«Переписка Вагнера и Листа. Том 2»

Я глубоко тронут тем, что мое письмо доставило вам столько удовольствия; я уверен, что вы приняли добрую волю за дело, ибо то, что я написал, не может МНОГО значить для многих, просто потому, что было так трудно написать МНОГО, что могло бы быть более полезным и важным для множества. От описания ваших отдельных поэм мне пришлось вовсе воздержаться по причине, которую я откровенно излагаю в самом письме. Я не могу и не хочу снова пытаться делать такие недостаточные вещи. Мне пришлось, поэтому, ограничиться тем, чтобы показать ИНТЕЛЛИГЕНТНЫМ людям путь, который я открыл для себя. Тем, кто не может следовать по этому пути и впоследствии помогать себе дальше, я тоже не могу помочь; таково мое искреннее мнение. Что касается опечаток, я пришлю вам на днях исправленный экземпляр, просто ради шутки. Вы тогда поймете, что я вполне мог быть раздражен, но вина, кажется, лежит меньше на Бренделе, чем на переписчике моей рукописи, который выполнил свою задачу очень поверхностно. Я говорю не о намеренных пропусках, которые были вашей работой и на которые вы имели полное право, а о простых мерзостях. Однако теперь это исправлено и больше не повторится.

Большое спасибо также за ЛОЭНГРИНА. Он должен оставаться для меня тенью, я действительно забыл его; я не знаю его. Вы все делаете это между собой и, кажется, едва ли думаете, что я тоже хотел бы присутствовать. Но я чту таинственное молчание, которое так добросовестно сохраняется по неловкому вопросу о моем возвращении моими высокими и высочайшими покровителями. Шутки в сторону, император Бразилии пригласил меня приехать к нему в Рио-де-Жанейро, где у меня будет всего вдоволь. Поэтому, если не в Веймаре, то в Рио.

Почему я так много слышу о фрау Х.? Я не рекомендовал ее специально на роль Ортруды. В своем представлении я говорил только об опытной певице вторых партий, которая за неимением лучшей и если бы ее взяли в руки как следует, могла бы, возможно, подойти для Ортруды. Говоря это, я специально имел в виду ее приятный, хотя, возможно, слегка ослабленный голос и ее известное трудолюбие. Но то, что эту несчастную особу ангажировали специально на партию Ортруды, которую она никогда не учила, и что ее сочли моим избранным представителем этой партии, было немного жестко по отношению к ней и ко мне. Пожалуйста, не превращайте меня в «отца» этой ДЕБЮТАНТКИ, чьи интересы я бы лучше учел, если бы устроил ее первое выступление в какой-нибудь пьесе Верди или Доницетти, или вообще в чем угодно, кроме ЛОЭНГРИНА. Но довольно об этом, хотя мне прискорбно видеть, как господин А., тенор будущего (если хорошо подготовлен), тоже развеивается в воздухе. Дай Бог, чтобы Каспари продержался или чтобы к вам пришел приличный тенор из какого-нибудь другого места.

КСТАТИ, я должен попросить вас сообщить королевскому капельмейстеру Фишеру в Ганновере, что он должен довольствоваться копией партитуры ГОЛЛАНДЦА в настоящее время. Те немногие автографические копии, которые были сделаны в то время, не мной, а переписчиком, сократились до такого малого количества, что я никак не могу выделить еще одну. Первые двадцать пять копий я разбросал безрассудно, прежде чем хоть один петух прокукарекал об этой опере, и те немногие оставшиеся, естественно, ценны для меня. Извините меня поэтому и отошлите его к тому времени, когда продажа моих работ станет настолько прибыльной, что полные партитуры можно будет гравировать. Я, однако, очень благодарен ему за его сочувствие. Ганновер стал настоящим хранилищем моих партитур.

Большое спасибо также за ваши намеки относительно дела Брейткопфа и Гертеля. Откровенно говоря, урегулирование его настолько важно для меня, что я немедленно последовал вашему совету и написал Брейткопфу и Гертелю таким образом, что они, вероятно, примут мое предложение, при условии, что вы их должным образом проинформировали о цели. Это, конечно, я предполагаю и сердечно благодарю вас за это. Ну, посмотрим.

Меня постоянно и болезненно прерывают в этих достаточно легкомысленных строках вторжения рабочих, особенно саксонского слесаря. Так что мне лучше закончить, хотя и к моему огорчению, ибо я сожалею о нашей плохо поддерживаемой переписке, в которой мы в глубине души никогда не выражаем себя до конца, а, за исключением нескольких бурных излияний, касаемся друг друга очень поверхностно. Я не говорю сегодня ничего о важном пункте вашего ухудшающегося здоровья. Я писал об этом очень серьезно княгине некоторое время назад и жажду получить окончательный ответ. Теперь я слышу через вас, что наш великодушный друг сама долгое время была больна, и мои опасения таким образом печально подтвердились. Поэтому я должен просить вас, в конце концов, дать мне знать хотя бы, какие шаги вы собираетесь предпринять для полного восстановления своего здоровья. Вы действительно решили упорствовать в музыкальном фестивале в Ахене или нашли врача с достаточным мужеством, чтобы категорически запретить ваши непрекращающиеся усилия и жертвы и на время изъять вас из мира, который балует вас все больше и больше, чтобы обеспечить ваше полное выздоровление? Действительно, дражайший Ференц, вы вызовете у меня глубочайшую тревогу, если не успокоите меня по этому пункту, и любой разумный человек увидит, что это можно сделать только длительным и тщательным лечением, вместе с абсолютным покоем и воздержанием от всяких усилий и волнений. Говоря прямо, вы, дорогие люди, не можете долго продолжать так, как сейчас. Других очень скоро погубило бы подобное, что, в конце концов, должно стать вредным и для вас. Послушайте, мой Ференц, приезжайте ко мне. Никто не узнает о вашем присутствии; мы будем жить совсем одни, и вы должны подчиниться тому, что мы возьмем на себя необходимую заботу о вашем «лечении». Вы подумаете, что это очень глупо, и, возможно, едва ли поверите, что именно абсолютное отчаяние внушает этот совет; но ЧТО-ТО должно быть сделано, и если вещи кажутся мне черными, то реальность новостей, которые вы мне присылаете, конечно, не оправдывает более розового взгляда. Ради Бога, успокойте мой страх и поверьте мне, что никакие триумфы, даже те, что добыты вами для себя, не доставят мне ни малейшего удовольствия, пока я знаю, как дорого вы за них платите. Ну, я должен ждать вашего ответа, но, пожалуйста, пусть он не будет поверхностным, тщетным.

Бог знает, что я здесь написал; должно быть, славная штука.

Наконец, я хочу поблагодарить вас за последние три партитуры, полученные мной; они пришли ко мне как старые друзья. Я займусь ими основательно; они должны снова освятить меня как музыканта и подготовить к началу моего второго акта, которому я буду предшествовать их изучением.

Как я сказал раньше, я не благодарю вас за жертву, которую вы принесли мне своим последним прекрасным исполнением ЛОЭНГРИНА. Если бы вы написали мне вместо этого: «Я отложил ЛОЭНГРИНА, тебя, себя и все остальное в сторону, чтобы основательно выздороветь», я бы поблагодарил вас со слезами на глазах. Дайте мне скоро знать что-то в этом роде, иначе я больше никогда не напишу вам и сожгу ЮНОГО ЗИГФРИДА со всеми его песнями кузницы.

Прощайте, вы, добрый, злой Ференц. Приветствуйте своих дорогих женщин из глубины моей души; они должны любить меня и выздоравливать, дорогие, злые женщины.

Прощайте, мой добрый дорогой Ференц.

