«Переписка и беседы Алексиса де Токвиля с Нассау Уильямом Сениором (1834–1859), том 2»

ПЕРЕПИСКА И БЕСЕДЫ АЛЕКСИСА ДЕ ТОКВИЛЯ

С НАССАУ УИЛЬЯМОМ СЕНИОРОМ

С 1834 ПО 1859 ГОД ПОД РЕДАКЦИЕЙ

М. К. М. СИМПСОН В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ II

LONDON: HENRY S. KING & Co., 65 CORNHILL 1872

* * * * *

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОГО ТОМА Дневник 1851–1852 гг.

Армия — хозяин Франции. Сравнение с 18 брюмера. Агрессивные действия президента. Государственный переворот, запланированный на март 1852 года. Социализм ведет к деспотизму. Война необходима для удержания власти Наполеоном III. Политические заключенные 2 декабря. Преданность Наполеона III Папе Римскому. Скрытый бонапартизм французов. Прием президента в соборе Нотр-Дам. Искренние лицемеры. Вредные общественные деятели. Экстрадиция Кошута. 29 января 1849 года. Опровержение рассказа Самнера. Второй Наполеон — копия первого. Опора на поддержку России. Обязательное голосование. Жизнь кавалерийского офицера. Жертвы государственного переворота.

Письма 1852–1853 гг.

Влияние конфискации имущества Орлеанов на англичан. Твердость Пруссии. Сочинения г-на Грега. Сообщение от Шварценберга. Новый билль о реформе. Демократия или аристократия. Билль о реформе не нужен. Двадцать пять тысяч человек в Шербуре. Лорда Дерби понять легче, чем лорда Джона. Приготовления в Шербуре — иллюзия. Беседа с королем Леопольдом. Отсутствие признаков аристократической реакции в Англии. Демократические тенденции Англии. Праздность молодых аристократов. Смерть протекционизма. Революции, ведущие к маскарадам. Торийские реформы. Императорский брак. Новый билль о реформе — ошибка.

Дневник 1853 года.

Процветание в Париже. Опасности, вызванные чрезмерным строительством. Уволенные рабочие провоцируют революции. Вероятная денежная паника. Империя может быть прочно установлена только успешной войной. Агенты, подрывающие Империю. Насилие и коррупция правительства. Растущая непопулярность Наполеона III. Последствия его смерти. Вероятно, он попытается использовать ресурс войны. Завоевания укрепили бы его власть. Война должна привести Францию к унижению или рабству. Коррупция разрушает армию и флот. Император не терпит оппозиции. Попытается провести плебисцит.

Письма 1853 года.

Блэкстон — всего лишь юрист. Феодальные институты во Франции и Англии. Джентльмен и gentilhomme. Уединенная жизнь. Вмешательство полиции в переписку. Беседы г-жи Крет в Сен-Сире. Великие писатели XVIII века. Политическое оцепенение неблагоприятно для интеллектуального творчества. Англичане не любят обобщений. Любопытные архивы в Туре. Ужасающая картина, которую они представляют. Достаточно, чтобы объяснить Революцию 1789 года. Мемуары Ламарка о Мирабо. Двор не доверял Мирабо. Старший Мирабо под влиянием Революции. Революцию нельзя было предотвратить. Труды Дэвида Юма. Влияние нетерпимости прессы. Честность и недальновидность Лафайета. Законы должны исходить от философов. Осуществляться практическими людьми. Наполеон проводил законы. Слишком привержен централизации. Сельская жизнь разрушена ею. Руайе-Коллар. Дантон. Мадам Тальен. Токвиль независим от общества. Усердная и размеренная жизнь. Влияние писателей по сравнению с активными политиками.

Дневник 1854 года.

Критика дневников. Собеседники в основном узнаваемы. Знали, что их записывают. Легитимисты. Необходимость Крымской войны. Вероятное управление ею. Английский взгляд на фьюзионизм. Бурбоны желают конституционного правления. Социалисты предпочли бы Империю. Они радовались конфискации имущества Орлеанов. Империя могла бы быть обеспечена либеральными институтами. Политика Г. Английский новый билль о реформе. Опасности всеобщего избирательного права. Бараге д'Илье и Рандон. Великий пост в провинциях. Шенонсо. Речь Монталамбера. Сен-Мар. Видимость процветания. Petite culture в Турени. Тирания вреднее гражданской войны. Централизация Людовика XIV — средство налогообложения. При Наполеоне III централизация сильнее, чем когда-либо. Власть префекта. Суды — инструменты исполнительной власти. Кандидат префекта должен победить. Империя не выдержала бы поражения. Утрата аристократии во Франции. Наполеон оттолкнул легитимистов убийством герцога Энгиенского. Луи-Филипп пытался править через средние классы. Временное восстановление аристократической власти при республике. Свергнута Второй империей. Легитимисты уступают своим предкам. Скука современного общества и книг. Последствия конкуренции.

Письма 1854–1855 гг.

Токвиль посещает Академию. Предлагаемая поездка в Германию. Возвращение во Францию. Английское преклонение перед Наполеоном III. Плохое управление Крымской войной. Континентальное пренебрежение к Англии. Необходимость призыва в Англии. Катастрофические последствия войны для английской аристократии. Мир преждевременен.

Дневники 1855 года.

Последствия поездки Императора в Крым. Принц Наполеон. Недовольство в Англии. Пренебрежение к Англии. Австрия единственная выиграла от Крымской войны. Деспотизм Наполеона III консолидирован ею. Централизация в Алжире. Критика статьи г-на Сениора. Ставит Наполеона III слишком высоко. Английские союзы не зависят от Империи. Наполеон III будет жаждать Рейна. Ребяческое восхищение Императором со стороны британской публики. Настоящие друзья Англии — это друзья ее институтов.

Выдержки из статьи г-на Сениора.

Описание политических партий. Империалисты. Легитимисты. Орлеанисты. Орлеанисты-фьюзионисты составляют основную массу роялистов. Легитимисты непригодны для общественной жизни. Республиканскую партию не следует презирать. Парламентарии. Желают только свободных институтов. В провинциях не выражается общественное мнение. Власть централизации. Усилена при Луи-Филиппе. Власть префекта. Внешняя политика Наполеона III. Прежних французских суверенов. Вторжение в Рим подготовлено в 1847 году. Восточный вопрос — наследие Луи-Филиппа. Ошибка как администратора. Плохое управление войной. Его министры — просто клерки. Свободные институты могут обеспечить его трон. Английский союз. Русское влияние. Революции, за которыми следует деспотизм. Уроки, преподанные историей.

Письма 1855–1856 гг.

Токвиль сжигает свое письмо. Беседа 28 мая. Забавные письма из армии. Наслаждение домом. Падение Севастополя. Стоимость войны. Россия опасна для Европы. Как ее сдержать. Прогресс на Востоке. Отсутствие общественного возбуждения во Франции.

Дневник 1856 года.

«Старый порядок». Хозяин Парижа — хозяин Франции. Оппозиция Суэцкому каналу. Вредный эффект английской оппозиции. Расходы при Империи. Эффект оппозиции Суэцкому каналу. Тройственный договор. «Friponnerie» (жульничество) правительства. Тройственный договор. Суэцкий канал. Французские плавучие батареи. Укрепления Мальты. Приказы Императора Канроберу. Кампанией нужно управлять на месте.

