«Критические и исторические эссе — Том 1»

Ничто в истории или художественной литературе, даже история, которую Уголино рассказал в море вечного льда, после того как вытер окровавленные губы о скальп своего убийцы, не приближается к тем ужасам, о которых поведали немногие выжившие той ночью. Они молили о пощаде. Они пытались выломать дверь. Холвелл, который даже в этой крайности сохранил некоторое присутствие духа, предлагал тюремщикам крупные взятки. Но ответ был таков: ничего нельзя сделать без приказа наваба, наваб спит, и он рассердится, если кто-нибудь его разбудит. Тогда заключенные обезумели от отчаяния. Они топтали друг друга, дрались за места у окон, боролись за жалкие капли воды, которыми жестокое милосердие убийц издевалось над их муками, бредили, молились, богохульствовали, умоляли стражу стрелять в них. Тюремщики тем временем подносили огни к решеткам и кричали от смеха, глядя на неистовую борьбу своих жертв. Наконец шум затих, сменившись тихими хрипами и стонами. Забрезжил рассвет. Наваб проспался после кутежа и позволил открыть дверь. Но прошло немало времени, прежде чем солдаты смогли проложить путь к выжившим, нагромождая по обе стороны кучи трупов, над которыми палящий климат уже начал вершить свое отвратительное дело. Когда наконец проход был расчищен, двадцать три жуткие фигуры, которых не узнали бы даже их собственные матери, одна за другой выбрались из этого склепа. Немедленно была вырыта яма. Мертвые тела, числом сто двадцать три, были свалены в нее без разбора и засыпаны.

Но эти события — о которых даже спустя восемьдесят с лишним лет невозможно рассказывать или читать без содрогания — не пробудили ни раскаяния, ни жалости в груди дикого наваба. Он не подверг убийц никакому наказанию. Он не проявил никакой снисходительности к выжившим. Некоторых из них, правда, с которых нечего было взять, отпустили; но те, от кого, как предполагалось, можно было что-то вытянуть, подверглись чудовищным мучениям. Холвелл, неспособный ходить, был доставлен к тирану, который упрекал его, угрожал ему и отправил вглубь страны в кандалах вместе с другими джентльменами, подозреваемыми в том, что они знают больше, чем хотят рассказать о сокровищах Компании. Эти люди, все еще согбенные под тяжестью пережитых страданий, были помещены в жалкие лачуги и получали лишь зерно и воду, пока наконец заступничество родственниц наваба не добилось их освобождения. Одна англичанка пережила ту ночь. Ее поместили в гарем принца в Муршидабаде.

Сурадж-уд-Даула тем временем отправил письма своему номинальному государю в Дели, описывая недавнее завоевание в самых напыщенных выражениях. Он разместил гарнизон в форте Уильям, запретил англичанам жить в окрестностях и распорядился, чтобы в память о его великих деяниях Калькутта отныне называлась Алинагор, то есть Порт Божий.

В августе известие о падении Калькутты достигло Мадраса и вызвало яростное и горькое негодование. Все поселение взывало к отмщению. В течение сорока восьми часов после получения известия было решено отправить экспедицию к реке Хугли и поставить Клайва во главе сухопутных сил. Военно-морской флот находился под командованием адмирала Уотсона. Девятьсот английских пехотинцев, прекрасных солдат, полных духа, и полторы тысячи сипаев составили армию, которая отплыла, чтобы наказать принца, имевшего больше подданных, чем Людовик XV или императрица Мария Терезия. В октябре экспедиция вышла в море, но ей пришлось пробиваться против встречных ветров, и она достигла Бенгалии лишь в декабре.

Наваб предавался праздности в Муршидабаде, пребывая в иллюзии безопасности. Он был настолько глубоко невежествен в отношении положения дел в других странах, что часто говаривал, будто во всей Европе нет и десяти тысяч человек; ему и в голову не приходило, что англичане осмелятся вторгнуться в его владения. Но, хотя его не тревожил страх перед их военной мощью, он начал сильно скучать по ним. Его доходы упали, и министрам удалось внушить ему, что правителю порой выгоднее защищать торговцев, позволяя им открыто наслаждаться своими доходами, нежели подвергать их пыткам ради обнаружения спрятанных сундуков с золотом и драгоценностями. Он был уже готов позволить Компании возобновить торговые операции в своей стране, когда получил известие, что английская эскадра находится в Хугли. Он немедленно приказал всем своим войскам собраться в Муршидабаде и двинулся к Калькутте.

Клайв начал операции с присущей ему энергией. Он взял Будж-Будж, разгромил гарнизон форта Уильям, отбил Калькутту, взял штурмом и разграбил Хугли. Наваб, уже склонный к некоторым уступкам англичанам, укрепился в своем миролюбивом настрое этими доказательствами их силы и духа. Соответственно, он выступил с предложениями к главам вторгшейся эскадры и предложил вернуть факторию и выплатить компенсацию тем, кого он ограбил.

Профессией Клайва была война, и он чувствовал, что в соглашении с Сурадж-уд-Даулой есть нечто предосудительное. Но его власть была ограничена. Комитет, состоявший главным образом из служащих Компании, бежавших из Калькутты, осуществлял основное руководство делами; эти люди жаждали вернуться на свои посты и получить компенсацию за свои потери. Правительство Мадраса, извещенное о начале войны в Европе и опасавшееся нападения французов, стало настаивать на возвращении эскадры. Обещания наваба были щедрыми, шансы на успех в сражении — сомнительными; и Клайв согласился на переговоры, хотя и выразил сожаление, что все завершается не столь славным образом, как ему хотелось бы.

С этих переговоров начинается новая глава в жизни Клайва. До сих пор он был лишь солдатом, с выдающимися способностями и доблестью претворявшим в жизнь планы других. Отныне его следует рассматривать прежде всего как государственного деятеля, а его военные маневры — как подчиненные его политическим замыслам. То, что в своем новом качестве он проявил большие способности и добился большого успеха, несомненно. Но также несомненно и то, что сделки, в которых он теперь начал принимать участие, оставили пятно на его моральном облике.