Р. В. 241.

19 мая 1857 года.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Я получил сегодня приложенное письмо от Брейткопфа и Гертеля. В нем они ссылаются на письмо, адресованное вам, и в случае, если последнее содержит какие-либо указания относительно того, как можно уладить дело, я хотел бы, чтобы вы прислали его мне. Иначе оно будет мне бесполезно.

Печально, что для того, чтобы иметь ОПРЕДЕЛЕННЫЙ доход на ближайшие несколько лет, я вынужден предлагать свою работу на продажу таким образом, и в других обстоятельствах я бы спокойно ждал своего часа в твердой надежде, что люди придут ко мне. Как есть, я вынужден пробовать все, чтобы соблазнить Брейткопфа и Гертеля на эту покупку. Прежде всего, я вижу, что ваше время и занятия не позволят вам основательно познакомить этих господ с моей музыкой. Я, поэтому, пригласил их приехать сюда этим летом и встретиться с Клиндвортом, который объявил о своем визите ко мне. С его помощью я дам им послушать часть моих «Нибелунгов», что даст им некоторое представление о них.

Будьте добры, поэтому, вернуть мне на некоторое время фортепианную партитуру «Золота Рейна», которая понадобится нам для этой цели.

Порадуйте меня скоро удовлетворительными новостями о вас; вы знаете, что я имею в виду под этим.

Прощайте и будьте приветствованы тысячу раз.

Ваш

Р. В. (Я хочу письмо Брейткопфа и Гертеля обратно.)

242.

[Здесь Вагнер иллюстрирует 4-тактовым примером музыкальной партитуры.] [Пример музыкальной партитуры продолжается] Вы, злой друг! Дайте мне знать, по крайней мере, каким-нибудь знаком, как вы, и прощаете ли вы меня за мою тревогу о вас.

30 мая, рано утром, после хорошей ночи.

Р. В. 243.

ВЕЙМАР, 9 июня 1857 года.

ДОРОГОЙ РИХАРД, Я вернулся из Ахена вчера и (не считая небольшой боли в обеих ногах, которая требует некоторого ухода) чувствую себя так хорошо, что могу весело взяться за свою работу и различные занятия. Вы должны простить меня за то, что я не удовлетворил вашу дружескую тревогу о моем здоровье раньше; дело в том, что я должен терпеть то, что предназначено мне, ради вас и ради себя. Слава Богу, мне не занимать ни силы, ни определенного твердого спокойствия.

Х. писал вам о музыкальном фестивале в Ахене, который, в общем, был удовлетворительным, как по организации, так и по исполнению, хотя НАШ ДРУГ Хиллер может доказывать в КЕЛЬНСКОЙ ГАЗЕТЕ, что у меня нет таланта ни как у дирижера, ни как у композитора. Увертюра к ТАНГЕЙЗЕРУ прошла великолепно, и ваш автограф «ich lieg und besitze,—lasst mich schlafen» доставил мне счастливый момент.

Из-за тяжелой болезни княгини мое душевное состояние было печальным и тревожным более девяти недель. По возвращении я застал ее на пути к выздоровлению, но может пройти еще несколько месяцев, прежде чем она снова будет совсем здорова. В настоящее время она едва может сидеть полчаса каждый день.

Простите меня за то, что не написал вам раньше, но у меня не было ничего, кроме печальных новостей, чтобы рассказать вам, и бедная княгиня причинила мне столько тревог, что я едва знал, как это вынести.

Наконец вы нашли удобное жилище, которое было подготовлено для вас нежной дружбой, и должно быть тем более приятным и полезным для вас по этой причине. Я сердечно участвую в этом существенном улучшении вашей жизни в Цюрихе и рад, что вы можете отдаться своему гению и завершить гигантский ментальный горный хребет ваших НИБЕЛУНГОВ, без беспокойства со стороны соседних кузнецов и пианистов. Переехали ли В. уже на свою виллу? Передайте мои нижайшие комплименты любезной даме и приветствуйте В. сердечнейшим образом. Надеюсь, я смогу навестить вас осенью, после юбилея Великого герцога Карла Августа. Он будет праздноваться здесь 3, 4 и 5 сентября, по случаю чего я исполню свою симфонию ФАУСТ и новую симфоническую поэму ИДЕАЛЫ.

В отношении дела Брейткопфа и Гертеля я прилагаю два его письма от 4 и 5 марта. В конце февраля у меня был долгий разговор об этом деле в Лейпциге с доктором Брейткопфом, и я пытался убедить его возобновить свое первое предложение вам, потому что это казалось мне наиболее выгодным для вас. После нескольких дней раздумий он прислал мне письмо от 4 марта, и я ответил в духе своего разговора с ним. Я пытался показать ему как можно яснее, что это дело следует рассматривать как грандиозное ПРЕДПРИЯТИЕ, а не как обычную КОММЕРЧЕСКУЮ СПЕКУЛЯЦИЮ, и что фирма Брейткопф и Гертель, которая уже владела ЛОЭНГРИНОМ и тремя оперными поэмами, была бы, по моему мнению, наиболее подходящей для этой цели. Я не сохранил копию своего письма, но могу заверить вас, что вам не нужно отказываться ни от одного слова в нем. Письмо Брейткопфа от 16 марта идентично тому, что было адресовано вам. В сложившихся обстоятельствах я очень сомневаюсь, что Брейткопф и Гертель сделают вам новое предложение об гонораре, если, конечно, непосредственное впечатление от вашего исполнения произведения на них не будет настолько сильным, чтобы преодолеть их коммерческую робость. С вашей стороны я не считал бы целесообразным делать им новое предложение, и вы, несомненно, напали на лучшую идею, пригласив их в Цюрих, чтобы вы могли дать им хотя бы некоторое предварительное представление о вашей работе. Это, я думаю, будет ваш самый благоприятный шанс в данных обстоятельствах. Намерение Брейткопфа и Гертеля на данный момент, конечно, состоит в том, чтобы не предлагать вам ничего, кроме возможного гонорара ПОСЛЕ публикации произведения и после того, как расходы на эту публикацию будут покрыты. Вы, кажется, думаете, что у меня не было достаточно времени и возможности для того, чтобы склонить Брейткопфа и Гертеля к другому и лучшему предложению, НО ТУТ ВЫ ОЧЕНЬ СИЛЬНО ОШИБАЕТЕСЬ; и вы можете быть совершенно уверены, что я охотно остался бы в Лейпциге на месяц или дольше и играл бы и пел ЗОЛОТО РЕЙНА Брейткопфу и Гертелю несколько раз, если бы у меня была хоть малейшая надежда, что наша цель продвинется таким образом хоть на волосок. На чем я делал особый акцент с Брейткопфом, помимо внутренней важности всего качества и сущности вашей работы, была возможность и почти абсолютная уверенность в ее исполнении, которая, конечно, отрицается со всех сторон.

Наконец я сказал ему: «Это я гарантирую, словом и делом, что между завершением «НИБЕЛУНГОВ», которое можно ожидать к концу следующего года, и их исполнением пройдет едва ли год, и что друзья Вагнера, и я в первую очередь среди них, сделаем все возможное, чтобы это исполнение состоялось. В этом твердом убеждении я считаю желательным, чтобы произведение появилось в печати, чтобы была обеспечена необходимая точка зрения для его суждения» и т. д., и т. д., и т. д.

