блестящее состояние. То же чувство справедливости, которое запрещает нам скрывать или оправдывать ошибки его ранних дней, заставляет нас признать, что эти ошибки были благородно исправлены. Если упрек Компании и ее служащим был снят, если в Индии ярмо чужеземных господ, в других местах — самое тяжелое из всех ярм, оказалось легче, чем у любой местной династии, если на смену той банде государственных грабителей, которая некогда сеяла ужас по всей равнине Бенгалии, пришел корпус чиновников, отличающихся не столько способностями и усердием, сколько честностью, бескорыстием и общественным духом, если мы теперь видим таких людей, как Манро, Эльфинстон и Меткалф, которые после командования победоносными армиями, после возведения и свержения королей возвращаются, гордясь своей почетной бедностью, из страны, которая когда-то сулила каждому алчному фактору надежду на безграничное богатство, — то эта заслуга в немалой степени принадлежит Клайву. Его имя стоит высоко в списке завоевателей. Но оно находится в лучшем списке, в списке тех, кто сделал и выстрадал многое для счастья человечества. Воину история отведет место в одном ряду с Лукуллом и Траяном. И она не откажет реформатору в доле того почтения, с которым Франция хранит память о Тюрго и с которым последние поколения индусов будут созерцать статую лорда Уильяма Бентинка.

УОРРЕН ХАСТИНГС

(Октябрь 1841 г.) Мемуары о жизни Уоррена Гастингса, первого генерал-губернатора Бенгалии. Составлено по подлинным документам преподобным Г. Р. Глигом, магистром искусств. 3 тома, 8-я доля листа. Лондон: 1841.

Мы склонны думать, что лучше всего удовлетворим желания наших читателей, если вместо детального изучения этой книги попытаемся изложить, пусть и в спешке и несовершенно, наш собственный взгляд на жизнь и характер мистера Гастингса. Наше чувство к нему — не совсем то, что было у Палаты общин, которая подвергла его импичменту в 1787 году; и не то, что было у Палаты общин, которая обнажила головы и встала, чтобы принять его в 1813 году. Он обладал великими качествами и оказал великие услуги Государству. Но представлять его человеком безупречной добродетели — значит делать его смешным; и из уважения к его памяти, если не из других чувств, его друзьям следовало бы не поощрять такую лесть. Мы верим, что, если бы он был жив сейчас, у него хватило бы суждения и величия ума, чтобы пожелать, чтобы его показали таким, каким он был. Он должен был знать, что на его славе были темные пятна. Он мог также с гордостью чувствовать, что блеск его славы выдержит многие пятна. Он хотел бы, чтобы потомство имело его портрет, пусть и нелестный, а не мазню, одновременно безвкусную и неестественную, не похожую ни на него, ни на кого другого. «Пиши меня таким, какой я есть», — сказал Оливер Кромвель, позируя молодому Лели. «Если ты уберешь шрамы и морщины, я не заплачу тебе ни шиллинга». Даже в такой мелочи великий Протектор проявил и здравый смысл, и великодушие. Он не хотел, чтобы все характерное в его лице было потеряно в тщетной попытке придать ему правильные черты и гладкие цветущие щеки кудрявых миньонов Якова I. Он был доволен тем, что его лицо предстанет отмеченным всеми изъянами, которые наложили на него время, война, бессонные ночи, тревога, возможно, раскаяние; но с доблестью, политикой, властью и заботой об обществе, написанными во всех его благородных чертах. Если бы поистине великие люди знали свою выгоду, именно так они хотели бы, чтобы их умы были запечатлены.

Уоррен Гастингс происходил из древнего и прославленного рода. Утверждалось, что его родословную можно проследить до великого датского морского конунга, чьи паруса долгое время были ужасом обоих берегов Ла-Манша и который после многих ожесточенных и сомнительных сражений наконец уступил доблести и гению Альфреда. Но несомненный блеск рода Гастингсов не нуждается в иллюстрациях из басен. Одна ветвь этого рода носила в XIV веке корону Пемброка. Из другой ветви вышел знаменитый Чемберлен, верный приверженец Белой розы, чья судьба послужила столь яркой темой как для поэтов, так и для историков. Его семья получила от Тюдоров титул графа Хантингдона, который после долгого лишения был возвращен в наше время чередой событий, едва ли имеющих параллели в романах.

Лорды поместья Дейлсфорд в Вустершире претендовали на то, чтобы считаться главами этого выдающегося семейства. Основной ствол, правда, процветал меньше, чем некоторые из молодых побегов. Но семья Дейлсфорд, хотя и не была титулованной, была богатой и высоко ценимой, пока около двухсот лет назад не была поглощена великим разорением гражданской войны. Гастингс того времени был ревностным кавалером. Он собрал деньги на своих землях, отправил свою серебряную посуду на монетный двор в Оксфорде, присоединился к королевской армии и, потратив половину своего имущества на дело короля Карла, был рад выкупить себя, передав большую часть оставшейся половины спикеру Ленталу. Старая усадьба в Дейлсфорде все еще оставалась в семье; но содержать ее было уже невозможно: и в следующем поколении она была продана лондонскому купцу.

До того как произошла эта передача, последний Гастингс из Дейлсфорда представил своего второго сына к приходу в том округе, где находилась древняя резиденция семьи. Доход от прихода был невелик; и положение бедного священника после продажи поместья было плачевным. Он постоянно был вовлечен в судебные тяжбы о десятине с новым лордом поместья и в конце концов был полностью разорен. Его старший сын, Говард, благовоспитанный молодой человек, получил место в таможне. Второй сын, Пинастон, праздный никчемный мальчик, женился, не достигнув шестнадцати лет, потерял жену через два года и умер в Вест-Индии, оставив на попечение своего несчастного отца маленького сироту, которому суждено было пережить странные и памятные превратности судьбы.