Мы никоим образом не можем согласиться с сэром Джоном Малкольмом, который упорно решил видеть в поведении своего героя лишь честь и честность. Но мы в такой же мере не можем согласиться и с мистером Миллем, который зашел так далеко, что назвал Клайва человеком, «для которого обман, когда он соответствовал его целям, никогда не стоил ни малейших угрызений совести». Клайв кажется нам по своей натуре полной противоположностью мошенника: смелым до безрассудства, искренним до нескромности, сердечным в дружбе, открытым во вражде. Ни в его частной жизни, ни в тех частях его общественной деятельности, где ему приходилось иметь дело со своими соотечественниками, мы не находим никаких признаков склонности к хитрости. Напротив, во всех спорах, в которых он участвовал как англичанин против англичан, от кулачных боев в школе до тех бурных перепалок в Ост-Индской компании и в парламенте, среди которых прошли его поздние годы, даже его недостатки были недостатками высокого и великодушного духа. Истина, по-видимому, заключалась в том, что он рассматривал восточную политику как игру, в которой нет ничего нечестного. Он знал, что моральные нормы среди туземцев Индии сильно отличаются от тех, что установлены в Англии. Он знал, что ему приходится иметь дело с людьми, лишенными того, что в Европе называют честью, с людьми, которые без колебаний дадут любое обещание и без стыда нарушат любое обещание, с людьми, которые будут без зазрения совести использовать коррупцию, лжесвидетельство и подлог для достижения своих целей. Его письма показывают, что огромная разница между азиатской и европейской моралью постоянно занимала его мысли. Он, по нашему мнению, ошибочно полагал, что не сможет ничего добиться против таких противников, если будет довольствоваться соблюдением обязательств, от которых они были свободны, если будет продолжать говорить правду, не слыша ее в ответ, если будет выполнять, к собственному ущербу, все свои обязательства перед союзниками, которые никогда не соблюдали обязательств, если они не приносили им выгоды. Соответственно, этот человек, в других отношениях бывший благородным английским джентльменом и солдатом, как только сталкивался с индийским интриганом, сам становился индийским интриганом и без колебаний опускался до лжи, лицемерных ласк, подмены документов и подделки подписей.

Переговоры между англичанами и навабом велись главным образом двумя агентами: мистером Уоттсом, служащим Компании, и бенгальцем по имени Омичанд. Этот Омичанд был одним из богатейших туземных купцов, проживавших в Калькутте, и понес огромные убытки в результате похода наваба на этот город. В ходе своих коммерческих операций он много общался с англичанами и был особенно квалифицирован для того, чтобы служить посредником в общении между ними и туземным двором. Он обладал большим влиянием среди своего народа и в значительной мере владел индусскими талантами — быстрой наблюдательностью, тактом, ловкостью, настойчивостью, — а также индусскими пороками: раболепием, алчностью и коварством.

Наваб вел себя со всей вероломностью индийского государственного деятеля и со всей легкомысленностью юноши, чей ум был ослаблен властью и потаканием своим прихотям. Он обещал, отрекался, колебался, уклонялся. Одно время он угрожающе продвигался со своей армией к Калькутте, но, увидев решительный отпор, который оказали англичане, в тревоге отступал и соглашался заключить с ними мир на их условиях. Едва договор был заключен, как он строил новые козни против них. Он интриговал с французскими властями в Чандернагоре. Он приглашал Бюсси двинуться из Декана к Хугли и изгнать англичан из Бенгалии. Все это было хорошо известно Клайву и Уотсону. Соответственно, они решили нанести решительный удар и атаковать Чандернагор, прежде чем тамошние силы смогут быть усилены новыми прибытиями — либо с юга Индии, либо из Европы. Уотсон руководил экспедицией с воды, Клайв — с суши. Успех объединенных действий был быстрым и полным. Форт, гарнизон, артиллерия, военные склады — все попало в руки англичан. Среди пленных было около пятисот европейских солдат.

Наваб боялся и ненавидел англичан, даже когда еще мог противопоставить им их французских соперников. Французы теперь были побеждены, и он начал относиться к англичанам с еще большим страхом и еще большей ненавистью. Его слабый и беспринципный ум колебался между раболепием и дерзостью. В один день он отправил в Калькутту крупную сумму в качестве части компенсации за совершенные им злодеяния. На следующий день он послал подарок в виде драгоценностей Бюсси, призывая этого выдающегося офицера поспешить на защиту Бенгалии «против Клайва, дерзкого в войне, на которого, — говорит Его Высочество, — да падут все несчастья». Он приказал своей армии выступить против англичан. Он отменил свои приказы. Он разорвал письма Клайва. Затем он отправил ответы в самых цветистых выражениях комплиментов. Он приказал Уоттсу удалиться с глаз долой и пригрозил посадить его на кол. Он снова послал за Уоттсом и попросил прощения за оскорбление. Тем временем его жалкое управление, его глупость, его распутные манеры и любовь к самой низкопробной компании вызывали отвращение у всех слоев его подданных: солдат, торговцев, гражданских чиновников, гордых и тщеславных магометан, робких, податливых и скупых индусов. Против него была сформирована грозная конфедерация, в которую вошли Ройдуллуб, министр финансов, Мир Джафар, главный военачальник, и Джаггет Сет, богатейший банкир Индии. Заговор был доверен английским агентам, и была установлена связь между недовольными в Муршидабаде и комитетом в Калькутте.

В комитете было много колебаний, но голос Клайва был отдан в пользу заговорщиков, и его энергия и твердость подавили всякое сопротивление. Было решено, что англичане окажут свою мощную помощь в низложении Сурадж-уд-Даулы и возведении Мир Джафара на престол Бенгалии. Взамен Мир Джафар обещал щедрую компенсацию Компании и ее служащим, а также щедрое вознаграждение армии, флоту и комитету. Гнусные пороки Сурадж-уд-Даулы, злодеяния, которые англичане претерпели от него, опасности, которым подвергалась бы наша торговля, если бы он продолжал править, кажутся нам вполне оправдывающими решение о его низложении. Но ничто не может оправдать притворство, до которого опустился Клайв. Он писал Сурадж-уд-Дауле в выражениях столь нежных, что они на время усыпили бдительность этого слабого принца. Тот же курьер, который доставил это «успокоительное письмо», как называет его Клайв, навабу, привез мистеру Уоттсу письмо следующего содержания: «Скажи Мир Джафару, чтобы он ничего не боялся. Я присоединюсь к нему с пятью тысячами человек, которые никогда не поворачивали спину. Уверь его, что я буду маршировать день и ночь ему на помощь и буду стоять рядом с ним, пока у меня останется хоть один человек».

Невозможно было, чтобы заговор, имевший так много ответвлений, долго оставался полностью скрытым. До ушей наваба дошло достаточно, чтобы пробудить его подозрения. Но его вскоре успокоили вымыслы и уловки, которые изобретательный гений Омичанда выдавал с чудесной готовностью. Все шло хорошо; заговор был почти созрел, когда Клайв узнал, что Омичанд, вероятно, ведет двойную игру. Хитрому бенгальцу была обещана щедрая компенсация за все, что он потерял в Калькутте. Но этого ему было мало. Его услуги были велики. Он держал в руках нити всей интриги. Одним словом, прошептанным на ухо Сурадж-уд-Дауле, он мог разрушить все, что сделал. Жизни Уоттса, Мир Джафара, всех заговорщиков были в его руках; и он решил воспользоваться своим положением и поставить свои условия. Он потребовал триста тысяч фунтов стерлингов в качестве цены за свое молчание и свою помощь. Комитет, возмущенный предательством и потрясенный опасностью, не знал, что предпринять. Но Клайв оказался сильнее Омичанда в его же собственных искусствах. Этот человек, сказал он, — негодяй. Любая уловка, которая сорвет такое мошенничество, оправдана. Лучшим выходом будет пообещать то, что просят. Омичанд вскоре окажется в их власти; и тогда они смогут наказать его, лишив не только взятки, которую он сейчас требует, но и компенсации, которую должны были получить все остальные пострадавшие в Калькутте.