Мне жаль утомлять вас всем этим, и я только прошу вас НЕ ПОДДАВАТЬСЯ РАЗДРАЖЕНИЮ и не говорить и не писать ни одного опрометчивого слова, потому что дело имеет решающее значение, а надежного издателя найти нелегко. Публикация «НИБЕЛУНГОВ» в полной партитуре и фортепианном переложении потребует затрат не менее десяти тысяч талеров, к чему немногие фирмы будут готовы. На данный момент я бы посоветовал вам вести себя совершенно спокойно и приглашать Брейткопфа и Гертеля просто, и если нужно неоднократно, посещать вас, оставляя все дальнейшие обсуждения условий публикации до тех пор, пока вы не дадите им более точное представление о деле; то есть до вашей встречи в Цюрихе.

Ваш

ФРАНЦ. Какой ваш нынешний адрес?

Рихард Поль просил меня узнать у вас, будете ли вы в Цюрихе в июле и может ли он нанести вам визит там?

244.

ЦЮРИХ, 8 мая 1857 года.

Наконец, дражайший Ференц, я могу дать вам ответ письмом.

Прежде всего, примите мои сердечнейшие поздравления по поводу хорошего состояния вашего здоровья. Ваше письмо радостно удивило меня и, к моему величайшему восторгу, заставило меня почувствовать стыд за мою навязчивую тревогу о вас. Ваша организация — совершенная загадка для меня, и я надеюсь, что вы всегда будете решать эту загадку столь же удовлетворительным образом, как в этот раз, когда я смотрел на все с настоящей тревогой. Дай Бог, чтобы ваше признание в хорошем здоровье не было признанием спартанца!

Тем более жаль мне, что вы не смогли развеять мою тревогу и относительно княгини. На нашей последней встрече в Цюрихе мое впечатление от вашего (для меня) странного и очень волнующего образа жизни напугало меня настолько, что я действительно меньше удивлен тем, что княгиня на больничной койке, чем тем, что вы снова на ногах. Моя очень горячая тревога о вас обоих, возможно, в плохом вкусе; ибо вы привыкли заботиться о себе и, вероятно, не признаете за мной особого права беспокоиться о вас. Дай Бог, чтобы терпение и хороший совет восстановили нашу великодушную подругу как можно скорее; когда она снова будет здорова, я буду вполне готов признать себя виновным в обвинении в дерзости. Вы ничего не говорите о здоровье ее дочери, которая также была серьезно нездорова. Пусть ваша добрая звезда ведет вас; в одном важном пункте я всегда останусь чужим для вас всех.

У меня не будет больше хлопот с Брейткопфом и Гертелем, так как я окончательно решил отказаться от своего упрямого замысла завершить «Нибелунгов». Я отвел своего юного Зигфрида в прекрасное лесное уединение и там оставил его под липой, и простился с ним с сердечными слезами. Ему там будет лучше, чем где-либо еще. Если бы я когда-нибудь возобновил работу, кто-то должен был бы сделать это очень легким для меня, или же я должен был бы быть в состоянии представить это миру как ДАР, в полном смысле этого слова. Эти долгие объяснения с Брейткопфом и Гертелем — мой первый контакт с тем миром, который должен был бы сделать реализацию моего предприятия возможной — были вполне достаточны, чтобы привести меня в чувство и заставить осознать химерическую природу этого начинания. Вы были единственным человеком, имеющим значение, помимо меня, кто верил в его возможность, но, вероятно, по той причине, что вы тоже не достаточно осознали его трудности. Но Брейткопф и Гертель, которые должны выдвинуть твердую монету, посмотрели на дело более внимательно и, несомненно, совершенно правы, считая исполнение произведения невозможным, так как автор даже не видел пути к его завершению без их помощи.

Что касается меня, было время, когда я задумал, начал и наполовину закончил работу без ожидания того, что она будет исполнена при моей жизни. Даже прошлой зимой ваш уверенный тон, когда вы прощались со мной, и ваша надежда скоро освободить меня от моего немого и беззвучного изгнания дали мне мужество (которое к тому времени стало трудным делом) продолжать. Такое поощрение было действительно необходимо, ибо, после того как я остался без всякого стимула, который могло бы дать мне хорошее исполнение одной из моих работ, мое положение, наконец, становилось невыносимым. Наши репетиции за фортепиано еще больше способствовали тому, что я стал полностью осознавать нищету таких музыкальных суррогатов; действительно, я чувствовал, что многие вещи объяснились бы мне самому только хорошим исполнением. С тех пор моя последняя надежда снова исчезла, и ужасная горечь овладела мной, так что я больше не могу иметь никакой веры в простой случай. Вы, мой редчайший друг, делаете все, что в ваших силах, чтобы снова разбудить меня тем или иным способом и поддержать мою свежесть и любовь к работе, но я знаю, что все, что вы говорите, только для этой конкретной цели. Так что я наконец решил помочь себе сам. Я решил немедленно закончить «Тристана и Изольду» в умеренном масштабе, что сделает его исполнение более легким, и поставить его в следующем году в Страсбурге с Ниманом и мадам Мейер. Там есть прекрасный театр, а оркестр и другие не очень важные персонажи, я надеюсь, получу из соседнего немецкого придворного театра. Таким образом, я должен попытаться (с Божьей помощью) поставить что-то сам и по-своему, что снова вернет мне свежесть и артистическую добросовестность. Помимо этого, такое начинание предлагает мне единственный возможный шанс поддержать мое положение. Только благодаря несколько легкомысленному действию — продаже «Тангейзера» в театр Йозефштадт в Вене — мне удалось сохранить равновесие, и это скоро снова будет под угрозой, или, по крайней мере, настолько абсолютно небезопасно, что я должен был подумать о чем-то, что освободило бы меня от забот. Ибо так много я могу предположить, что тщательно практичное произведение, каким должен быть «Тристан», быстро принесет мне хороший доход и удержит меня на плаву на некоторое время. Вдобавок к этому у меня есть любопытная идея. Я подумываю о том, чтобы сделать хороший итальянский перевод этого произведения, чтобы поставить его как итальянскую оперу в театре Рио-де-Жанейро, который, вероятно, первым получит моего «Тангейзера». Я намерен посвятить его императору Бразилии, который скоро получит копии моих последних трех опер, и все это, я верю, реализует достаточно, чтобы удержать меня от вреда на некоторое время. Будут ли после этого мои «Нибелунги» снова привлекать меня, я не могу предвидеть; это зависит от настроений, над которыми я не имею контроля. На этот раз я применил насилие против самого себя. Как раз когда я был в самом благоприятном настроении, я вырвал Зигфрида из своего сердца и запер его под замок как заживо погребенного. Там я буду держать его, и никто ничего не увидит от него, так как я должен был закрыть его от себя. Ну, возможно, этот сон пойдет ему на пользу; относительно его пробуждения я ничего не решаю. Мне пришлось вести тяжелую и болезненную битву, прежде чем я дошел до этого момента. Ну, это решено пока.

Ваши три последние симфонические поэмы снова наполнили меня болезненной радостью. Читая их, я был вынужден снова думать о своем жалком состоянии, которое делает такие вещи немыми для меня, для меня, кто так мало знает, как помочь себе. Бог знает, величайший восторг, такой как ваша «Горная симфония», таким образом превращается в печаль для меня. Но я жаловался на это тысячу раз, и тут нет никакой помощи.

Какой-то несчастный снова прислал мне целую кучу нелепого вздора о моих «Нибелунгах» и, вероятно, ожидает одобряющего ответа взамен. С такими марионетками мне приходится иметь дело, когда я ищу человеческих существ. Это те люди, которые постоянно беспокоят себя мной с поразительной верностью и постоянством. Господи Боже! Вам легко говорить.