Письма 1856–1857 гг.

«Старый порядок». Король «Бомба». Американское восстание. Лорд Абердин о Крымской войне. Эксцентричность английских общественных деятелей. Средство от роста квартплаты. Рост вызван чрезмерными общественными работами. Скука Парижа. Дневник г-на Сениора в Египте. Китайская война.

Дневник 1857 года.

Плоскость общества в Париже. Ловкость Наполеона III. Поддерживается страхом перед «красными». Письмо герцога Немурского. Токвиль не одобряет условных обещаний. Империя держится на армии и народе. Рабство прессы. Публичные выступления во Франции. Английские и французские ораторы. Американские ораторы. Длительность речей. Французские общественные деятели. Ламартин. Фаллу. Иностранные французы. Нарваэс и Кошут. Французские собеседники. Монталамбер. Monsieur, Madame и Mademoiselle. Tu и vous. Отношение к еретикам. Предрассудки Старого порядка. Французская поэзия. Мода в литературе. Изменения мнений Монталамбера. Растущее население Парижа. Его опасный характер. Нет права на помощь. Внезапный приток рабочих. Солдаты, вероятно, встанут на сторону народа. Героизм Ламорисьера. Июнь 1848 года. Французская армия. Национальные характеристики. Изменение во французах только кажущееся. История Франции Мартена. Он централизатор и абсолютист. Тайная полиция.

Письма 1857–1858 гг.

Прием в Англии. Индийское восстание. Финансовый вопрос. Непопулярность Англии. Закон об общественной безопасности.

Дневник 1858 года.

Талейран как писатель. Английское невежество в отношении французских дел. Изменение отношения к Наполеону III. «Loi de sureté publique» (закон об общественной безопасности). Способ, которым он был осуществлен. Депортация — медленная смерть. Влияние «hommes de lettres» (литераторов). Французская армия. Русская армия. Французский флот. Наполеон равнодушен к флоту. Афинский дневник г-на Сениора. Оттон и Наполеон III. Качества, которые приносят влияние. Характер Наполеона III. Комментарии Токвиля к вышеуказанной беседе. Токвиль о романах. Интеллектуальная и моральная неполноценность эпохи. Образование французских женщин. «Messe d'une heure» (часовая месса). Влияние мадам Рекамье. Герцогиня де Дино.

Письма 1858–1859 гг.

Ухудшение здоровья. Визит г-на Сениора к сэру Джону Буало. Обещание лорда Стэнли. Характер Гизо. Зрелище, предоставляемое английской политикой. Токвиль в Каннах. Утрата популярности Наполеоном III. Смерть Алексиса де Токвиля. Скорбь, которую она вызвала в Англии.

Дневник в Токвиле в 1861 году.

Дом мадам де Токвиль в Валони. Замок Токвиль. Бомон об итальянских делах. Пьемонтцы непопулярны среди низших классов. Популярны среди высших классов в Неаполе. Влияние Орсини. Подчинение французов. Эффект всеобщего избирательного права. Причины, которые могут свергнуть Наполеона III. Популярность войны с Англией. Состояние римского народа. Разные виды мужества у разных народов. Разрушительность войны не обнаруживается сразу. Эффект службы на призывника. Расходы Наполеона III. Предчувствия Императрицы. Принц Наполеон. Ампер о римских делах. Инквизиция. Неверие. Дело Мортары. Оцепенение римского правительства. Вмешательство в браки. Ампер ожидает, что Пьемонт овладеет Римом. Не думает, что Неаполь подчинится Пьемонту. Желания Неаполя только отрицательные. Чтение Ампера. Казнь трех поколений. Знакомство со смертью в 1793 году. Сансон. Государственные палачи. «Chambre noire» (черная комната). Нарушение переписки. Терпимость к скуке. Государственные заключенные. М. и мадам де Лафайет. Мирабо и Лафайет. Людовик XVI и Мария-Антуанетта. Зло демократического деспотизма. Невежество и праздность «La jeune France» (молодой Франции). Алжир — дар Божий. Семейная жизнь во Франции. Моральный эффект первородства. Переход титула. Кораблекрушение у Гатвиля. Ампер читает «Мещанина во дворянстве». Современный нувориш. Общество при Республике. Мадам Рекамье. Шатобриан и мадам Моль. Балланш. Обширность французской литературы. Французская и английская поэзия. «Мизантроп». Политическая карьера Токвиля. При Луи-Филиппе в 1835 году. Независимость. В 1839 и 1840 годах. Оппозиция Гизо. Бездействие Луи-Филиппа. Токвиль не согласился бы быть министром без власти. Ошибочная независимость от партии. Не мог заискивать перед популярностью. Реформа пришла слишком поздно. Ошибки в Конституции. Защита Конституции. Токвиль желал двойных выборов Президента. Централизация полезна узурпатору. Англия в Американской войне. Защита Англии. Политика фермера. Заработная плата в Нормандии. Зло всеобщего избирательного права. Влияние духовенства. Принц Наполеон. Конституционная монархия предпочтительнее республики. Республика предпочтительнее деспотизма. Вероятные грубые ошибки республики. Зло социалистических мнений. Вредные последствия забастовок. Ошибочная терпимость к ним в Англии. Могила Токвиля.

* * * * *

ПРИЛОЖЕНИЕ. Отчет г-на Сениора о речи г-на де Монталамбера в 1854 году.

ТОКВИЛЬ ВО ВРЕМЯ ИМПЕРИИ

FROM DECEMBER 23, 1851 TO APRIL 20, 1858. БЕСЕДЫ

ПАРИЖ, 1851–1852 гг. [Государственный переворот произошел 2-го числа, и г-н Сениор прибыл в Париж 21 декабря. — Ред.]

Париж, 23 декабря 1851 г. — Я обедал с г-жой Грот и пил чай у Токвилей.

[1] «Это, — сказал Токвиль, — новая фаза в нашей истории. Каждая предыдущая революция совершалась политической партией. Впервые армия захватила Францию, связала ее, заткнула ей рот и бросила к ногам своего правителя».

«Разве 18 фрюктидора, — сказал я, — не было почти аналогичным случаем? Тогда, как и сейчас, была ссора между исполнительной и законодательной властью. Директория, подобно Наполеону III, уволила министров, которым доверяло законодательное собрание, и назначила на их места своих ставленников, обвинила законодательное собрание перед страной, а также льстила армии и развращала ее. Законодательное собрание применило обычную тактику парламентской оппозиции: выразило недоверие правительству и отказало в финансировании. Директория подготовила государственный переворот. Законодательное собрание попыталось получить военную силу, но безуспешно; они планировали импичмент Директории, но сочли существующий закон недостаточным. Они выдвинули новый закон, определяющий ответственность исполнительной власти, и на следующую ночь после того, как они начали его обсуждать, их залы были заняты военными, а члены оппозиции были схвачены в том самом помещении, где они собрались, чтобы осудить измену Директории».

«До этого момента, — ответил он, — оба события похожи друг на друга. Каждое из них было военной атакой исполнительной власти на законодательную. Но Директора были представителями партии. Советы, большая часть аристократии и буржуазии были бонапартистами; низшие слои были республиканцами, армия была лишь инструментом; она завоевывала не для себя, а для республиканской партии».