Его совет был принят. Но как обмануть осторожного и проницательного индуса? Он потребовал, чтобы пункт, касающийся его претензий, был включен в договор между Мир Джафаром и англичанами, и он не успокоился бы, пока не увидел бы его собственными глазами. У Клайва было готово средство. Были составлены два договора: один на белой бумаге, другой на красной; первый — настоящий, второй — фиктивный. В первом имя Омичанда не упоминалось; второй, который должны были показать ему, содержал условие в его пользу.

Но возникло другое затруднение. Адмирал Уотсон испытывал сомнения по поводу подписания красного договора. Бдительность и проницательность Омичанда были таковы, что отсутствие столь важного имени, вероятно, пробудило бы его подозрения. Но Клайв не был человеком, который делает что-либо наполовину. Мы почти краснеем, записывая это. Он подделал подпись адмирала Уотсона.

Все было готово к действию. Мистер Уоттс тайно бежал из Муршидабада. Клайв привел свои войска в движение и написал навабу в тоне, сильно отличавшемся от его предыдущих писем. Он изложил все обиды, которые претерпели британцы, предложил передать спорные вопросы на арбитраж Мир Джафара и заключил сообщением, что, поскольку вот-вот начнутся дожди, он и его люди окажут честь Его Высочеству, ожидая ответа.

Сурадж-уд-Даула немедленно собрал все свои силы и выступил навстречу англичанам. Было условлено, что Мир Джафар отделится от наваба и перейдет со своим подразделением к Клайву. Но по мере приближения решающего момента страхи заговорщика пересилили его амбиции. Клайв продвинулся к Кассимбазару; наваб расположился с могучим войском в нескольких милях от Плесси; а Мир Джафар все медлил с выполнением своих обязательств и давал уклончивые ответы на настойчивые увещевания английского генерала.

Клайв находился в мучительно тревожном положении. Он не мог питать никакого доверия к искренности или мужеству своего союзника; и, какое бы доверие он ни питал к своим собственным военным талантам, а также к доблести и дисциплине своих войск, было нелегким делом вступить в бой с армией, в двадцать раз превосходящей его собственную. Перед ним лежала река, через которую было легко продвинуться, но через которую, если дела пойдут плохо, никто из его маленького отряда никогда не вернется. В этом случае, в первый и в последний раз, его бесстрашный дух на несколько часов дрогнул перед страшной ответственностью принятия решения. Он созвал военный совет. Большинство высказалось против сражения; и Клайв заявил о своем согласии с большинством. Много позже он говорил, что созывал лишь один военный совет, и что если бы он последовал совету того совета, британцы никогда не стали бы хозяевами Бенгалии. Но едва собрание закончилось, как он снова стал самим собой. Он уединился в тени деревьев и провел там около часа в раздумьях. Он вернулся, решив поставить все на карту, и отдал приказ, чтобы все было готово к переправе через реку на следующее утро.

Река была форсирована; и в конце утомительного дня марша, уже долго после заката, армия расположилась лагерем в манговой роще близ Плесси, в миле от врага. Клайв не мог уснуть; всю ночь он слышал звуки барабанов и цимбал из огромного лагеря наваба. Неудивительно, что даже его твердое сердце время от времени падало, когда он размышлял, против каких сил и за какой приз ему предстоит сражаться через несколько часов.

Не был более спокойным и отдых Сурадж-уд-Даулы. Его ум, одновременно слабый и бурный, был раздираем дикими и ужасными предчувствиями. Потрясенный величием и близостью кризиса, не доверяя своим капитанам, страшась каждого, кто приближался к нему, боясь остаться в одиночестве, он мрачно сидел в своем шатре, преследуемый, как сказал бы греческий поэт, фуриями тех, кто проклял его своим последним вздохом в «Черной дыре».

Забрезжил рассвет — день, который должен был решить судьбу Индии. На восходе солнца армия наваба, хлынув через многие проходы лагеря, начала движение к роще, где расположились англичане. Сорок тысяч пехотинцев, вооруженных ружьями, пиками, мечами, луками и стрелами, покрыли равнину. Их сопровождали пятьдесят орудий самого крупного калибра, каждое из которых тянула длинная упряжка белых волов, а сзади подталкивал слон. Некоторые орудия меньшего калибра под руководством нескольких французских наемников были, пожалуй, более грозными. Кавалерия насчитывала пятнадцать тысяч человек, набранных не из изнеженного населения Бенгалии, а из более смелой расы, населяющей северные провинции; и наметанный глаз Клайва мог заметить, что и люди, и лошади были мощнее, чем в Карнатаке. Силы, которые он должен был противопоставить этому великому множеству, состояли всего из трех тысяч человек. Но из них почти тысяча были англичанами; и всеми командовали английские офицеры, и все были обучены английской дисциплине. Выделялись в рядах маленькой армии люди 39-го полка, который до сих пор несет на своих знаменах, среди многих почетных дополнений, завоеванных под командованием Веллингтона в Испании и Гаскони, имя Плесси и гордый девиз: «Primus in Indis».

Битва началась с канонады, в которой артиллерия наваба почти не имела успеха, в то время как немногие полевые орудия англичан произвели большой эффект. Несколько самых выдающихся офицеров на службе Сурадж-уд-Даулы пали. Беспорядок начал распространяться в его рядах. Его собственный ужас возрастал с каждой минутой. Один из заговорщиков настаивал на целесообразности отступления. Коварный совет, согласуясь с тем, что подсказывали его собственные страхи, был охотно принят. Он приказал своей армии отступить, и этот приказ решил его судьбу. Клайв уловил момент и приказал своим войскам наступать. Смятение и упадок духа охватили множество, которое отступило перед натиском дисциплинированной доблести. Ни одна толпа, атакованная регулярными солдатами, не была разгромлена более полно. Маленький отряд французов, который единственный осмелился противостоять англичанам, был сметен потоком беглецов. Через час силы Сурадж-уд-Даулы были рассеяны, чтобы никогда больше не собраться. Лишь пятьсот побежденных были убиты. Но их лагерь, их пушки, их обоз, бесчисленные повозки, бесчисленный скот остались во власти завоевателей. Потеряв двадцать двух убитыми и пятьдесят ранеными, Клайв рассеял армию из почти шестидесяти тысяч человек и покорил империю, большую и более населенную, чем Великобритания.

Мир Джафар не оказал никакой помощи англичанам во время боя. Но как только он увидел, что судьба дня решена, он отвел свое подразделение армии и, когда битва закончилась, послал поздравления своему союзнику. На следующее утро он прибыл в английский лагерь, не без беспокойства ожидая приема, который его там ждал. Он проявил явные признаки тревоги, когда караул был выстроен, чтобы встретить его с почестями, подобающими его рангу. Но его опасения были быстро развеяны. Клайв вышел навстречу ему, обнял его, приветствовал как наваба трех великих провинций Бенгалии, Бихара и Ориссы, милостиво выслушал его извинения и посоветовал без промедления выступить в Муршидабад.