Я приму Р. Поля со всем уважением, подобающим веймарскому историографу искусства. Я останусь в своем «убежище» и буду рад его видеть. Чтобы наконец заговорить о чем-то обнадеживающем, позвольте мне выразить величайшую радость по поводу того, что вы дали мне надежду на ваш визит в сентябре. Умоляю вас, не отнеситесь к этому легкомысленно, превратите мою надежду в уверенность. Попробуйте представить, что вы взялись дирижировать здесь музыкальным фестивалем, и тогда, я уверен, ваша страстная добросовестность не позволит вам остаться в стороне. Право, дорогой Франц, такая встреча для меня сейчас — необходимость. Я наслажусь ею, как истинный гурман. Дайте мне скорее знать что-то определенное, и от всего сердца приветствую Альтенбург и все его драгоценное содержимое. ОСТАВАЙТЕСЬ здоровы, ибо вы говорите, что здоровы, и еще раз — любите меня.

Ваш

Р. В. Что касается моего адреса, то даже слепые знают мои следы в Цюрихе. О «Тристане» — ПОЛНОЕ МОЛЧАНИЕ.

245.

ЦЮРИХ, 9 июля 1857 г.

Мой ДОРОГОЙ ФРАНЦ,

Я забыл спросить вас об одном деле. В Цюрихе я говорил вам, что этот бедняга Рёкель жаждет увидеть одну из моих новых партитур. Недавно он снова напомнил мне об этом, поэтому я повторяю свою просьбу: одолжите ему вашу партитуру «Золота Рейна» на шесть или восемь недель. Его жена, живущая в Веймаре, несомненно, с радостью возьмется переслать ему партитуру. Он умный малый, и я хотел бы причислить его к тем, кто занимается моими последними работами. Это его значительно приободрит, а из его последнего письма я вижу, что он постепенно впадает в уныние. Вы, несомненно, увеличили бы его восторг, если бы добавили копии всех или некоторых ваших симфонических поэм. Я обратил его внимание на них, и ему очень любопытно узнать о них хоть что-то. Вы могли бы дать их ему просто во временное пользование. Не сердитесь на меня за то, что я беспокою вас этим.

Как вы поживаете, и есть ли у вас для меня какие-нибудь утешительные новости о княгине?

Великий герцог Баденский недавно написал мне удивительно любезное и дружеское письмо, которое имеет для меня реальную ценность как первый признак прорыва в робком или придворном этикете, до сих пор соблюдавшемся по отношению ко мне. Поводом послужило небольшое внимание, которое я оказал молодой великой герцогине, и за которое он трогательно и взволнованно благодарит меня от ее и своего имени.

Эдуард Девриент гостил у меня три дня на прошлой неделе и открыл мою маленькую гостевую комнату. Ему я тоже рассказал о своем замысле «Тристана»; он горячо одобрил его, но был против Страсбурга и взялся, хотя обычно это осторожный и робкий человек, устроить его первое исполнение в Карлсруэ под моим управлением. Великий герцог, по-видимому, тоже что-то проведал об этом, вероятно, через Девриента, ибо в одном месте своего письма он многозначительно намекает на свою уверенную надежду вскоре увидеть меня в Карлсруэ.

Что ж, как Бог даст. Одно я вижу: мне нужно еще раз совершить маленькое чудо, чтобы люди поверили в меня.

Относительно своей работы я, как вы можете себе представить, нахожусь в состоянии сильного и постоянного возбуждения.

Пусть будет решено, что в сентябре вы будете у меня; это главное.

Тысяча сердечных приветов вашему дорогому дому.

Всегда ваш,

РИХАРД ВАГНЕР. 246.

ДОРОГОЙ РИХАРД, По вашей рекомендации я читаю переписку Шиллера и Гёте. Ваше последнее письмо застало меня на этом отрывке: «Одно из величайших счастий моего существования — то, что я дожил до завершения этих работ, что они приходятся на период моей деятельности и что я могу пить из этого чистого источника. Прекрасные отношения, существующие между нами, составляют для меня своего рода религиозный долг — сделать ваше дело своим, развить каждую реальность моего существа в чистейшее зеркало духа, живущего в этом теле, и заслужить тем самым имя вашего друга в высшем смысле этого слова» (стр. 163, том I).

Я готов плакать, когда думаю о прерывании ваших «Нибелунгов». Неужели великое «Кольцо» не может освободить вас от всех тех маленьких цепей, которые вас окружают? У вас, безусловно, много причин для горечи, и хотя я обычно храню молчание по этому поводу, я чувствую это не менее печально. Во многих местах я в настоящее время не в состоянии добиться чего-то большего, но было бы глупо терять всякую надежду. Настанет более благоприятный час, и его нужно дождаться, а пока я могу лишь просить вас не быть несправедливым к своему другу и практиковать добродетель мула, как называет терпение Байрон. «Тристан» кажется мне очень счастливой идеей. Вы, несомненно, создадите великолепное произведение, а затем вернетесь освеженным к своим «Нибелунгам». Мы все приедем в Страсбург и составим для вас garde d'honneur. Надеюсь увидеть вас в начале этой осени, хотя пока не могу составить определенного плана. Княгиня все еще прикована к постели, и ее выздоровление пока идет плохо.

Я же, со своей стороны, буду вынужден, несмотря на упорное сопротивление, воспользоваться ваннами в Ахене, что мне очень неприятно. На следующей неделе я на несколько дней поеду в Берлин, а оттуда направлюсь прямо в Ахен, где намерен пройти курс лечения с 22 июля по 10 августа. 14 августа я вернусь, чтобы принять распоряжения великого герцога относительно торжеств в сентябре. Раскопки, произведенные для памятника Шиллеру и Гёте, как опасаются, вызовут опасную осадку почвы возле театра, и эти два «молодца», возможно, не смогут найти безопасного положения в Веймаре. Ричелю была отправлена телеграмма, чтобы решить, каким образом можно предотвратить опасность. Возможно, мне прикажут больше не создавать «Музыку будущего», чтобы не разрушить город до основания. В таком случае мне пришлось бы бежать в Цюрих, чтобы исполнить симфонию «Фауст» и мою последнюю симфоническую поэму, «Идеалы» Шиллера, на вашей вилле. Первая была дополнена финальным хором мужских голосов, поющих последние восемь строк второй части, «Вечно женственное».

Все еще очень сомнительно, сможет ли княгиня путешествовать в этом году, а Дитя в любом случае не оставит мать. Если обе смогут этой осенью совершить швейцарское путешествие, которое они пропустили в прошлом году, я, конечно, остановлюсь с ними в отеле «Баур». Ваша жена в таком случае не должна отказывать мне в любезности достать мне отличный кофе и исправную кофеварку, ибо отвратительный напиток, который подают в отеле под видом кофе, так же противен мне, как пьеса для салона Кюкена и т. д., и отравляет мои утренние часы.

Каким образом вы добрались до Его Величества Императора Бразилии? Вы должны мне рассказать об этом. По праву он должен был бы прислать вам орден Розы, украшенный бриллиантами, хотя вы и не заботитесь о цветах или орденах.

Роза Мильде собирается дать несколько представлений в Дрездене и попросила партию Елизаветы в качестве своей первой роли. Если голос фрау Мейер не улучшится, я советую вам выбрать фрау Мильде на роль Изольды. Я верю, что вы останетесь ею довольны, хотя наш ДРУГ Хиллер так ее хвалил.

Ваш верный

Ф. Л. ВЕЙМАР, 10 июля 1857 г.

247.