«18 брюмера было ближе к этому — ибо оно закончилось, как это началось, военной тиранией. Но 18 брюмера было почти в такой же степени гражданской, как и военной революцией. Большинство в Советах было на стороне Бонапарта. У Наполеона III не было ни одного настоящего друга в Собрании. Все образованные классы поддерживали 18 брюмера; все образованные классы отвергают 2 декабря. Консульское кресло Бонапарта поддерживалось всей элитой Франции. Этот человек не может найти ни одного приличного сторонника. Монталамбер, Барош и Фульд — ультрамонтан, провинциальный адвокат и еврейский банкир — его самые респектабельные соратники. Чтобы найти настоящий аналог, нужно вернуться на 1800 лет назад».

Я сказал, что некоторые люди, к суждению которых я отношусь с величайшим уважением, по-видимому, рассматривают это как борьбу между двумя заговорщиками, Собранием и Президентом, и полагают, что разница между его поведением и их поведением заключается в том, что он ударил первым.

«Это, — сказал Токвиль, — я категорически отрицаю. Он, действительно, начал замышлять заговор с 10 ноября 1848 года. Его прямые инструкции Удино и его письмо Нею, всего через несколько месяцев после его избрания, показали его решимость не подчиняться парламентскому правительству. Затем последовало увольнение министерства за министерством, пока он не низвел эту должность до уровня клерка. Затем последовало полукоролевское турне, затем смотры в Сатори, поощрение мятежных криков, подбор на все высокие должности в парижской армии людей, чьи позорные характеры делали их подходящими инструментами. Затем он публично оскорбил Собрание в Дижоне, и, наконец, в октябре мы узнали, что его планы были готовы. Только тогда мы начали думать о наших средствах защиты, но это было не более чем заговором, чем заговор путешественников, которые ищут свои пистолеты, когда видят приближающуюся банду разбойников».

«Предложение г-на База было абсурдным только потому, что оно было невыполнимым. Это была мера предосторожности против немедленной опасности, но если бы за нее проголосовали, ее нельзя было бы выполнить. Армия уже была настолько развращена, что проигнорировала бы приказы Собрания. Я часто обсуждал наше положение с Ламорисьером и другими моими военными друзьями. Мы видели, что приближается, так же ясно, как сейчас оглядываемся назад; но у нас не было средств предотвратить это».

«Но разве ваш предполагаемый закон об ответственности, — сказал я, — не был атакой с вашей стороны?»

«Этот закон, — сказал он, — был не наш. Он был прислан нам Государственным советом, который работал над ним два с половиной года и должен был прислать его нам гораздо раньше. Мы сочли его опасным — то есть мы думали, что, хотя он сам по себе вполне правилен, он раздражит Президента, и что в нашем беззащитном состоянии было неразумно делать это. Бюро, которому он был передан, отказалось объявить его срочным: доказательство того, что он не прошел бы с теми пунктами, которые, хотя и были разумными, Президент счел нужным не одобрить. Наш заговор был заговором ягнят против волка».

«Хотя я и сказал, — продолжал он, — что он замышлял заговор с момента своего избрания, я не верю, что он намеревался нанести удар так скоро. Его план состоял в том, чтобы подождать до следующего марта, когда страхи мая 1852 года будут наиболее сильными. Два обстоятельства заставили его действовать быстрее. Одним из них была кандидатура принца де Жуанвиля. Он считал его единственным опасным конкурентом. Другим была агитация, начатая легитимистами в Генеральных советах за отмену закона от 31 мая. Этот закон был его моральным оружием против Собрания, и он боялся, что если он будет медлить, его могут отменить без него».

«И как долго, — спросил я, — продлится эта тирания?»

«Она продлится, — ответил он, — до тех пор, пока не станет непопулярной среди массы народа. В настоящее время неодобрение ограничивается образованными классами. Мы не можем смириться с тем, что нас лишают права говорить или писать. Мы не можем смириться с тем, что судьба Франции должна зависеть от эгоизма, или тщеславия, или страхов, или каприза одного человека, иностранца по происхождению и воспитанию, и группы военных головорезов и позорных гражданских лиц, пригодных только для того, чтобы сформировать штаб и тайный совет Катилины. Мы не можем смириться с тем, что народ, который нес факел свободы через Европу, теперь должен быть занят тем, чтобы гасить все его огни. Но это не чувства большинства. Их безумный страх перед социализмом бросает их в объятия деспотизма. Как в Пруссии, как в Венгрии, как в Австрии, как в Италии, так и во Франции демократы послужили делу абсолютистов. Май 1852 года был призраком, постоянно растущим по мере приближения. Но теперь, когда слабость красной партии доказана, теперь, когда 10 000 тех, кто считается ее самыми активными членами, должны быть отправлены умирать от голода и болотной лихорадки в Кайенну, народ пожалеет о цене, за которую их воображаемый враг был подавлен. Тридцать семь лет свободы сделали свободную прессу и свободную парламентскую дискуссию нашими потребностями. Если Наполеон III откажет в них, его будут проклинать как тирана. Если он предоставит их, они должны его погубить. Мы всегда критикуем наших правителей сурово, часто несправедливо. Невозможно, чтобы такой опрометчивый и упрямый человек, окруженный и всегда желающий быть окруженным людьми, чей позорный характер является их рекомендацией для него, не совершал ошибок и глупостей без конца. Они будут разоблачены, возможно, преувеличены прессой и с трибуны. Как только он будет дискредитирован, армия повернется против него. Она сочувствует народу, от которого недавно была отделена и к которому скоро вернется. Она никогда не поддержит непопулярного деспота. Поэтому я не боюсь за конечные судьбы моей страны. Мне кажется, что революция 2 декабря более опасна для остальной Европы, чем для нас. Что она должна пугать Англию гораздо больше, чем Францию. Мы избавимся от Наполеона III через несколько лет, возможно, через несколько месяцев, но неизвестно, сколько вреда он может причинить за эти годы, или даже за эти месяцы, своим соседям».

«Конечно, — сказала мадам де Токвиль, — он захочет остаться в мире с Англией».

«Я совсем не уверен в этом, — сказал Токвиль. — Он не может сидеть сложа руки как простой администратор. Он должен сделать что-то, чтобы отвлечь общественное внимание; он должен дать нам замену политическому возбуждению, которое развлекало нас последние сорок лет. Великие социальные улучшения неопределенны, трудны и медленны; но славу можно получить за неделю. Война с Англией в ее начале всегда популярна. Сколько тысяч добровольцев у него было бы для «pointe» (броска) на Лондон?»

«Лучшее, что может с вами случиться, — это быть исключенными из советов великой семьи деспотов. Кроме того, что делать, чтобы развлечь эти 400 000 штыков, его хозяев, так же как и наших? Кресты, повышения, почести, денежные вознаграждения уже осыпают парижскую армию. Она уже получила вещь, неслыханную в нашей истории, — почести и награды кампании за бойню на бульварах. Разве другие армии не потребуют своей доли работы и награды? Пока гражданская война в провинциях продолжается, их можно использовать там. Но скоро она закончится. Что тогда с ними делать? Маршировать на Швейцарию, или на Пьемонт, или на Бельгию? И будет ли Англия спокойно смотреть на это?»