Сурадж-уд-Даула бежал с поля битвы со всей скоростью, на которую был способен быстрый верблюд, и прибыл в Муршидабад менее чем через двадцать четыре часа. Там он созвал своих советников. Мудрейшие советовали ему отдаться в руки англичан, от которых ему нечего было опасаться, кроме низложения и заключения. Но он приписал это предложение предательству. Другие убеждали его снова испытать удачу в войне. Он одобрил этот совет и отдал соответствующие приказы. Но ему не хватило духа придерживаться даже в течение одного дня мужественного решения. Он узнал, что Мир Джафар прибыл, и его страхи стали невыносимыми. Переодевшись в простую одежду, со шкатулкой драгоценностей в руках, он ночью спустился из окна своего дворца и, сопровождаемый лишь двумя слугами, отправился по реке в Патну.

Через несколько дней Клайв прибыл в Муршидабад в сопровождении двухсот английских солдат и трехсот сипаев. Для его проживания был отведен дворец, окруженный садом, настолько просторным, что все сопровождавшие его войска могли удобно разместиться в нем лагерем. Церемония интронизации Мир Джафара была немедленно совершена. Клайв подвел нового наваба к почетному месту, усадил его на него, преподнес ему, по неизменному обычаю Востока, подношение из золота, а затем, повернувшись к туземцам, заполнившим зал, поздравил их с удачей, которая избавила их от тирана. Он был вынужден в этом случае воспользоваться услугами переводчика; ибо примечательно, что, как бы долго он ни жил в Индии, как бы близко ни был знаком с индийской политикой и индийским характером, и как бы ни обожали его индийские солдаты, он так и не научился выражать свои мысли свободно ни на одном индийском языке. Говорят, что ему действительно иногда приходилось использовать в общении с туземцами Индии те крохи португальского, которые он приобрел еще мальчиком в Бразилии.

Нового государя теперь призвали выполнить обязательства, которые он взял на себя перед своими союзниками. В доме Джаггет Сета, великого банкира, была проведена конференция с целью принятия необходимых мер. Омичанд пришел туда, будучи полностью уверенным, что находится в большой милости у Клайва, который, с притворством, превосходящим даже притворство Бенгалии, до того дня относился к нему с неизменной добротой. Белый договор был представлен и прочитан. Клайв затем повернулся к мистеру Скрафтону, одному из служащих Компании, и сказал по-английски: «Теперь пора разочаровать Омичанда». «Омичанд, — сказал мистер Скрафтон на хиндустани, — красный договор — это обман, ты ничего не получишь». Омичанд без чувств упал на руки своих слуг. Он пришел в себя, но его разум был непоправимо разрушен. Клайв, который, хотя и мало терзался угрызениями совести в своих сделках с индийскими политиками, не был бесчеловечным, по-видимому, был тронут. Он увидел Омичанда несколько дней спустя, поговорил с ним по-доброму, посоветовал ему совершить паломничество к одному из великих храмов Индии в надежде, что смена обстановки может восстановить его здоровье, и был даже склонен, несмотря на все произошедшее, снова использовать его на государственной службе. Но с момента того внезапного потрясения несчастный человек постепенно погрузился в идиотизм. Тот, кто раньше отличался силой ума и простотой привычек, теперь растрачивал остатки своего состояния на детские безделушки и любил выставлять себя напоказ, одетый в богатые одежды и увешанный драгоценными камнями. В этом жалком состоянии он прозябал несколько месяцев, а затем умер.

Мы не сочли бы необходимым предлагать какие-либо замечания с целью направить суждение наших читателей в отношении этой сделки, если бы сэр Джон Малкольм не взялся защищать ее во всех ее частях. Он сожалеет, конечно, что было необходимо использовать средства, столь подверженные злоупотреблениям, как подлог; но он не признает, что какая-либо вина ложится на тех, кто обманул обманщика. Он считает, что англичане не были обязаны хранить верность тому, кто не хранил верности им, и что если бы они выполнили свои обязательства перед хитрым бенгальцем, столь яркий пример успешной измены породил бы толпу подражателей. Теперь мы не будем обсуждать этот вопрос на каких-либо жестких принципах морали. Действительно, это совершенно излишне, ибо, рассматривая вопрос как вопрос целесообразности в самом низком смысле этого слова и не используя никаких аргументов, кроме тех, что мог бы использовать Макиавелли в своих беседах с Борджиа, мы убеждены, что Клайв был полностью неправ и что он совершил не просто преступление, а грубую ошибку. То, что честность — лучшая политика, — это максима, которую мы твердо считаем в целом верной, даже в отношении временных интересов отдельных лиц; но в отношении обществ это правило подлежит еще меньшим исключениям, и по той причине, что жизнь обществ длиннее жизни индивидов. Можно назвать людей, которые обязаны своим большим мирским процветанием нарушениям частной верности; но мы сомневаемся, можно ли назвать государство, которое в целом выиграло бы от нарушения общественной верности. Вся история Британской Индии является иллюстрацией великой истины, что неразумно противопоставлять вероломство вероломству и что самое эффективное оружие, с помощью которого люди могут противостоять лжи, — это правда. В течение долгого ряда лет английские правители Индии, окруженные союзниками и врагами, которых не могли связать никакие обязательства, в целом действовали с искренностью и прямотой; и события доказали, что искренность и прямота — это мудрость. Английская доблесть и английский интеллект сделали меньше для расширения и сохранения нашей восточной империи, чем английская правдивость. Все, что мы могли бы получить, подражая уловкам, уклонениям, вымыслам, лжесвидетельствам, которые применялись против нас, — ничто по сравнению с тем, что мы получили, будучи единственной державой в Индии, на чье слово можно положиться. Никакая клятва, которую может придумать суеверие, никакой заложник, каким бы ценным он ни был, не внушает и сотой доли той уверенности, которую вызывает «да, да» и «нет, нет» британского посланника. Никакая крепость, какой бы сильной она ни была по искусству или природе, не дает своим обитателям такой безопасности, какой пользуется вождь, который, проходя через территории могущественных и смертельных врагов, вооружен британской гарантией. Могущественнейшие принцы Востока едва ли могут, предлагая огромные проценты, извлечь хоть какую-то часть богатства, скрытого под очагами их подданных. Британское правительство предлагает немногим более четырех процентов, и алчность спешит извлечь десятки миллионов рупий из своих самых тайных хранилищ. Враждебный монарх может обещать горы золота нашим сипаям при условии, что они дезертируют со знамени Компании. Компания обещает лишь умеренную пенсию после долгой службы. Но каждый сипай знает, что обещание Компании будет выполнено; он знает, что если он проживет сто лет, его рис и соль будут в такой же безопасности, как и жалованье генерал-губернатора; и он знает, что нет другого государства в Индии, которое, вопреки самым торжественным клятвам, не позволило бы ему умереть от голода в канаве, как только он перестал бы быть полезным. Самое большое преимущество, которым может обладать правительство, — это быть единственным заслуживающим доверия правительством среди правительств, которым никто не может доверять. Этим преимуществом мы пользуемся в Азии. Если бы мы действовали в течение последних двух поколений на принципах, которые сэр Джон Малкольм, по-видимому, считал здравыми, если бы мы так же часто, как нам приходилось иметь дело с людьми вроде Омичанда, отвечали ложью, подлогом и нарушением верности, по их образцу, то мы твердо верим, что никакое мужество или способности не смогли бы удержать нашу империю.