Вы все-таки не приехали, дорогой Франц; без единого слова объяснения, просто храня молчание, вы не приехали. В двух письмах вы давали мне надежду на ваш визит, и я написал М., что придумал способ принять вас под своей крышей. Передали ли вам мое сообщение? Возможно, нет. М. была так любезна, что написала мне некоторое время назад, но о моем последнем приглашении не было сказано ни слова. Вы написали мне несколько строк, но ни слова о том, приедете вы или нет. Мой дорогой Франц, что бы ни было в моем поведении такого, что заставило вас рассердиться на меня, вы должны, я умоляю вас, простить меня ради нашей дружбы, в то время как я, со своей стороны, вполне готов простить того человека, который, возможно, настроил вас против меня.

Б. привезет вам копию поэмы «Тристан», которую я написал во время его отсутствия. Пока я работал и у меня был посетитель, я не смог сделать копию и отправить ее М. Пожалуйста, извините это.

Прощайте, дорогой Франц, и дайте мне скорее знать, что вы все еще думаете обо мне по-дружески. Успешное исполнение вашего «Фауста» доставило мне огромное удовольствие. Жаль, что я не мог его услышать.

Прощайте.

Ваш Р. В.

248.

ОТЕЛЬ ДЕ САКС, № 17, 3 ноября 1857 г.

ДОРОГОЙ РИХАРД,

Как я мог думать о вас иначе, чем с постоянной любовью и искренней преданностью в этом городе, в этой комнате, где мы впервые сблизились, когда ваш гений сиял передо мной? «Риенци» звучит для меня от каждой стены, и когда я вхожу в театр, я не могу не кланяться вам перед каждым, когда вы стоите за своим пультом. С Тичачеком, Фишером, Гейне и другими вашими друзьями в оркестре здесь я говорю о вас каждый день. Эти господа, кажется, хорошо расположены ко мне и проявляют живой интерес к репетициям симфоний «Прометей» и «Данте», которые должны быть даны в следующую субботу на концерте в пользу Пенсионного фонда хора придворного театра. Княгиня и ее дочь прибудут сегодня вечером. Дитя без ума от вашего «Тристана», но, клянусь всеми богами, как вы можете превратить его в оперу для ИТАЛЬЯНСКИХ ПЕВЦОВ, как, согласно Б., вы намереваетесь сделать? Что ж, невероятное и невозможное — ваша стихия, и, возможно, вам удастся даже это. Сюжет великолепен, а ваша концепция чудесна. У меня есть небольшое сомнение относительно партии Брангены, которая кажется мне немного затянутой, потому что я вообще не выношу наперсниц в драме. Простите это нелепое замечание и не обращайте на него больше внимания. Когда работа будет закончена, мое возражение, несомненно, отпадет.

На 16 февраля, день рождения великой герцогини, я предложил «Риенци», и надеюсь, что Тичачек будет петь в наших первых двух представлениях. Третий акт неизбежно придется сильно сократить. Фишер и некоторые другие даже думали, что мы могли бы опустить его вовсе. Веймарский театр, как и Веймарское государство, мало приспособлен к военным революциям; дайте мне знать при случае, что мне делать. Репетиции начнутся в январе.

Моя дочь Бландина вышла замуж во Флоренции 22 октября за Эмиля Оливье, адвоката парижской коллегии и демократического депутата от города Парижа. Я жажду поскорее вернуться к своей работе, но, к сожалению, неизбежные перерывы, вызванные моими бесчисленными социальными связями и обязательствами, дают мне мало надежды на эту зиму. Хотел бы я жить с вами на Цюрихском озере и спокойно продолжать писать.

Бог с вами.

Ваш

Ф. ЛИСТ. МОЙ ДОРОГОЙ, ДОРОГОЙ ФРАНЦ, Я хочу, чтобы вы получили эти строки как раз тогда, когда будете идти на первое исполнение вашего «Данте». Могу ли я не чувствовать скорби до глубины своего существа, когда я вынужден быть далеко от вас в такой вечер и не могу последовать порыву своего сердца, которое, будь я свободен, привело бы меня к вам при любых обстоятельствах и с расстояния сотен миль, чтобы соединиться с вами и вашей душой в такой день свадьбы? Я буду с вами, по крайней мере, духом, и если ваше произведение преуспеет, как оно должно преуспеть, окажите честь моему присутствию, не обращая внимания ни на что, что вас окружает: ни на толпу, которая всегда должна оставаться чуждой нам, даже если она принимает нас на мгновение, ни на знатока, ни на собрата-художника, ибо у нас их нет. Просто посмотрите мне в глаза так, как вы сделали бы, если бы играли для меня, и будьте уверены, что они ответят на ваш взгляд блаженно, ярко и радостно, с тем интимным пониманием, которое является нашей единственной наградой.

Возьмите мою руку и примите мой поцелуй. Это такой же поцелуй, какой вы дали мне, когда провожали меня домой однажды вечером в прошлом году — вы помните, после того, как я рассказал вам свою печальную историю. Многие вещи могут потерять свое впечатление на меня. Чудесное сочувствие, которое было в ваших словах во время той прогулки домой, небесная сущность вашей натуры будут следовать за мной повсюду как мое самое прекрасное воспоминание. Только одно я могу поставить рядом с этим, я имею в виду то, что вы рассказываете мне в своих работах, и особенно в вашем «Данте». Если вы говорите то же самое другим сегодня, помните, что вы можете делать это только в том смысле, в каком мы выставляем свое тело, свое лицо, свое существование миру. Мы изнашиваемся при этом и не ожидаем получить любовь и понимание в ответ. Будьте моим сегодня, полностью моим, и будьте уверены, что тем самым вы будете всем, чем вы являетесь и можете быть.

Удачи на вашем пути через ад и чистилище! В небесном сиянии, которым вы окружили меня и в котором мир исчез из моих глаз, мы пожмем друг другу руки.

Удачи!

Ваш

РИХАРД. 250.

1 января 1858 г.

Я хочу освятить свое перо для нового года и не могу сделать это лучше, чем приветствием вам, мой дорогой Франц. Выше всех других желаний — мое желание видеть вас и наслаждаться вами вволю. Самой большой потерей прошлого года была потеря визита, который вы мне обещали. Если бы я попытался представить величайшее наслаждение, которое могло бы быть мне даровано, это было бы внезапно увидеть вас в своей комнате. Есть ли у вас хоть какая-то склонность к такому гениальному порыву? Если бы я был свободен, вы испытали бы от меня такой сюрприз, но я больше не должен надеяться на чудеса; все приходит ко мне трудоемким и постепенным путем, и, в конце концов, мне приходится делить это с толпой цюрихских профессоров. Вы видите, я не очень многогранен. Мои идеи движутся в несколько узком кругу, который, к счастью, благодаря объектам, которые он включает, становится для меня таким же большим, как мир (я не считаю цюрихских профессоров среди этих объектов). Если я затаил обиду на ваши вечные и многочисленные обязательства и дела, вы поймете мою особую причину, а именно то, что они так сильно отрывают вас от МЕНЯ. Говоря откровенно, мое пребывание с вами — это все для меня; это мой источник, все остальное — лишь перелив. Когда я сажусь писать вам, я не знаю, что сказать. Ничего не приходит мне в голову, кроме того, что я не могу написать. Говорить с вами о «делах» — для меня полное отвращение, ибо когда я имею дело с вами, мое сердце становится большим, в то время как дела сужают его самым прискорбным образом. Достаточно плохо, когда, как это было раньше слишком часто, я вынужден беспокоить вас своими личными печалями. Особенно сегодня они должны быть далеки от меня, ибо первый росчерк моего пера в новом году должен передать вам только чистое, звучное приветствие. Я хочу сказать вам, однако, что вчера я наконец закончил первый акт «Тристана». Я буду усердно работать над «Тристаном»; в начале следующего зимнего сезона я хочу поставить его где-нибудь.