Наш разговор здесь был прерван входом аббата Джоберти и синьора Каппони, сицилийца.

Париж, 31 декабря 1851 г. — Я обедал с Токвилями и встретил г-жу Грот, Риве и Корселя.

«Самое веселое время, — сказал Токвиль, — которое я когда-либо проводил, было на набережной Орсе. Элита Франции по образованию, по рождению и по талантам, особенно по талантам общения, была собрана в стенах этой казармы».

«Долгая борьба закончилась, в которой наша роль не была сыграна робко; мы выполнили свой долг, мы прошли через некоторые опасности, и нам предстояло столкнуться с другими, и мы все были в приподнятом настроении, которое создают возбуждение и опасности, разделенные с другими, когда они не слишком грозны. Из двора, в котором нас заперли на пару часов, где герцог де Бройль и я рвали курицу руками и зубами, нас перевели в длинную галерею, или чердак, проходящий через верхнюю часть здания, запасную спальню для солдат, когда лучшие комнаты заполнены. Те, кто хотел взять на себя труд, спускались вниз, нанимали у солдат матрасы и приносили их для себя. Я был слишком ленив и лежал на полу в своем плаще. Вместо сна мы проводили ночь, перебрасываясь с матраса на матрас анекдотами, остротами, шутками и любезностями. «C'était un feu roulant, une pluie de bons mots» (Это был непрерывный огонь, дождь острот). Вещи забавляли нас в том состоянии возбуждения, которые звучат плоско, когда их повторяют».

«Я помню Керреля, человека с большим чувством юмора, вызывавшего взрывы смеха, восклицая с большой торжественностью, глядя на пол, устланный матрасами и государственными деятелями и освещенный парой сальных свечей: «Voilà donc où en est réduit ce fameux parti de l'ordre» (Вот до чего дошла эта знаменитая партия порядка). Те, кого держали «au secret» (в одиночном заключении), лишенные взаимной поддержки, были в совершенно ином состоянии духа; некоторые были подавлены, другие были в ярости. Бедо оставили одного на двадцать четыре часа; наконец пришел человек и предложил ему немного сахара. Он бросился ему на горло, и бедный тюремщик убежал, решив, что его заключенный сошел с ума».

Мы говорили о преданности Наполеона III Папе Римскому.

«Это недавнего происхождения, — сказал Корсель. — В январе и феврале 1849 года он был склонен вмешаться в поддержку Римской республики против австрийцев. И когда в апреле он решил двинуться на Рим, это было не из любви к Папе. На самом деле Папа тогда не хотел нас. Он сказал Корселю, что надеется на восстановление генералом Цукки, который командовал отрядом римских войск в окрестностях Болоньи. Никто в то время не верил, что республиканская партия в Риме способна на серьезную оборону. Вероятно, они не предприняли бы ее, если бы не впустили Гарибальди и его банду за два дня до того, как мы появились перед их воротами».

Я упомянул Токвилю мнение Бомона о том, что Франция снова станет республикой.

«Я не осмелюсь, — ответил он, — утверждать в отношении какой-либо формы правления, что мы никогда не примем ее; но признаюсь, что не вижу перспектив французской республики в какой-либо обозримый период. Мы, действительно, менее враждебны республике сейчас, чем были в 1848 году. Мы обнаружили, что она не означает войну, или банкротство, или тиранию; но мы все еще чувствуем, что это не та форма правления, которая нам подходит. Это было очевидно с самого начала. Наполеон III имел заслугу или удачу обнаружить то, что мало кто подозревал, — скрытый бонапартизм нации. 10 декабря показало, что память об Императоре, смутная и неопределенная, но поэтому тем более внушительная, все еще жила как героическая легенда в воображении крестьянства. Когда насилие и глупость Наполеона III разрушат очарование, с помощью которого он действовал, все взоры обратятся не к республике, а к Генриху V».

«Было ли потрачено много денег, — спросил я, — на его выборах?»

«Очень мало, — ответил Токвиль. — Бывший герцог Брауншвейгский одолжил ему 300 000 франков под обещание помощи, как только он сможет себе это позволить; и я полагаю, что нам придется выполнить это обещание и вмешаться, чтобы восстановить его в герцогстве; но это было все, что было потрачено. На самом деле у него не было собственных денег, и почти никто, кроме герцога, не считал его перспективы достаточно хорошими, чтобы одолжить ему что-либо. Он сидел в Собрании молча и в одиночестве, вызывая жалость у одних членов и пренебрежение у всех. Молчание, действительно, было необходимо для его успеха».

Париж, 2 января 1852 г. — Я обедал с г-жой Грот и пил чай у Токвилей.

«Каков ваш отчет, — спросили они, — о приеме Президента в Нотр-Дам? Мы слышали, что он был холодным».

«Так, — ответил я, — мне показалось».

«Мне сказали, — сказал Токвиль, — что на его пути было еще холоднее. Он не блистает в публичных выступлениях. Он не принадлежит к высшему классу лицемеров, которые обманывают своей откровенностью и сердечностью».

«Таких, — сказал я, — как Яго. Это класс злодеев, образцы которого не встречаются часто».

«Они достаточно распространены у нас, — сказал Токвиль. — Мы называем их faux bonshommes (фальшивыми простаками). Х. был примером. Он прожил долгую жизнь с репутацией откровенного, открытого солдата. Когда он стал министром, факты, которые он излагал с трибуны, часто казались странными, но, исходя от такого честного человека, мы принимали их. Однако одна ложь за другой была разоблачена, и наконец мы обнаружили, что сам Х., со всей своей военной прямотой и искренностью, был самым бесстрашным, бессовестным лжецом».

«Каково объяснение, — продолжал он, — приема Кошута в Англии? Я могу понять энтузиазм по поводу демократа в Америке, но какое право он имел на симпатию аристократической Англии?»

«Наша аристократия, — ответил я, — не выражала никакой симпатии, а что касается мэров, корпораций и публичных собраний, они рассматривали его просто как угнетенного человека, поборника угнетенной страны».

«Я думаю, — сказал Токвиль, — что он был самым вредным человеком в Европе».

«Более вредным, — сказал я, — чем Мадзини? Более вредным, чем Ламартин?»

В этот момент вошел Корсель.

«Мы определяем, — сказал Токвиль, — пальму первенства по вредности».

«Я всецело за Ламартина, — ответил Корсель; — без него другие были бы бессильны».

«Но, — сказал я, — если бы Ламартин никогда не существовал, разве революция 1848 года все равно не произошла бы?»

«Она бы, безусловно, произошла, — сказал Токвиль; — то есть олигархия Луи-Филиппа пришла бы к концу, вероятно, к насильственному, но было бы неплохо отсрочить ее; и нельзя отрицать, что красноречие и мужество Ламартина спасли нас от больших опасностей во время Временного правительства. Влияние Кошута было чисто вредным. Если бы не он, Австрия могла бы сейчас быть конституционной империей с Венгрией в качестве своего самого могущественного члена, барьером против России, а не ее рабом».