Сэр Джон Малкольм признает, что нарушение верности Клайвом могло быть оправдано только самой крайней необходимостью. Поскольку мы считаем это нарушение верности не только ненужным, но и крайне нецелесообразным, нам вряд ли нужно говорить, что мы полностью осуждаем его.

Омичанд был не единственной жертвой революции. Сурадж-уд-Даула был схвачен через несколько дней после своего бегства и доставлен к Мир Джафару. Там он бросился на землю в конвульсиях страха и со слезами и громкими криками молил о милосердии, которого никогда не проявлял сам. Мир Джафар колебался; но его сын Миран, семнадцатилетний юноша, который по скудоумию и свирепости натуры очень напоминал несчастного пленника, был неумолим. Сурадж-уд-Даула был отведен в тайную комнату, куда вскоре были посланы служители смерти. В этом акте англичане не принимали никакого участия, и Мир Джафар настолько хорошо понимал их чувства, что счел необходимым извиниться перед ними за то, что отомстил им на их самом злобном враге.

Дождь богатств теперь обильно пролился на Компанию и ее служащих. Сумма в восемьсот тысяч фунтов стерлингов в чеканном серебре была отправлена вниз по реке из Муршидабада в форт Уильям. Флотилия, перевозившая это сокровище, состояла из более чем сотни лодок и совершила свое триумфальное путешествие с развевающимися флагами и играющей музыкой. Калькутта, которая несколько месяцев назад была опустошена, теперь процветала больше, чем когда-либо. Торговля оживилась; и признаки достатка появились в каждом английском доме. Что касается Клайва, то не было предела его приобретениям, кроме его собственной умеренности. Казна Бенгалии была открыта для него. Там были навалены, по обычаю индийских принцев, огромные массы монет, среди которых нередко можно было обнаружить флорины и византины, за которые, еще до того как какой-либо европейский корабль обогнул мыс Доброй Надежды, венецианцы покупали ткани и пряности Востока. Клайв ходил между грудами золота и серебра, увенчанными рубинами и бриллиантами, и был волен брать себе сколько угодно. Он принял от двухсот до трехсот тысяч фунтов.

Денежные сделки между Мир Джафаром и Клайвом были шестнадцать лет спустя осуждены общественным мнением и подвергнуты суровой критике в парламенте. Они яростно защищаются сэром Джоном Малкольмом. Обвинители победоносного генерала представляли его доходы как плату за коррупцию или как добычу, вырванную под дулом меча у беспомощного союзника. Биограф, с другой стороны, рассматривает эти крупные приобретения как свободные дары, почетные как для дарителя, так и для получателя, и сравнивает их с наградами, пожалованными иностранными державами Мальборо, Нельсону и Веллингтону. Всегда, говорит он, на Востоке было принято давать и получать подарки; и не было еще ни одного Акта парламента, прямо запрещающего английским чиновникам в Индии наживаться на этом азиатском обычае. Это рассуждение, признаемся, нас не совсем удовлетворяет. Мы не подозреваем Клайва в продаже интересов своих нанимателей или своей страны; но мы не можем оправдать его в том, что он сделал то, что, если и не было злом само по себе, все же служило дурным примером. Ничто не является более ясным, чем то, что генерал должен быть слугой своего собственного правительства, а не чьего-либо еще. Из этого следует, что любые награды, которые он получает за свои услуги, должны быть предоставлены либо его собственным правительством, либо с полного ведома и одобрения его собственного правительства. Это правило должно строго соблюдаться даже в отношении самой пустяковой безделушки, в отношении креста, медали или ярда цветной ленты. Но как может правительство хорошо обслуживаться, если те, кто командует его силами, вольны без его разрешения, без его ведома принимать княжеские состояния от его союзников? Праздно говорить, что тогда не было Акта парламента, запрещающего практику принятия подарков от азиатских государей. Мы обвиняем поведение Клайва не на основании Акта, который был принят позднее с целью предотвращения такого принятия подарков, а на основаниях, которые были действительны до принятия этого Акта, на основаниях общего права и здравого смысла. Нет Акта, о котором мы знаем, запрещающего министру иностранных дел находиться на жалованье у континентальных держав, но это не делает менее истинным то, что министр, который получал бы тайную пенсию от Франции, грубо нарушил бы свой долг и заслуживал бы сурового наказания. Сэр Джон Малкольм сравнивает поведение Клайва с поведением герцога Веллингтона. Предположим — и мы просим прощения за такое допущение даже ради аргументации, — что герцог Веллингтон после кампании 1815 года, командуя оккупационной армией во Франции, тайно принял двести тысяч фунтов от Людовика XVIII в знак благодарности за великие услуги, которые Его Светлость оказал дому Бурбонов; что подумали бы о такой сделке? И все же статутная книга не больше запрещает принятие подарков в Европе сейчас, чем она запрещала принятие подарков в Азии тогда.

В то же время следует признать, что в случае Клайва было много смягчающих обстоятельств. Он считал себя генералом не Короны, а Компании. Компания, по крайней мере косвенно, уполномочила своих агентов обогащаться за счет щедрости туземных принцев и другими средствами, еще более сомнительными. Едва ли можно было ожидать, что слуга будет придерживаться более строгих представлений о своем долге, чем его хозяева. Хотя Клайв не поставил своих нанимателей в известность о том, что произошло, и не запросил их санкции, он, с другой стороны, не выказал изученным сокрытием, что осознает свою неправоту. Напротив, он с величайшей откровенностью признал, что щедрость наваба подняла его до достатка. Наконец, хотя мы считаем, что он не должен был таким образом ничего брать, мы должны признать, что он заслуживает похвалы за то, что взял так мало. Он принял двадцать лакхов рупий. Ему стоило бы лишь одного слова, чтобы сделать двадцать сорока. Очень легко было упражняться в добродетели в Англии, разглагольствуя против алчности Клайва; но ни один из сотни его обвинителей не проявил бы столько самообладания в казне Муршидабада.