Мое чтение в настоящее время ограничивается Кальдероном, который в конце концов заставит меня выучить немного испанского. Упаси Боже, чтобы в таком случае я напомнил вам об Г. Негели. Необходимый cache-nez у меня есть. Моя жена подарила мне его вместе с великолепным ковром с лебедями, a la Лоэнгрин. Я недавно слышал о вашей дрезденской жизни с Гуцковым, Ауэрбахом и т. д., и т. д. О, вы потрясающий малый! Вы можете все. Возможно, и вы предстанете передо мной в испанском свете, когда я от души посмеюсь над вами. Я завел дружбу с Иксами только для того, чтобы снова не остаться без их приглашения, когда придет время. Но я уже начинаю жалеть об этом, и никакое количество энтузиазма не может заставить меня оценить эту отвратительную расу профессоров. Но вы увидите по тому, что я сделал попытку, что я хочу избавиться от своей грубости, чтобы быть вполне любезным во время вашего следующего визита. Написал ли я недавно что-то глупое дорогому Дитяти? Я не могу точно вспомнить, но Бог должен простить мне все мои грехи, так же как я прощаю Ему многое в Его мире, и где Бог прощает, Дитя не должно дуться. Вы должны сердиться меньше всего, ибо вы должны знать, что я никого не люблю так, как люблю вас, и что именно вы научили меня любить. Если княгиня сердится на меня, я хочу, чтобы она в один из этих дней хорошенько отчитала профессора М. или профессора В. и т. д., ибо на самом деле это вина этого типа людей, если я кого-то злю.

Я в восторге прежде всего от того, что вы снова здоровы, хотя мне трудно поверить, что есть люди, которые могут пройти через то, через что проходите вы. Я в довольно хорошем здравии и все еще должен благодарить за это Вайяна. Хотел бы я вознаградить его.

Дайте мне знать о себе в ближайшее время и не обращайте внимания на мою чепуху. Приветствуйте Альтенбург от всей души и скажите дорогим дамам, чтобы они хранили обо мне добрую память.

Благословения мира вам, мой Франц. Прощайте.

Ваш Р. В.

251.

ДОРОГОЙ ФРАНЦ, Я намерен поехать в Париж, чтобы позаботиться там о своих интересах. Если вам слишком далеко или если вы не хотите приезжать в Париж, мы могли бы встретиться в Страсбурге, я хотел бы посоветоваться с вами о всем своем положении, чтобы получить согласие моего единственного друга на мои новые начинания. На данный момент вы увидите, по крайней мере, что я не действую поспешно. Я жду поступления денег. Все оставляет меня в беде. Мне пришлось отправить доверенность Хаслингеру в Вену, чтобы заставить тамошнего управляющего выплатить мне значительные суммы, которые он мне должен, но я не могу с уверенностью рассчитывать на успех в течение месяца. В Берлине они дали «Тангейзера» ровно один раз за последний квартал, и впервые я получил очень мало денег, в то время как раньше я получал оттуда значительные суммы в течение зимы. Брейткопфов и Гертелей, которым я несколько дней назад сделал предложение о «Тристане» на определенных условиях, я не могу просить об авансе денег, даже в благоприятном случае их принятия моего предложения, потому что я не смог бы отправить им рукопись до конца февраля. Деньги на хозяйство у моей жены находятся в последней стадии истощения, и она с тоской ожидает от меня средств для оплаты счетов нового года. В таких обстоятельствах, будучи абсолютно без ресурсов, я нахожусь в мучительном положении, вынужденный откладывать свою необходимую поездку, которую я не мог бы предпринять, даже если бы у меня были только деньги на проезд, потому что я не должен оставлять свою жену без средств даже на короткое время. Поэтому мне потребуется по крайней мере тысяча франков, чтобы выбраться. К Пасхе самое позднее, а может и раньше, я попрошу Брейткопфа и Гертеля о значительной сумме в счет первого акта и обещаю честно вернуть деньги тогда. Пожалуйста, подумайте, у кого и как вы можете достать для меня деньги. Пришлите мне деньги и дайте знать в то же время, где вы можете встретиться со мной, в Страсбурге или в Париже.

Прощайте! Au revoir очень скоро.

Ваш

РИХАРД. 252.

ДОРОГОЙ РИХАРД, В Веймаре я не могу собрать десять талеров прямо сейчас, но я сразу же написал в Вену, и через неделю сумма в тысячу франков, названная вами, будет передана вам моим зятем, М. Эмилем Оливье (avocat au barreau et depute de la ville de Paris). Зайдите к нему в конце следующей недели. Он живет на улице Сен-Гийом, № 29, Фобур Сен-Жермен.

Если вам полезно будет побеседовать со мной, я приеду в Страсбург на один день, хотя мне трудно покинуть Веймар в настоящий момент.

У княгини возникла отличная идея, о которой вы вскоре услышите больше. Она напишет вам, как только получит ответ по этому поводу.

Бог с вами!

Ф. Л. ПЯТНИЦА, 15 января 1858 г.

Ваша телеграмма пришла за день до вашего письма, которое я получил вчера вечером. Дайте мне свой адрес; poste restante небезопасно.

253.

ДОРОГОЙ ФРАНЦ, Уставший до смерти и измотанный, я пишу только для того, чтобы сказать вам, что я прибыл в Париж и что мой адрес — Гранд-отель дю Лувр (№ 364).

В скромной комнате на третьем этаже, выходящей окнами во внутренние дворы, я наконец нашел спокойное положение, которое мне необходимо.

Я жду помощи от вас. Моя трудность велика. Через несколько дней я напишу спокойнее.

Ваш

Р. В. 254.

ГРАНД-ОТЕЛЬ ДЮ ЛУВР, № 364, ПАРИЖ.

Вы, дорогой, великолепный человек! Как я могу быть несчастен, когда я достиг высшего счастья обладания таким другом, участия в такой любви? О, мой Франц! если бы мы могли всегда жить вместе! Или песня все-таки права: «Es ist bestimmt in Gottes Rath, dass von dem liebsten was man hat, muss scheiden?»

Прощайте; завтра я напишу о других вещах. Тысяча приветствий!

Ваш

Р. В. 255.

Еще одного друга, дорогой Франц, даровала мне добрая судьба. Мне было позволено испытать восторг знакомства с таким поэтом, как Кальдерон, в зрелом возрасте. Он сопровождал меня здесь, и я только что закончил чтение «Аполлона и Климены» с продолжением «Фаэтон». Был ли Кальдерон когда-либо близок вам? Я, к сожалению, могу подойти к нему только через перевод из-за моего большого отсутствия дара к языкам (как и к музыке). Однако Шлегель, Грис, который перевел более важные пьесы, Мальсбург и Мартин (в издании Брокгауза) сделали многое для раскрытия духа и даже невыразимой тонкости поэта для нас. Я почти склонен поставить Кальдерона на одинокую высоту. Через него я открыл значение испанского характера — неслыханный, несравненный цветок, развившийся с такой быстротой, что вскоре он должен был прийти к разрушению материи и отрицанию мира. Тонкий и глубоко страстный дух нации находит выражение в термине «честь», который содержит все самые благородные и в то же время самые ужасные элементы второй религии; самый страшный эгоизм и самое благородное самопожертвование одновременно находят в нем свое воплощение. Сущность «мира» как такового никогда не могла быть выражена более остро, более блестяще, более мощно и в то же время более разрушительно, более ужасно. Самые поразительные воображения поэта имеют своим предметом конфликт между этой «честью» и глубоко человеческой жалостью. Эта «честь» определяет действия, которые признаются и восхваляются миром, в то время как уязвленная жалость находит убежище в едва выраженной, но тем более глубоко трогательной, возвышенной меланхолии, в которой мы признаем сущность мира как ужас и ничто. Именно католическая религия пытается перекинуть мост через эту глубокую пропасть, и нигде больше она не приобрела такого глубокого значения, как здесь, где контраст между миром и жалостью был развит в более беременной, более точной, более пластичной форме, чем в любой другой нации. По этой причине очень знаменательно, что почти все великие испанские поэты искали убежища в священстве во второй половине своей жизни. Это уникальное явление, что из этого убежища и после покорения жизни идеальными средствами эти поэты были способны описать ту же жизнь с большей уверенностью, чистотой, теплотой и точностью, чем они были способны, пока они все еще были в гуще жизни. Да, самые изящные, самые юмористические творения были даны свету из этого призрачного убежища. Рядом с этим удивительно значительным явлением все другие национальные литературы кажутся мне не имеющими значения. Если природа произвела такую личность, как Шекспир, среди англичан, мы легко можем увидеть, что он был единственным в своем роде; и тот факт, что великолепная английская нация все еще в полном расцвете, ведя торговлю мира, в то время как испанская нация погибла, так глубоко трогает меня, потому что это просвещает меня относительно того, что действительно важно в этом мире.