«Я должен замолвить слово, — сказал Корсель [2], — за лорда Пальмерстона. Если Ламартин породил Кошута, то лорд Пальмерстон породил Ламартина, Мадзини и Карла Альберта — короче говоря, всех поджигателей, чья глупость и злоба привели к появлению Наполеона III».

«Тем не менее, — сказал я, — несмотря на ваше неодобрение Кошута, вы присоединились к нам в предотвращении его экстрадиции».

«Мы сделали это, — ответил Токвиль. — Это произошло благодаря влиянию лорда Норманби на Президента. Это был прекрасный succès de tribune (триумф на трибуне). Это дало вашему правительству и нашему повод похвастаться своим мужеством и щедростью, но более опасного эксперимента никогда не проводилось. Вы рассчитывали на благоразумие и сдержанность Австрии и России. К счастью, Николай и Нессельроде — благоразумные люди, и, к счастью, турки отправили в Санкт-Петербург Фуад-эфенди, отличного дипломата, гораздо лучшего, чем Ламорисьер или лорд Блумфилд. Он отказался видеть любого из них, отверг их советы или помощь и обратился исключительно к справедливости и щедрости Императора. Он признал, что Россия достаточно сильна, чтобы захватить беженцев, но умолял его не подавать такого примера, и — он не зафиксировал ничего на бумаге. Он не оставил ничего и не взял ничего, что могло бы уязвить гордость Николая; и таким образом он преуспел».

«Два дня спустя пришел длинный протест от лорда Пальмерстона, который лорд Блумфилд должен был прочитать Нессельроде и оставить у него. Светский человек, видя, что дело сделано, удержал бы раздражающий документ. Но Блумфилд пошел с ним к Нессельроде. Нессельроде не хотел ничего об этом слышать. «Mon Dieu!» (Боже мой!), — сказал он, — мы отказались от всех наших требований; зачем дразнить нас, пытаясь доказать, что мы не должны были их выдвигать?» Блумфилд сказал, что его приказы были точными. «Lisez donc» (Читайте же), — воскликнул Нессельроде, — «mais il sera très-ennuyeux» (но это будет очень скучно). Прежде чем он дочитал до половины, Нессельроде прервал его. «Я слышал все это, — сказал он, — от Ламорисьера, только в два раза короче. Не можете ли вы считать это прочитанным?» Блумфилд, однако, был неумолим».

Я вернулся к теме, о которой говорил с ними обоими раньше, — к беспорядкам 29 января 1849 года.

«Джордж Самнер, — сказал я, — уверяет меня, что это был заговор, придуманный Фоше и Президентом, чтобы заставить Собрание назначить день своего роспуска, вместо того чтобы продолжать заседать до тех пор, пока оно не завершит Конституцию путем разработки органических законов, которые даже 2 декабря прошлого года были неполными. Он утверждает, что это была модель, которой следовали 2 декабря; что в течение ночи Бурбонский дворец был окружен войсками; что членам разрешили войти, но сообщили, не публично, а по одному, что им не позволят разойтись, пока они не назначат или не согласятся назначить день своего роспуска; и что под давлением военного запугивания большинство, которое было против такого роспуска, уступило и согласилось на голосование, которое фактически состоялось два дня спустя».

«Никакого такого предложения мне не делали, — сказал Токвиль, — и, насколько мне известно, никому другому; но признаюсь, что я никогда не понимал 29 января. Несомненно, что Бурбонский дворец, или, по крайней мере, его подступы, были захвачены в течение ночи; что была огромная демонстрация военной силы, а также демократической силы; что два корпуса оставались en face (лицом к лицу) некоторое время, и что толпа рассеялась под влиянием холодного дождя».

«Я тоже, — сказал Корсель, — не верю в историю Самнера. Вопрос о времени роспуска зависел всего от нескольких голосов, и хотя это правда, что за него проголосовали два дня спустя, я никогда не слышал, чтобы военная демонстрация 29 января ускорила голосование. Объяснение, которое мне дали, — это то, о котором я упоминал на днях, а именно, что Президент жаловался Шангарнье, который в то время командовал парижской армией, что, по-видимому, не придается должного веса его 6 000 000 голосов, и что Собрание, по-видимому, склонно считать его подчиненной властью, а не Chef d'État (главой государства), которому, а не Собранию, нация доверила свои судьбы. Короче говоря, что Президент выразил намерение совершить государственный переворот, и что войска были собраны Шангарнье с целью сопротивления ему, если он будет предпринят, и, во всяком случае, запугивания Президента, показав ему, как быстро можно собрать силу для защиты Собрания».

Воскресенье, 4 января. — Я обедал с Токвилями вдвоем. Единственный гость, г-жа Грот, которая должна была сопровождать меня, была нездорова.

«Настолько огромны, — сказал Токвиль, — преимущества положения Наполеона III, что он может бросить вызов любому обычному врагу. У него, однако, есть самый грозный враг в нем самом. Он по сути копиист. Он не может ничего создать; его мнения, его теории, его максимы, даже его заговоры — все заимствовано, и у самых опасных моделей — у человека, который, хотя и обладал гением и трудолюбием, каких не увидишь вместе, или даже по отдельности, раз в тысячу лет, все же погубил себя экстравагантностью своих попыток. Было бы хорошо для него, если бы он полностью забыл всю историю своего дяди. Он мог бы тогда довериться своему собственному здравому смыслу и здравому смыслу своих советников. Это правда, что ни тот, ни другой не были бы хорошим проводником, но любой из них, вероятно, привел бы его к меньшим опасностям, чем слепое подражание тому, что было сделано пятьдесят лет назад человеком, очень непохожим на него самого, и в состоянии общества, как во Франции, так и в остальной Европе, очень непохожем на то, которое существует сейчас».

Ланжюине и мадам Б., родственница семьи, вошли.

Ланжюине обедал с Киселевым, русским министром. Наполеон III строит планы на поддержку России в результате брака своего кузена, принца Лихтенштейнского, с дочерью Императора. Он называет это alliance de famille (семейным союзом), и его органы «Constitutionnel» и «Patrie» объявили две недели назад, что Император прислал ему орден Святого Андрея, который дается только членам императорской семьи, и собственноручное письмо с поздравлением по поводу государственного переворота.

Киселев говорит, что все это ложь, что ни орден, ни письмо не были присланы, но он тщетно пытался заставить газету вставить опровержение. Это будет опровергнуто, говорят ему, когда придет подходящий момент.

«Очаровательно, — сказала мадам де Токвиль, — видеть Императора России, как и нас самих, вынужденным видеть, как его имя узурпируется без возможности исправления».

Мадам Б. только что видела друга, который покинул свой загородный дом и приехал в Париж, не голосуя, и сказал тем, кто советовался с ним, что в трудностях этого дела он считает воздержание самым безопасным курсом. Сразу после окончания голосования префект послал арестовать его за malveillance (недоброжелательность), и он поздравил себя с тем, что был в стороне.

Один из сыновей Эдуарда де Токвиля вошел вскоре после этого; его брат, которому около семнадцати, несет службу рядовым, не имеет слуги и чистит свою лошадь; и он в восторге от своей новой жизни. Жизнь наших молодых кавалерийских офицеров несколько иная. Он не слышал о государственном перевороте до недели после того, как он произошел.