Мир Джафар мог удерживаться на престоле только рукой, которая возвела его на него. Он не был, конечно, просто мальчиком; и ему не довелось родиться в пурпуре. Поэтому он не был столь слабоумным или столь развращенным, как его предшественник. Но у него не было ни талантов, ни добродетелей, которых требовал его пост; а его сын и наследник, Миран, был вторым Сурадж-уд-Даулой. Недавняя революция взбудоражила умы людей. Многие вожди находились в открытом восстании против нового наваба. Вице-король богатой и могущественной провинции Ауд, который, подобно другим вице-королям Великого Могола, был теперь по правде независимым государем, угрожал Бенгалии вторжением. Ничто, кроме талантов и авторитета Клайва, не могло поддержать шаткое правительство. Пока дела находились в таком состоянии, прибыл корабль с депешами, которые были написаны в Ост-Индской компании до того, как известие о битве при Плесси достигло Лондона. Директора решили поместить английские поселения в Бенгалии под управление, устроенное самым громоздким и абсурдным образом; и, что еще хуже, в этом устройстве не было отведено места для Клайва. Лица, выбранные для формирования этого нового правительства, к их великой чести, взяли на себя ответственность ослушаться этих нелепых приказов и пригласили Клайва осуществлять верховную власть. Он согласился; и вскоре выяснилось, что служащие Компании лишь предвосхитили желания своих нанимателей. Директора, получив известие о блестящем успехе Клайва, немедленно назначили его губернатором своих владений в Бенгалии с высочайшими знаками благодарности и уважения. Его власть была теперь безгранична и далеко превосходила даже ту, которой достиг Дюпле на юге Индии. Мир Джафар относился к нему с рабским благоговением. Однажды наваб с суровостью говорил с туземным вождем высокого ранга, чьи последователи были вовлечены в драку с некоторыми сипаями Компании. «Неужели ты еще не узнал, — сказал он, — кто такой этот полковник Клайв и на какой пост Бог поставил его?» Вождь, который как известный шутник и старый друг Мир Джафара мог позволить себе вольности, ответил: «Я оскорблю полковника! Я, который не встаю утром, не сделав три низких поклона его ослу!» Это было едва ли преувеличением. Европейцы и туземцы были одинаково у ног Клайва. Англичане считали его единственным человеком, который мог заставить Мир Джафара выполнять свои обязательства перед ними. Мир Джафар считал его единственным человеком, который мог защитить новую династию от мятежных подданных и посягающих соседей.

Справедливости ради следует сказать, что Клайв использовал свою власть умело и энергично в интересах своей страны. Он отправил экспедицию против области, лежащей к северу от Карнатака. В этой области французы все еще сохраняли господство; и было важно выбить их оттуда. Руководство предприятием было поручено офицеру по имени Форд, который был тогда мало известен, но в котором зоркий глаз губернатора обнаружил военные таланты высокого порядка. Успех экспедиции был быстрым и блестящим.

В то время как значительная часть армии Бенгалии была таким образом занята на расстоянии, новая и грозная опасность угрожала западной границе. Великий Могол был пленником в Дели в руках своего подданного. Его старший сын по имени Шах Алам, которому суждено было в течение многих лет быть игрушкой превратностей судьбы и орудием в руках сначала маратхов, а затем англичан, бежал из дворца своего отца. Его происхождение все еще почиталось в Индии. Некоторые могущественные принцы, в частности наваб Ауда, были склонны благоволить ему. Шах Алам нашел легким привлечь под свои знамена огромное число военных авантюристов, которыми кишела каждая часть страны. Армия из сорока тысяч человек различных рас и религий — маратхов, рохиллов, джатов и афганцев — была быстро собрана вокруг него; и он задумал свергнуть выскочку, которого англичане возвели на престол, и установить свою собственную власть во всей Бенгалии, Ориссе и Бихаре.

Ужас Мир Джафара был безграничен, и единственным средством, которое пришло ему на ум, было попытаться купить примирение с Шах-Аламом, выплатив ему крупную сумму денег. Этот способ неоднократно применяли те, кто до него правил богатыми и невоинственными провинциями в устье Ганга. Но Клайв отнесся к этому предложению с презрением, достойным его твердого характера и бесстрашия. «Если вы сделаете это, — писал он, — то наваб Ауда, маратхи и многие другие придут со всех концов вашей страны и будут вымогать у вас деньги, пока в вашей казне не останется ни гроша. Прошу Ваше Превосходительство положиться на верность англичан и тех войск, которые прикомандированы к вам». В подобном же духе он написал губернатору Патны, храброму местному воину, которого он весьма уважал: «Не идите ни на какие условия; защищайте свой город до последнего. Будьте уверены, что англичане — стойкие и твердые друзья и что они никогда не бросают дело, в котором однажды приняли участие».

Он сдержал свое слово. Шах-Алам осадил Патну и был готов пойти на штурм, когда узнал, что полковник приближается форсированным маршем. Вся армия, которая приближалась, состояла всего из четырехсот пятидесяти европейцев и двух тысяч пятисот сипаев. Но Клайв и его англичане стали теперь предметом ужаса по всему Востоку. Как только показался его авангард, осаждавшие бежали перед ним. Несколько французских авантюристов, находившихся при особе принца, советовали ему испытать удачу в сражении, но тщетно. За несколько дней эта огромная армия, вызывавшая столько беспокойства у двора в Муршидабаде, растаяла перед одним лишь страхом перед британским именем.

Завоеватель с триумфом вернулся в Форт-Уильям. Радость Мир Джафара была столь же безгранична, как и его прежние страхи, и побудила его преподнести своему спасителю поистине княжеский дар в знак благодарности. Земельная рента, которую Ост-Индская компания была обязана выплачивать навабу за обширные земли, удерживаемые ею к югу от Калькутты, составляла около тридцати тысяч фунтов стерлингов в год. Все это великолепное поместье, достаточное для того, чтобы достойно поддерживать высший ранг британского пэра, было теперь пожаловано Клайву пожизненно.

Мы считаем, что Клайв был вправе принять этот дар. Это был подарок, который по самой своей природе не мог быть тайной. Фактически, сама Компания была его арендатором и своим молчаливым согласием подтвердила одобрение пожалования Мир Джафара.

Но благодарность Мир Джафара длилась недолго. Он уже некоторое время чувствовал, что могущественный союзник, возведший его на престол, может его и свергнуть, и подыскивал поддержку против той грозной силы, которой до сих пор был обязан своим положением. Он знал, что среди уроженцев Индии невозможно найти такую силу, которая могла бы противостоять маленькой армии полковника. Французское влияние в Бенгалии было уничтожено. Но слава голландцев в восточных морях была некогда велика, и в Азии еще не было точно известно, насколько упало могущество Голландии в Европе. Между двором в Муршидабаде и голландской факторией в Чинсуре велись тайные переговоры, и из Чинсуры отправлялись настоятельные письма с призывом к правительству Батавии снарядить экспедицию, которая могла бы уравновесить влияние англичан в Бенгалии. Власти Батавии, стремясь расширить влияние своей страны и еще более желая получить свою долю богатств, которые недавно вознесли столь многих английских авантюристов к вершинам благосостояния, снарядили мощную армаду. Семь больших кораблей с Явы неожиданно прибыли в Хугли. Военный контингент на борту насчитывал полторы тысячи человек, из которых около половины составляли европейцы. Предприятие было хорошо спланировано по времени. Клайв отправил столь значительные отряды на борьбу с французами в Карнатаке, что его армия теперь уступала по численности голландской. Он знал, что Мир Джафар тайно симпатизирует захватчикам. Он понимал, что берет на себя серьезную ответственность, если нападет на силы дружественной державы; что английские министры вряд ли пожелают видеть войну с Голландией в дополнение к той, в которой они уже участвовали с Францией; что они могут отречься от его действий и наказать его. Недавно он перевел значительную часть своего состояния в Европу через Голландскую Ост-Индскую компанию, и поэтому был крайне заинтересован в том, чтобы избежать любого конфликта. Но он был убежден, что если позволит батавской армаде подняться вверх по реке и соединиться с гарнизоном Чинсуры, Мир Джафар бросится в объятия этих новых союзников и британское господство в Бенгалии подвергнется серьезнейшей опасности. Он принял решение с характерной для него смелостью и получил самую деятельную поддержку от своих офицеров, особенно от полковника Форда, которому была поручена важнейшая часть операций. Голландцы попытались прорваться силой. Англичане встретили их как на суше, так и на воде. На обоих театрах военных действий враг имел значительное превосходство в силах. На обоих он был наголову разбит. Их корабли были захвачены. Их войска были полностью рассеяны. Почти все европейские солдаты, составлявшие главную силу армии вторжения, были убиты или взяты в плен. Победители осадили Чинсуру, и начальники этого поселения, теперь полностью смирившиеся, согласились на условия, продиктованные Клайвом. Они обязались не строить укреплений и не набирать войск сверх небольшого отряда, необходимого для поддержания порядка в их факториях; при этом было четко оговорено, что любое нарушение этих обязательств будет караться немедленным изгнанием из Бенгалии.