А теперь, дорогой друг, я должен сказать вам, что я очень доволен собой. Этот любопытный и неожиданный факт особенно полезен мне для моего пребывания в Париже. Раньше Париж наполнял меня страхами предвещающего зла; в одном смысле он возбуждал мое желание, в то время как в другом он отталкивал меня ужасно, так что я постоянно чувствовал страдания Тантала. В настоящее время остается только отталкивающее качество, в то время как всякое очарование потеряло свою силу. Природу этой отталкиваемости я теперь полностью понимаю, и мне кажется, как будто мои глаза всегда обладали бессознательной способностью, которая наконец стала сознательной для меня. В путешествии, в каретах и т. д. мой взгляд всегда пытался невольно прочитать в глазах попутчиков, способны ли они к спасению, то есть отрицанию мира, или предназначены ли они для него. Более близкое знакомство с ними часто обманывало меня в этом пункте; мое невольное желание часто переносило мой божественный идеал на душу другого человека, и дальнейший ход нашего знакомства обычно приводил к увеличению болезненного разочарования, пока, наконец, я не оставлял и насильственно не прерывал это знакомство.

ПЕРВЫЙ взгляд менее ошибочен, и пока мое общение с миром носит мимолетный характер, мое чувство по отношению к нему свободно от каких-либо сомнений, напоминая, как это и есть, то совершенное сознание, которое приходит к нам при лучшем знакомстве с людьми, после того как мы отбросили длительные и трудоемко поддерживаемые иллюзии. Даже мимолетный взгляд на людей, в чертах которых я не вижу ничего, кроме самой ужасной ошибки жизни — беспокойного, либо активного, либо пассивного желания, — воздействует на меня болезненно; насколько же больше я должен быть напуган и оттолкнут массой людей, чьей причиной существования кажется самое поверхностное волеизъявление. Эти тонко и очень четко очерченные физиономии французов, с их сильным чувством к очаровательным и чувственно привлекательным вещам, показывают мне качества, которые я вижу в других нациях в размытом, неразвитом состоянии, с такой точностью, что делают иллюзию даже на мгновение невозможной. Я чувствую более отчетливо, чем где-либо в мире, что эти вещи совершенно чужды мне, просто потому, что они так точны, так очаровательны, так изысканны, так непогрешимы в форме и выражении. Позвольте мне признаться вам, что я едва мог смотреть на чудесные новые здания, возведенные здесь; все это так чуждо мне, что, хотя я могу смотреть на это, оно не оставляет впечатления в уме. Поскольку никакая обманчивая надежда, которая могла бы быть возбуждена здесь, не имеет для меня ни малейшего влечения, я обретаю благодаря своему абсолютно бесстрастному положению по отношению к этому окружению спокойствие, которое — позвольте мне сказать это с определенным ироническим юмором — вероятно, будет преимуществом для меня в достижении того, к чему я стремился здесь в свои ранние дни, и что теперь, когда оно стало безразличным для меня, я, вероятно, достигну.

Что это возможное «достижение» может быть, я могу только кратко указать вам. Целью моего путешествия было обеспечение прав собственности на мои оперы, и за пределами этого я не могу искать ничего, кроме того, что свободно предлагается мне, и единственный человек, который кажется склонным сделать определенное предложение, — это управляющий «Театра Лирик». Я видел его театр; он понравился мне довольно хорошо, и новое приобретение, которое он сделал, тенор, понравилось мне очень сильно. В случае, если он готов к более чем обычным усилиям, относительно чего, конечно, я должен иметь всякую гарантию, я мог бы дать ему «Риенци», при условии, что я преуспел (возможно, через заступничество великого герцога Баденского перед Императором французов) в получении исключительной привилегии иметь мою оперу, исполняемую в этом театре БЕЗ РАЗГОВОРНОГО ДИАЛОГА.

«Оливье», которого я не встречал до вчерашнего дня и с которым я собираюсь обедать en garcon сегодня, принял меня с такой любезной добротой, что я вообразил, что прибыл в «Альтенбург». Он сделал мне неограниченное предложение своих услуг у управляющего Театра Лирик, личного друга его, среди других людей. Что ж, мы должны посмотреть, что из этого выйдет; в любом случае, я уступил бы, без особых угрызений совести, «Риенци», чтобы получить мне вход, но, конечно, только на предположении, что значительные денежные преимущества придут ко мне.

Я дошел до этого, когда Берлиоз зашел ко мне. После этого мне пришлось выйти, и я вскоре обнаружил, что я нездоров, причиной чего, вероятно, является простуда, которая тянет меня вниз больше, чем обычно, потому что, как я помню только сейчас, моя еда в последнее время была очень плохой, я был слаб и очень худ в результате. Мне пришлось принести свои извинения Оливье и остаться дома в постели. В результате этой благоразумной меры я чувствую себя немного лучше и ожидаю Оливье, который зайдет за мной в два часа, чтобы взять меня на концерт Консерватории; так что я продолжу говорить с вами немного о практических вещах.

Это был настоящий позор, что я был еще раз вынужден взять деньги у вас, но в этот раз это совершенно точно будет заем, который я верну вам при любых обстоятельствах. Из письма княгини я вижу, что вам приходится использовать всякого рода уловки, чтобы получить «Риенци» принятым в Веймарском театре. Это очень огорчает меня, и я боюсь, что серьезный конфликт между мной и руководством будет результатом. Если это будет так, возврат тысячи франков станет более трудным, но ни в коем случае не невозможным, и в любом случае я рассчитываю на возвращение денег вам к «Пасхе». Что касается использования того, что вы прислали мне, и за что также я благодарю вас сердечно, вы должны, пожалуйста, успокоить ум доброй княгини. Мне жаль, что это также должно беспокоить ее.

Помимо вас и Кальдерона, взгляд на первый акт «Тристана», который я привез с собой, разбудил меня чудесно. Это замечательный кусок музыки. Я чувствую сильное желание сообщить часть его кому-то, и я боюсь, что буду искушен сыграть часть его Берлиозу в один из этих дней, хотя мое прекрасное исполнение, вероятно, напугает и отвратит его. Мог бы я только быть с вами! Это, вы знаете, бремя моей песни.