«Наши полки, — сказал Ланжюине, — это своего рода монастыри. Молодые люди, которые вступают в них, так же мертвы для мира, так же безразличны к событиям, которые интересуют общество, которое они покинули, как если бы они были монахами. Это то, что делает их такими подходящими инструментами для деспота».

Thursday, January 8, 1852.—From Sir Henry Ellis's I went to Tocqueville's.

[3] «В этой тьме, — сказал он, — когда никто не осмеливается печатать, а немногие — говорить, хотя мы знаем в общих чертах, что ужасные акты тирании совершаются каждый день, трудно установить точные факты, поэтому я приведу вам один. Молодой человек по имени Ипполит Мажен, дворянин по рождению и образованию, автор трагедии, имевшей огромный успех, под названием «Спартак», был арестован 2 декабря. Его друзьям сказали не беспокоиться, что ему не желают зла, а скорее добра; что, поскольку его либеральные взгляды были известны, его заперли, чтобы предотвратить его компрометацию каким-либо опрометчивым выражением. Его отправили в форт Бисетр, где казематы, жалкие сырые своды, использовались как тюрьма, в которую было набито около 3000 политических заключенных. Его друзья стали беспокоиться не только о страданиях, которые он должен был перенести за пять недель такого заключения в такую погоду, но и о том, чтобы его здоровье не было подорвано навсегда. Наконец они обнаружили, что его там больше нет: и как вы думаете, чем закончилось его заключение? Он в этот момент в море на корабле для заключенных на пути в Кайенну — не судимый, даже не обвиняемый — чтобы умереть от лихорадки, если он избежит ужасов перехода. Кто может сказать, сколько подобных случаев может быть в этой массовой депортации? Сколько из тех, кто пропал без вести и считается погибшим на баррикадах или на бульварах, могут быть среди депортированных, обреченных на более медленную смерть!»

Сегодняшняя прокламация префекта полиции приказывает всем лицам стереть со своих домов слова «Свобода», «Равенство» и «Братство» под угрозой административного преследования.

«Существует, — сказал Токвиль, — теперь три формы процедуры: judiciairement (судебная), militairement (военная) и administrativement (административная). По первой человек предстает перед судом, и, если его преступление тяжкое, приговаривается к одному или двум годам тюремного заключения. По второй он предстает перед военно-полевым судом и расстреливается. По третьей, без всякого суда, он депортируется в Кайенну или Алжир».

Я покинул Париж на следующий день.

[Сноска 1: Я не смог удержаться от того, чтобы сохранить эту беседу в «Дневниках во Франции». — Ред.]

[Сноска 2: Следует помнить, что г-н де Корсель — ревностный католик. — Ред.]

[Сноска 3: Эта беседа также была сохранена в «Дневниках во Франции». — Ред.]

ПЕРЕПИСКА.

Кенсингтон, 5 января 1852 г.

Мой дорогой Токвиль, — Частный курьер только что предложил мне свои услуги, г-н Эсмид, который вернется примерно через две недели.

Дебаты во вторник вечером по вопросу Пальмерстона были очень удовлетворительными для правительства. Речь лорда Джона была очень хорошо принята — лорда Пальмерстона очень плохо; и хотя состав нынешнего министерства настолько решительно нездоров, что опасно предсказывать ему какую-либо продолжительность жизни, все же оно выглядит здоровее, чем люди ожидали. Оно может продержаться до конца сессии.

Чувство в отношении Наполеона III становится сильнее, и оно с каждым днем все больше склоняется к единодушию. Конфискация имущества Орлеанов, я думаю, придается почти слишком большое значение. После его других преступлений простое ограбление одной семьи, каким бы разбойничьим оно ни было, является незначительным дополнением.

Я завтракал с В. вчера. Он уверяет меня, что это ложь, что требование двадцати миллионов, или любое другое денежное требование вообще, было сделано в Бельгии. Также ничего не было сказано о сносе каких-либо крепостей, кроме тех, которые было решено демонтировать в 1832 году и которые не имеют значения.

Настроение людей в Бельгии отличное.

Г-н Банфилд, который только что вернулся из прусских провинций, говорит то же самое в отношении них — и Бунзен уверяет меня, что его правительство погибнет, прежде чем отдаст хоть фут земли. Я питаю лучшие надежды на сохранение мира.

Тьер и Дювержье де Оранн очень обласканы, как это будет и со всеми изгнанниками.

Я читал Фикельмона. Он глубоко погружен во все глупости коммерческой, или, вернее, антикоммерческой школы; и полагает, что польза торговли заключается не в том, как можно было бы предположить, что импортируется, а в том, что экспортируется.

Впрочем, эти нелепости не стоят того, чтобы их читать; но его конституционные теории — например, его убеждение в том, что парламентское правление является проклятием Европы, — любопытны.

В последнем номере «Эдинбургского обозрения» есть статья о реформе, которую стоит прочитать. Она написана Грегом. Он написал замечательную статью, кажется, в апрельском номере, об «Олтоне Локе» и английских социалистах, а также написал книгу, которую я начал сегодня, о «Символе веры христианского мира». Я давно хотел найти кого-то, кто сделал бы то, на что у меня нет времени: беспристрастно изучить свидетельства христианства и сообщить о результатах. Эта книга делает это.

Лорд Норманби не возвращается в Париж, как вы, вероятно, знаете. Никаких объяснений не дается, но предполагается, что это сделано в соответствии с пожеланиями президента.

Я только что отправил в печать для «Эдинбургского обозрения» статью о Тронсоне дю Кудре и 18 фрюктидора, которую вы увидите в апрельском номере. Большая ее часть была написана в это же время в прошлом году в Сорренто.

Гладстон опубликовал новый неаполитанский памфлет, который я постараюсь вам прислать. Говорят, он уничтожает короля Фердинанда.

Самые добрые пожелания мадам де Токвиль. Мы надеемся, что вы приедете к нам, как только это станет безопасно.

Всегда ваш,

Н. У. СЕНИОР. P.S. и очень конфиденциально. — Я видел сообщение Шварценберга России и Пруссии от 19 декабря, доктрина которого состоит в том, что Наполеон III оказал великую услугу, подавив парламентаризм. Что во многих отношениях он менее опасен, чем Орлеаны или старшая ветвь, потому что у них есть парламентские наклонности. Что никакое изменение существующих партий не должно быть допущено — и что попытку принять наследственную корону следует пресекать, — но что, пока он не проявляет агрессивных намерений, политика континента должна заключаться в том, чтобы поддерживать его и изолировать Англию как очаг конституционных, то есть анархических, принципов.

Бунзен говорит мне, что в октябре его короля в частном порядке спрашивали, готов ли он уничтожить прусскую конституцию, — и что он категорически отказался.

Посмотрите статью о личном характере Наполеона III в «Таймс» от понедельника. Она написана Р., во многом на основе моих бесед и писем З.

Я попросил мистера Эсмида зайти к вам — он вам понравится. Он племянник сэра Джона Мура.

Кенсингтон, 19 марта 1852 г.

Мой дорогой Токвиль, — я был очень рад снова увидеть ваш почерк, хотя во французских делах мало такого, о чем либералы могли бы писать с удовольствием.