Через три месяца после этой великой победы Клайв отплыл в Англию. На родине его ждали почести и награды, пусть и не вполне соответствующие его притязаниям или амбициям, но все же такие, которые, если принять во внимание его возраст, положение в армии и изначальное место в обществе, следует признать редкими и блестящими. Он был возведен в ирландское пэрство, и ему дали понять, что он может рассчитывать на английский титул. Георг III, только что взошедший на престол, принял его с большим почетом. Министры оказывали ему подчеркнутое внимание, а Питт, чье влияние в Палате общин и в стране было безграничным, стремился выказать свое уважение человеку, чьи подвиги внесли столь значительный вклад в блеск того памятного периода. Великий оратор уже называл Клайва в Парламенте «божественным генералом», человеком, который, будучи приучен к канцелярской работе, проявил военный гений, способный вызвать восхищение прусского короля. В то время в галерее не было репортеров, но эти слова, с акцентом произнесенные первым государственным деятелем эпохи, передавались из уст в уста, дошли до Клайва в Бенгалии и доставили ему огромное удовольствие и польстили его самолюбию. Действительно, после смерти Вулфа Клайв был единственным английским генералом, которым его соотечественники имели веские основания гордиться. Герцог Камберленд в целом был неудачлив, а его единственная победа, одержанная над соотечественниками и использованная с беспощадной суровостью, оказалась для его популярности более роковой, чем многие поражения. Конуэй, сведущий в теории своего дела и лично храбрый, не обладал энергией и способностями. Грэнби, честный, великодушный и храбрый, как лев, не имел ни научных знаний, ни гения. Саквилл, не уступавший в знаниях и способностях никому из современников, навлек на себя — несправедливо, как мы полагаем, — обвинение, наиболее губительное для репутации солдата. Именно под командованием иностранного генерала британцы одержали победы при Миндене и Варбурге. Поэтому народ, что вполне естественно, с гордостью и восторгом приветствовал своего собственного военачальника, чья природная храбрость и самоучки-мастерство поставили его в один ряд с великими тактиками Германии.

Богатство Клайва позволяло ему соперничать с первыми вельможами Англии. Сохранились доказательства того, что он перевел более ста восьмидесяти тысяч фунтов через Голландскую Ост-Индскую компанию и более сорока тысяч фунтов через Английскую компанию. Сумма, которую он отправил домой через частные фирмы, также была значительной. Он вложил огромные средства в драгоценные камни, что тогда было очень распространенным способом перевода денег из Индии. Его покупки алмазов только в Мадрасе составили двадцать пять тысяч фунтов. Помимо огромной массы наличных денег, у него было индийское поместье, которое он сам оценивал в двадцать семь тысяч фунтов в год. Весь его годовой доход, по мнению сэра Джона Малкольма, который стремится представить его как можно более низким, превышал сорок тысяч фунтов; а доходы в сорок тысяч фунтов во времена восшествия на престол Георга III были по меньшей мере столь же редкими, как доходы в сто тысяч фунтов в наше время. Мы можем с уверенностью утверждать, что ни один англичанин, начавший с нуля, никогда и ни в какой сфере деятельности не создавал такого состояния в столь раннем возрасте — тридцати четырех лет.

Было бы несправедливо не добавить, что Клайв достойно распорядился своим богатством. Как только битва при Плесси заложила фундамент его состояния, он отправил десять тысяч фунтов своим сестрам, столько же пожертвовал другим бедным друзьям и родственникам, приказал своему агенту выплачивать восемьсот фунтов в год родителям и настоял, чтобы они содержали экипаж, а также назначил пятьсот фунтов в год своему старому командиру Лоуренсу, чьи средства были весьма скудны. Всю сумму, которую Клайв израсходовал таким образом, можно оценить в пятьдесят тысяч фунтов.

Теперь он занялся укреплением своего влияния в Парламенте. Его покупки земли, по-видимому, были сделаны в значительной степени с этой целью, и после всеобщих выборов 1761 года он оказался в Палате общин во главе группы зависимых от него лиц, чья поддержка должна была быть важна для любой администрации. В английской политике, однако, он не играл заметной роли. Его первые симпатии, как мы видели, были на стороне мистера Фокса; позднее его привлекли гений и успехи мистера Питта; но в конечном итоге он теснейшим образом связал себя с Джорджем Гренвиллом. В начале сессии 1764 года, когда незаконное и неразумное преследование этого никчемного демагога Уилкса сильно взбудоражило общественное мнение, город был позабавлен анекдотом, который мы видели в некоторых неопубликованных мемуарах Горация Уолпола. Старый мистер Ричард Клайв, который после возвышения сына был введен в общество, к которому его прежние привычки не очень-то располагали, появился на приеме. Король спросил его, где лорд Клайв. «Он скоро будет в городе, — сказал старый джентльмен достаточно громко, чтобы его услышал весь круг, — и тогда у Вашего Величества будет еще один голос».

Но, по правде говоря, все помыслы Клайва были направлены на ту страну, в которой он столь выдающимся образом отличился как солдат и государственный деятель; и именно соображения, касающиеся Индии, определяли его поведение как общественного деятеля в Англии. Власть Компании, хотя и является аномалией, в наше время, мы твердо убеждены, есть аномалия полезная. Во времена Клайва это была не просто аномалия, а настоящее бедствие. Не существовало Совета по контролю. Директора были по большей части простыми торговцами, невежественными в общей политике, невежественными в особенностях империи, которая странным образом стала им подвластна. Собрание акционеров, когда бы оно ни пожелало вмешаться, могло добиться своего. Это собрание было более многочисленным, а также более могущественным, чем сейчас, ибо тогда каждая акция в пятьсот фунтов давала право голоса. Заседания были многолюдными, бурными, даже скандальными, дебаты — непристойно яростными. Вся суматоха выборов в Вестминстере, все плутни и коррупция выборов в Грэмпунде позорили заседания этого собрания при решении вопросов самой торжественной важности. Фиктивные голоса фабриковались в гигантских масштабах. Сам Клайв вложил сто тысяч фунтов в покупку акций, которые затем распределил среди номинальных владельцев, от которых он зависел и которых приводил с собой на каждую дискуссию и каждое голосование. Другие делали то же самое, хотя и не в столь огромных масштабах.