Что-то еще о делах. Брейткопфы и Гертели ответили на мое предложение «Тристана». Это было довольно забавно. Что бы я ни делал, филистимлянин будет думать более или менее невозможным; к этому я привык и должен утешать себя успехом, достигнутым до сих пор моими невозможными творениями. Подытоживая, Брейткопфы и Гертели принимают, несмотря на свои большие сомнения, публикацию работы, с сокращением, однако, моих требований. Даже так они думают, что предлагают большую жертву мне, но они говорят, что они готовы иметь полную партитуру, выгравированную сразу, и я думаю, что я не могу сделать лучше, чем принять их предложение.

Я всегда неохотно пишу вам о делах и делал это только тогда, когда ожидал, что вы поможете мне, что, к сожалению, было случаем достаточно часто. В этот раз, однако, я хочу дать вам краткий синопсис состояния моей парижской экспедиции. В начале зимы некий М. Леопольд Амат, Chef или Directeur des Fetes Musicales de Wiesbaden, написал мне из Парижа и изложил результаты своих добровольных усилий для «Тангейзера» (в Висбадене с Тичачеком и во французской прессе). Он попросил меня уполномочить его предпринять необходимые шаги для исполнения «Тангейзера» в Гранд-опера. Я сообщил ему, что моим единственным и обязательным УСЛОВИЕМ будет то, что точный перевод оперы, без опущения или изменения, должен быть дан. Вскоре после этого некий М. де Шарналь, молодой литератор без репутации, обратился ко мне, прося меня о разрешении опубликовать хороший перевод в стихах поэмы «Тангейзера» в одном из первых Revues de Paris. Это разрешение я предоставил ему, при условии, что публикация в обзоре не будет подразумевать никакого дальнейшего авторского права. Я сейчас ожидаю фортепианные переложения моих опер, чтобы обеспечить мои права, что будет иметь значение, хочу ли я, чтобы мои оперы исполнялись, или хочу ли я предотвратить их исполнение. Руководство Гранд-опера не сделало никакого движения, но М. Карвальо, из Театра Лирик, кажется, лежит в ожидании меня. В случае, если я сделаю что-то с ним, я полон решимости, как я сказал раньше, оставить «Риенци» на его нежные милости, во-первых, потому что эта работа не вызывает беспокойства моему сердцу и может быть трансформирована немного, если мне все равно; во-вторых, потому что сюжет и музыка, безусловно, менее чужды парижской публике, чем мои другие работы. Что вы думаете об этом? Для меня все это было бы чисто affair d'argent, и как таковое оно, несомненно, обернулось бы хорошо.

Здесь у вас полно дел, но я должен добавить еще одну вещь. Я недавно обложил вашего бедного венского кузена контрибуцией. Поскольку мой управляющий в Вене не прислал мне денег, я попросил Хаслингера, на силе вашей дружбы, принудить мои требования, и поскольку он (будучи предотвращен болезнью, как я позже услышал) не ответил, я выследил адрес вашего кузена (с 1856 года) и, снова призывая ваше священное имя, попросил его подтолкнуть Хаслингера. Это имело желаемый эффект, и обоим я обязан тем, что мой управляющий, вероятно, погасит свой долг в ближайшее время. Вы видите, это всегда «Франц Лист», даже если он ничего не знает об этом.

Здесь у вас очень длинное письмо от меня. В следующий раз доброе Дитя получит одно одинаково длинное; я глубоко в ее долгу. Практичная княгиня также получит регулярное профессорское письмо от меня. На сегодня я посылаю тысячу благодарностей и приветствий вам всем от глубины моего сердца. Будьте уверены в моем самом верном почитании.

Да здравствует Альтенбург!

Прощайте, вы, дорогой единственный.

Ваш

Р. В. ОТЕЛЬ ДЮ ЛУВР, № 364.

256.

30 января 1858 г.

Вы завели настоящую дружбу с Кальдероном в Париже, дорогой Рихард; a la bonne heure, он один из тех правильных, в чьем обществе можно забыть многих негодяев и негодяйства. К сожалению, я знаю его только очень поверхностно и еще не преуспел в том, чтобы сделать его частью себя. Грильпарцер имел обыкновение рассказывать мне чудесные вещи о нем, и если вы останетесь намного дольше в этом элементе, мне придется прочитать некоторые из его вещей после вас. Дайте мне знать при случае, какие пьесы я должен начать с. Его два главных элемента, КАТОЛИЦИЗМ и ЧЕСТЬ, оба дороги моему сердцу. Вы думаете, что-то музыкальное могло бы быть сделано из этого? Я однажды читал перевод кардинала Дипенброка чудесной священной драмы, в которой небо, и воздух, и земля, со всеми их силами, приведены в движение. Я забыл название в этот момент, но найду.

Возможно, вы можете сказать мне, однажды, как сформировать и обработать этот предметный материал для музыкальных целей.

Мне придется отложить «Риенци» до мая. Мы пригласим Тичачека для этого. Все, что ЯВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНЫМ, будет сделано, но я раздражен, что результат снова будет очень мал. Фишер из Дрездена пишет мне очень печальное письмо о разочаровании его надежды на постановку «Риенци» там в течение зимы. Он и Тичачек и многие другие сердечно преданы вам, и мы, безусловно, не преминем выполнить наш долг, насколько это в наших силах.

«Лоэнгрин» будет дан здесь очень скоро; у меня уже было несколько репетиций, потому что Ортруда, Глашатай и Король будут в новых руках. Я не могу сказать вам, как глубоко работа трогает меня каждый раз. В последний раз, когда мы исполняли ее, я чувствовал гордость за свой век, потому что он обладал таким человеком, каким вы показываете себя быть в этой работе. С «Лоэнгрином» старый оперный мир подходит к концу; дух движется над лицом вод, и есть свет.

Что касается ваших шансов в Париже, у меня не много сказать. Это правда, что «Риенци» среди ваших работ наиболее созвучен парижанам. Но возьмутся ли они за вас всерьез, и сможете ли вы в таком случае рассчитывать на сочувствие управляющего, артистов и прессы, кажется мне очень сомнительным. Тем не менее, вы сделали хорошо, поехав в Париж сами. Продолжайте читать Кальдерона усердно; это поможет вам вынести состояние вещей там, которые находятся в вопиющем противоречии с вашим гением и вашей натурой.

Держите меня au courant ваших парижских приключений, и если я могу быть полезен вам, мне едва ли нужно говорить, что вы можете свободно распоряжаться

Вашим верным

ФРАНЦИСКУСОМ. 257. ДОРОГОЙ ФРАНЦ,

Люди заботятся о том, чтобы дать мне много развлечения. Из прилагаемого письма, которое, пожалуйста, запечатайте, прежде чем перешлете его лицу, о котором идет речь, вы увидите, что в дополнение к другим неприятностям я был ограблен. Вор находится рядом с вами в Йене, куда он должен был отправиться на короткое время на военную службу. Вы, я надеюсь, не найдете трудности в нахождении лица, прикрепленного или полуприкрепленного к полиции, которое могло бы иметь дело с Э. В., бывшим официантом в отеле здесь, способом, указанным в письме. Я думаю, будет лучше напугать малого до возвращения денег. Если бы мы просто посадили его в тюрьму, он отрицал бы обвинение, чтобы спасти себя, и всегда трудно доказать денежное ограбление в законной форме.

Покажите мне свою практическую мудрость как полицейского агента. Но это должно быть сделано очень быстро, так как малый останется в Йене или Веймаре только на короткое время. Поскольку я отправляюсь послезавтра и поэтому не буду в Париже, когда он вернется, было бы трудно схватить его здесь. Так много на сегодня. Я надеюсь, я найду время написать вам рациональное письмо из Парижа. Тысяча благодарностей за вашу верную любовь.

Ваш

Р. В. Деньги, если будут возвращены, должны быть отправлены в Цюрих.

258.