Наши дела стали очень интересными. Заявление лорда Джона на собрании на днях в Чешем-Плейс о том, что он представит более масштабную реформу и окружит себя более прогрессивными сторонниками, и заявление лорда Дерби в понедельник о том, что он против любых демократических нововведений, на мой взгляд, изменили положение партий. Вопрос больше не в свободной торговле или протекционизме. Протекционизм отброшен. Он мертв и никогда не возродится. Вместо него мы будем бороться за демократию или аристократию. Признаюсь, мои симпатии на стороне аристократии: я предпочитаю ее как монархии, так и демократии. Я знаю, что для аристократического правления характерно, что высшие места занимают люди, выбранные не за свои способности, а за свое рождение и связи, но я готов мириться с этим неудобством ради его свободы и стабильности. Я предпочел бы видеть Малмсбери в Министерстве иностранных дел, а лорда Дерби — первым лордом казначейства, чем Нессельроде или Меттерниха, назначенных монархом, или Кобдена или Брайта, которые, полагаю, были бы у нас при республике. Но прежде всего я за побеждающую лошадь. Если демократия должна возобладать, я присоединюсь к ее рядам в надежде сделать ее победу менее вредоносной.

Я, однако, хотел бы, чтобы этот спор не был навязан. У нас все было очень хорошо до того, как лорд Джон внес свой законопроект о реформе, которого никто не требовал, и я совсем не уверен, что нам будет так же хорошо после его принятия.

Что касается ближайших перспектив министерства, следующие три недели могут многое изменить, но представляется вероятным, что они будут вынуждены распустить парламент в апреле или начале мая, что новый парламент соберется в июле и что они будут смещены около конца августа. И что в это же время в следующем году мы будем обсуждать новый законопроект лорда Джона о реформе.

Я сомневаюсь, что наши опасения по поводу вторжения преувеличены. В данный момент, без сомнения, Наполеон III не думает ни о чем, кроме империи; и он добр к Бельгии и миролюбив к Швейцарии в надежде на наше признание.

Но вчера я услышал от лорда Хардинга, что 25 000 человек находятся в Шербуре и что еще 25 000 направляются туда, и что большая сумма выделена на флот. Мы знаем, что он правит как заговорщик, и это, вероятно, распространится как на его внешние, так и на гражданские отношения.

Я часто вижусь с Тьером, который очень приятен и очень печален. «Изгнание, — говорит он, — очень тяжело». Ремюза, кажется, переносит его более терпеливо. Мы слышали, что к нам должен приехать Кузен.

Каковы ваши занятия в Королевской библиотеке? Я начал читать Бастида и намерен сделать публикацию моих лекций по политической экономии своим основным литературным занятием. Последнюю я прочитал в понедельник.

I shall pass the first fifteen days of April in Brussels, with my old friend Count Arrivabene, 7 Boulevard du Régent.

* * * * *

Всегда ваш,

Н. У. СЕНИОР. 25 марта 1852 г.

Я посылаю вам, мой дорогой Сениор, рекомендательное письмо к Ламорисьеру. Это письмо будет коротким: вы знаете, что я не пишу длинных писем по почте.

В нем не будет ничего, кроме благодарности за ваше длинное и интересное письмо, доставленное Риве, который вернулся в восторге от англичан в целом и от вас в частности.

Я вижу, что беспокойное состояние политики, вызванное политикой сэра Роберта Пиля, проходит и что ваш политический мир снова разделяется на две великие секты, одна из которых пытается сузить, а другая — расширить сферу политической власти; одна из которых пытается возвысить вас до аристократии, а другая — опустить до демократии.

Политическая игра будет проще. Я могу лучше понять консервативную политику лорда Дерби, чем демократическую политику лорда Джона Рассела. Поскольку сторонников свободной торговли больше, чем сторонников демократии, я думаю, что было бы легче атаковать правительство за его коммерческую, чем за его политическую нелиберальность.

Затем в этой великой нации, называемой Европой, преобладают схожие течения мнений и чувств, какими бы разными ни были институты и характеры ее различных народов. Мы видим по всему континенту столь всеобщую и столь непреодолимую реакцию против демократии и даже против свободы, что я не могу поверить, что она остановится на нашей стороне Ла-Манша; и если виги станут радикалами, я не удивлюсь сохранению в Англии торийского правительства, союзного с иностранными деспотами.

Но я не должен говорить о таких вещах, ибо живу на дне колодца, ничего не видя и сожалея, что он недостаточно закрыт сверху, чтобы я ничего не слышал. Ваши видения о 25 000 солдат в Шербуре, за которыми последуют еще 25 000, — это просто призраки. Ничего подобного нет и не будет. Я говорю со знанием дела, ибо приехал из Шербура. Я присутствовал на чрезвычайном заседании нашего Генерального совета по поводу проектируемой железной дороги. Мой прием тронул и порадовал меня. Я был единогласно и, безусловно, свободно избран президентом.

* * * * *

А. ДЕ ТОКВИЛЬ. Вечер пятницы, 17 апреля 1852 г.

Мой дорогой Токвиль, — мое письмо вряд ли будет очень забавным, ибо я начинаю его по самому скучному поводу и в самом скучном из городов, а именно в Остенде, в ожидании пакетбота, который должен доставить меня в Лондон.

Тысяча благодарностей за ваше письмо к Ламорисьеру. Он был очень любезен со мной, и я надеюсь в будущем, в Париже или Лондоне, укрепить наше знакомство.

Я не видел других французов в Брюсселе. Самая интересная беседа у меня была с королем.

Я нашел его убежденным в том, что декрет об аннексии Бельгии Францией был составлен и что именно вмешательство Николая и его выражение решимости не допустить изменения существующих временных границ привели к его отзыву. Я рад, однако, думать, как, по-видимому, думаете и вы, что ваш великий человек теперь намерен сосредоточиться на мирных триумфах.

Он вряд ли создал бы такую массу спекулятивной активности во Франции, если бы намеревался внезапно пресечь ее войной. Я надеюсь, что к тому времени, когда будут упразднены должности мастеров в канцелярии, я увижу Францию, пересеченную сетью железных дорог, и буду доезжать от Парижа до Марселя за день.

Я осмелюсь не согласиться с вами относительно вероятного прогресса реакции в Англии. Я не вижу никаких ее симптомов; напротив, демократия, кажется мне, продолжает свое триумфальное шествие без остановок. Протекционисты у власти, они берут своим лидером в Палате общин человека без роду и племени, просто потому, что он хороший оратор. Этого нельзя было бы сделать даже десять лет назад. Они склоняются перед народной волей в вопросе свободной торговли и признают, что, даже если у них есть большинство в Палатах лордов и общин, они не рискнут вновь вводить хлебные законы, если народ этого не просит. Никогда еще не воздавалось такое почтение миру «вне дверей».

Затем лорд Джон говорит, что он возражает против тайного голосования, потому что те, у кого нет голосов, имеют право знать, как те, у кого есть голоса, ими пользуются.

Пример континента не повлияет на нас, или, если и повлияет, то скорее укрепит нашу демократию. Мы не привыкли копировать и будем рассматривать реакцию во Франции, Австрии и Пруссии скорее как предупреждение, чем как модель.