Интерес, проявляемый общественностью Англии к индийским вопросам, был тогда гораздо выше, чем в настоящее время, и причина этого очевидна. Сейчас служащий поступает на службу молодым; он продвигается медленно; ему повезет, если в сорок пять лет он сможет вернуться на родину с аннуитетом в тысячу фунтов в год и сбережениями в тридцать тысяч фунтов. Огромное количество богатств наживается английскими чиновниками в Индии; но ни один отдельный чиновник не наживает очень большого состояния, и то, что нажито, зарабатывается медленно, тяжело и честно. Только четыре или пять высоких политических постов зарезервированы для государственных деятелей из Англии. Резидентуры, секретарские должности, места в советах по доходам и в судах Саддер — все они заполняются людьми, отдавшими лучшие годы жизни службе Компании; и никакие таланты, какими бы блестящими они ни были, и никакие связи, какими бы могущественными они ни были, не могут обеспечить эти прибыльные посты человеку, который не вошел через обычную дверь и не поднялся по обычным ступеням. Семьдесят лет назад из Востока привозили меньше денег, чем в наше время. Но они распределялись между гораздо меньшим числом лиц, и огромные суммы часто накапливались за несколько месяцев. Любой англичанин, независимо от возраста, мог надеяться стать одним из счастливчиков-эмигрантов. Если он произносил хорошую речь на Лиденхолл-стрит или публиковал умный памфлет в защиту председателя, его могли отправить на службу Компании, и он мог вернуться через три или четыре года таким же богатым, как Пигот или Клайв. Таким образом, Индийский дом был лотерейной конторой, которая приглашала каждого попытать счастья и сулила герцогские состояния в качестве призов, предназначенных для немногих счастливчиков. Как только стало известно, что есть часть света, где подполковник однажды утром получил в подарок поместье, равное поместью графа Бата или маркиза Рокингема, и где, казалось, такая мелочь, как десять или двадцать тысяч фунтов, могла быть получена любым британским чиновником по первому требованию, общество начало проявлять все симптомы «года Южных морей»: лихорадочное возбуждение, неукротимое нетерпение разбогатеть, презрение к медленным, верным и умеренным доходам.

Во главе преобладающей партии в Индийском доме долгое время стоял влиятельный, способный и амбициозный директор по фамилии Салливан. Он питал сильную ревность к Клайву и с горечью вспоминал дерзость, с которой бывший губернатор Бенгалии неоднократно пренебрегал властью далеких Директоров Компании. После прибытия Клайва произошло видимое примирение, но вражда оставалась глубоко укоренившейся в сердцах обоих. Весь состав Директоров тогда избирался ежегодно. На выборах 1763 года Клайв попытался сломить власть господствующей фракции. Борьба велась с насилием, которое он описывает как колоссальное. Салливан победил и поспешил отомстить. Пожалование ренты, которое Клайв получил от Мир Джафара, по мнению лучших английских юристов, было законным. Оно было сделано той же самой властью, от которой Компания получила свои главные владения в Бенгалии, и Компания долгое время мирилась с этим. Директора, однако, самым несправедливым образом решили конфисковать его, и Клайв был вынужден подать против них иск в канцелярию.

Но великий и внезапный поворот в делах был уже близок. Каждый корабль из Бенгалии некоторое время привозил тревожные вести. Внутреннее плохое управление провинцией достигло такой точки, что дальше идти было некуда. Чего, в самом деле, можно было ожидать от корпуса государственных служащих, подверженных искушению такому, что, как однажды сказал Клайв, плоть и кровь не могли вынести, вооруженных непреодолимой властью и ответственных только перед коррумпированной, буйной, отвлеченной, плохо информированной Компанией, расположенной на таком расстоянии, что средний интервал между отправкой депеши и получением ответа составлял более полутора лет? Соответственно, в течение пяти лет, последовавших за отъездом Клайва из Бенгалии, плохое управление англичан было доведено до такой степени, которая кажется едва совместимой с самим существованием общества. Римский проконсул, который за год или два выжимал из провинции средства для возведения мраморных дворцов и бань на берегах Кампании, для питья из янтаря, для пиршеств из певчих птиц, для демонстрации армий гладиаторов и стад жирафов; испанский вице-король, который, оставляя позади себя проклятия Мексики или Лимы, въезжал в Мадрид с длинной вереницей позолоченных карет и вьючных лошадей, украшенных и подкованных серебром, были теперь превзойдены. Жестокость, в самом деле, собственно говоря, не входила в число пороков служащих Компании. Но сама жестокость вряд ли могла породить большие бедствия, чем те, что проистекали из их беспринципного стремления разбогатеть. Они свергли свое творение, Мир Джафара. Они поставили на его место другого наваба, по имени Мир Касим. Но Мир Касим имел способности и волю; и, хотя сам был достаточно склонен притеснять своих подданных, он не мог видеть, как их стирают в порошок притеснениями, которые не приносили ему никакой прибыли, более того, которые уничтожали его доход в самом источнике. Англичане, соответственно, свергли Мир Касима и снова поставили Мир Джафара; а Мир Касим, отомстив резней, превосходящей по жестокости «Черную дыру», бежал во владения наваба Ауда. При каждой из этих революций новый принц делил между своими иностранными господами все, что можно было наскрести в казне его павшего предшественника. Огромное население его владений было отдано на растерзание тем, кто сделал его сувереном и кто мог его низложить. Служащие Компании получили, не для своих нанимателей, а для себя, монополию почти на всю внутреннюю торговлю. Они заставляли туземцев покупать дорого и продавать дешево. Они безнаказанно оскорбляли трибуналы, полицию и фискальные органы страны. Они покрывали своей защитой группу местных зависимых лиц, которые рыскали по провинциям, сея опустошение и ужас, где бы они ни появлялись. Каждый слуга британского фактора был вооружен всей властью своего хозяина; а его хозяин был вооружен всей властью Компании. Огромные состояния таким образом быстро накапливались в Калькутте, в то время как тридцать миллионов человеческих существ были доведены до крайности нищеты. Они привыкли жить под тиранией, но никогда под такой тиранией, как эта. Они обнаружили, что мизинец Компании толще чресл Сурадж-уд-Даулы. При своих старых хозяевах у них был хотя бы один ресурс: когда зло становилось невыносимым, народ восставал и свергал правительство. Но английское правительство нельзя было так легко сбросить. Это правительство, угнетающее, как самая угнетающая форма варварского деспотизма, было сильно всей силой цивилизации. Оно напоминало правительство злых джиннов, а не правительство человеческих тиранов. Даже отчаяние не могло внушить мягкому бенгальцу мужество противостоять людям английской породы, наследственной знати человечества, чье мастерство и доблесть так часто торжествовали вопреки десятикратному перевесу сил. Несчастная раса никогда не пыталась сопротивляться. Иногда они подчинялись в терпеливом страдании. Иногда они бежали от белого человека, как их отцы привыкли бежать от маратхов; и паланкин английского путешественника часто проносили через безмолвные деревни и города, которые слух о его приближении сделал пустынными.