Я подозреваю, что лорд Джон, который, хотя и не является, я думаю, очень мудрым государственным деятелем, но искусный тактик, придерживается того же мнения, что и я, и выбрал реформу в качестве своей платформы, полагая ее сильной.

Мы были в восторге от Риве и надеемся, что он скоро приедет снова. Ламорисьер говорит мне, что собирается на воды в Ахен, но, если его изгнание продолжится, вероятно, приедет в Англию в следующем году.

Самые добрые пожелания мадам де Токвиль.

Всегда ваш,

Н. У. СЕНИОР. Кенсингтон, 30 апреля 1852 г.

Мой дорогой Токвиль, — тысяча благодарностей за ваше письмо. Я видел господина де Ламорисьера три раза и мельком видел мадам де Л., которая показалась очень приятной. Я был в восторге от его духа и интеллекта, но понимаю критику, что он «солдатский».

У меня была долгая и очень интересная беседа с королем, и я много видел своих отличных друзей Арривабене и Кетле. Но, в конце концов, Брюссель — это не Париж. Я был более чем когда-либо поражен уродством страны и провинциальностью общества.

Я вернулся 18 апреля, 19-го растянул лодыжку и с тех пор лежу. Я провел это время, просматривая Фонфреда, который является замечательным писателем и делает некоторые замечательные пророчества, заканчивая девятый и десятый тома Грота, читая «Древний Египет» Кенрика, который стоит изучить, и перечитывая Горация, которого, как я обнаружил, я понимаю гораздо лучше после своего римского опыта.

Я не согласен с вами относительно шансов на реакцию в этой стране. Я верю, что мы все еще движемся по пути, который вы так хорошо наметили, который ведет к демократии. Наша крайняя левая, которую мы называем Манчестерской школой, направляет все свои усилия в этом направлении. Она обладает большой энергией, активностью и сплоченностью. Обязанности парламента и правительства стали настолько обременительными, а противостояние нашим демократическим избирателям — настолько неприятным, а праздная жизнь в обществе, литературе, искусстве и путешествиях — настолько приятной, что наша молодая аристократия, кажется, бросает политику, и отсюда вы слышите всеобщую жалобу на то, что в общественной жизни нет многообещающих молодых людей.

Палата общин полна юристов среднего возраста, купцов, фабрикантов и сельских джентльменов, которые берутся за политику поздно, без ранней специальной подготовки, которая готовила к ней предыдущее поколение.

Я боюсь, что может наступить время, когда пребывание в Палате общин будут считать скукой, своего рода вульгарным клубом для выступлений, вроде совета Мэрилебона или муниципального совета лондонского Сити.

Я не знаю, много ли выиграл лорд Дерби за последние четыре месяца, но лорд Джон определенно проиграл. Его законопроект о реформе был очень грубой путаницей, без принципов, и, я думаю, очень вредной. Я рискнул сказать почти то же самое лорду Лэнсдауну, который сидел у моего дивана час в воскресенье, и он не стал его защищать. Затем его оппозиция нынешнему министерству была фракционной, и, чтобы наказать его, он остался на днях в меньшинстве в пятьдесят процентов. Люди начинают теперь рассуждать о возможности того, что лорд Дерби реконструирует свое меньшинство на более широкой основе и продержится три или четыре года; что в наше время — почтенный возраст для министра. Один замечательный результат этих изменений — смерть протекционизма. Те, кто защищал его в оппозиции, теперь, находясь у власти, бросают его. Так что у него не осталось ни одного друга.

Прошу вас, сообщите мне сами или через миссис Грот, когда вы покинете Париж. Мои каникулы начинаются 8 мая, но я не сдвинусь с места, пока не восстановлю использование своих ног, да и тогда, думаю, если обнаружу, что вы будете отсутствовать.

Самые добрые пожелания мадам де Токвиль.

Всегда ваш,

Н. У. СЕНИОР. Париж, 13 ноября 1852 г.

Мне не везет, мой дорогой Сениор, с вашими рекомендательными письмами. Вы знаете, как сильно я хотел и пытался познакомиться с лордом и леди Эшбертон, но безуспешно. Я также, уверен, получил бы большое удовольствие от встречи с мистером Грегом.

В этот раз мне помешало плохое здоровье.

* * * * *

Два или три месяца назад я написал вам из деревни письмо, адресованное в Кенсингтон. Вы его получили? И если да, то почему не ответили?

Я писал о политике, но особенно спрашивал вас о вас самих, ваших занятиях и проектах, вопросы, на которые я очень хотел получить ответы. В любом случае, сделайте сейчас то, что должны были сделать тогда — напишите мне.

Я не пишу сейчас о политике, потому что мы больше не говорим, или, по крайней мере, не пишем о ней во Франции, как и в Неаполе; кроме того, такие темы не подходят для больного.

Я лишь скажу вам, в качестве важной и достоверной информации, что новые придворные дамы перешли на шлейфы и маленьких пажей, а новые придворные охотятся на оленя со своим господином в лесу Фонтенбло в костюмах времен Людовика XIV и треуголках.

Прощайте! Да хранит вас Небо от ошибок, ведущих к революциям, и от революций, ведущих к маскарадам. Тысяча добрых пожеланий.

А. ДЕ ТОКВИЛЬ. Лондон, 4 декабря 1852 г.

Мой дорогой Токвиль, — ваше письмо от 13 ноября, я думаю, первое, которое я получил от вас с марта.

То, которое вы адресовали мне в Кенсингтон два месяца назад, не дошло до меня. Я написал вам одно или два; не знаю, с каким успехом.

Я огорчен, услышав о ревматизме и плеврите. Вы ничего не говорите о мадам де Токвиль, откуда я надеюсь сделать вывод, что она, по крайней мере, здорова.

У нас все процветает. Мы провели каникулы в Уэльсе и Ирландии и привезли любопытный дневник, который надеюсь прислать или привезти вам.

Не думаю, что рискну поехать в Париж на Рождество, хотя Эллис и Тьер пытаются меня убедить. У меня слишком живые воспоминания о тумане, холоде и грязи прошлого года; но я твердо решил быть с вами на Пасху — то есть около 24 марта.

Нынешнее правительство, при всем отсутствии принципов и правды, и при всем отсутствии опыта, действует гораздо лучше, чем я ожидал.

Законодательные реформы гораздо смелее, чем любые, которые когда-либо предлагали мои друзья, а бюджет, представленный вчера вечером, содержит больше хорошего и меньше плохого, чем надеялись или опасались.

Его худшая часть — отмена половины налога на солод, что оставляет все расходы по сбору неизменными, помимо того, что это отмена налога на роскошь, которую я не хочу видеть дешевле. Вероятно, однако, что удвоение налога на жилье будет отклонено, в этом случае Дизраэли, вероятно, сохранит налог на солод, и бюджет превратится в обычный.

Отмена некоторых обременений на судоходство и изменение подоходного налога считаются хорошими, и в целом правительство выиграло от бюджета. Я теперь склонен думать, что оно может продержаться еще несколько месяцев — возможно, несколько лет.

Тем временем мы находимся в состоянии большого процветания: высокие зарплаты, большое накопление капитала, низкие цены на потребительские товары и высокие цены на акции и землю.