«Осколки немецкой мастерской. Том 5: Разные поздние эссе»

[pg 108] Сэр У. Джонс затем сам приступает к переводу некоторых из этих отрывков. «Следующий перевод», — пишет он, — «отрывка из Падма-пураны в точности верен»:

«1. У Сатьявармана, владыки всей земли, родились три сына; старший — Шерма; затем — Чарма; и в-третьих — Джяпети».

«2. Все они были людьми добрых нравов, превосходными в добродетели и добродетельных делах, искусными в использовании оружия, чтобы наносить удары или метать, храбрыми людьми, жаждущими победы в битве».

«3. Но Сатьяварман, постоянно наслаждаясь благочестивым созерцанием и видя своих сыновей пригодными для владычества, возложил на них бремя правления».

«4. В то время как он оставался, почитая и удовлетворяя богов, жрецов и коров. Однажды, по воле судьбы, царь, выпив меда».

«5. Стал бесчувственным и лежал спящим нагой; тогда его увидел Чарма, и им были позваны два его брата».

«6. Которым он сказал: Что теперь случилось? В каком состоянии этот наш отец? Теми двумя он был укрыт одеждой и снова и снова призывался к чувствам».

«7. Восстановив свой интеллект и прекрасно зная, что произошло, он проклял Чарму, сказав: Ты будешь слугой слуг».

«8. И так как ты был смеющимся в их присутствии, от смеха ты приобретешь имя. Затем он дал Шерме широкие владения к югу от снежных гор».

«9. И Джяпети он дал все к северу от снежных гор; но он, силой религиозного созерцания, обрел высшее блаженство».

[pg 109] После этого свидетельства сэра У. Джонса — вырванного у него, как кажется, против его собственного желания и воли — эссе лейтенанта Уилфорда становились все более многочисленными и поразительными с каждым годом.

Наконец, однако, совпадения стали слишком велики. Рукописи были снова тщательно изучены; и тогда было обнаружено, что была совершена искусная подделка, что в древние рукописи были вставлены листы и что на этих листах пандиты, побуждаемые лейтенантом Уилфордом раскрыть свои древние тайны и традиции, передали правильными санскритскими стихами все, что они слышали об Адаме и Аврааме от своего любопытного хозяина. Лейтенант (тогда полковник) Уилфорд не колебался ни на мгновение признаться публично, что его обманули; но тем временем зло было сделано, его эссе были прочитаны по всей Европе, они сохранили свое место в томах «Asiatic Researches», и по сей день некоторые из его утверждений и теорий продолжают авторитетно цитироваться писателями по древней религии.

Такие случайности, и, можно почти сказать, такие несчастья, случаются, и было бы крайне несправедливо, если бы мы использовали излишне резкий язык в отношении тех, с кем они случились. Совершенно верно, что в настоящее время, после прогресса, который был достигнут в точном и критическом изучении санскрита, было бы непростительно, если бы какой-либо санскритолог принял такие отрывки, как переведенные сэром У. Джонсом, за подлинные. И все же отнюдь не уверен, что дальнейшее изучение санскрита не приведет к подобным разочарованиям и не лишит многие книги на санскрите, которые сейчас считаются очень древними, их претензий на какую-либо высокую древность. Некоторые части Вед даже, которые, насколько позволяют наши нынешние знания, мы вполне оправданно относим к десятому или двенадцатому веку до нашей эры, могут когда-нибудь уменьшиться в своем высоком статусе, и те, кто верил в их чрезвычайную древность, будут тогда выставлены на порицание или насмешку, как сэр У. Джонс или полковник Уилфорд. Этого нельзя избежать, ибо наука прогрессивна и не признает, даже у самых выдающихся ученых, никаких претензий на непогрешимость. Один урок только мы можем извлечь из разочарования, которое постигло полковника Уилфорда, и это — быть начеку против всего, что на обычном языке назвали бы «слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Сравнительное языкознание раз за разом учило нас тому, что если мы находим слово, которое в греческом и санскрите звучит совершенно одинаково, мы можем быть уверены, что это не одно и то же слово; то же самое относится и к сравнительной мифологии. Один и тот же бог или герой не может иметь в санскрите и греческом языке абсолютно одинаковое имя по той простой причине, что санскрит и греческий язык разошлись, каждый пошел своим путем и каждый претерпел свои фонетические искажения; следовательно, если они и обладают одним и тем же словом, то могут обладать им лишь в его греческом или санскритском обличье. И если это предостережение справедливо для санскрита и греческого, принадлежащих к одной языковой семье, то насколько же сильнее оно должно применяться к санскриту и ивриту! Если бы первого человека в санскрите называли Âdima, а в иврите — Adam, и если бы это действительно было одно и то же слово, то иврит и санскрит не могли бы принадлежать к двум разным языковым семьям, иначе нам пришлось бы признать, что евреи заимствовали имя Адам у индусов, поскольку только в санскрите âdima означает «первый», тогда как в иврите оно не имеет такого значения.

То же самое замечание относится к любому совпадению, на которое много лет назад указал г-н Эллис в своем труде «Полинезийские исследования» (Лондон, 1829, том II, стр. 38). Там мы читаем:

«Согласно весьма распространенному таитянскому преданию, первая человеческая пара была создана Таароа, главным божеством, которое некогда почиталось этим народом. Не раз мне доводилось слушать рассказы людей о его творении. Они говорят, что, создав мир, Таароа сотворил человека из araea, красной земли, которая также служила человеку пищей, пока не начали печь хлеб. В связи с этим некоторые рассказывают, что однажды Таароа позвал человека по имени. Когда тот пришел, он погрузил его в сон и, пока тот спал, вынул одну из его ivi, или костей, и сделал из нее женщину, которую отдал человеку в жены, и они стали прародителями человечества. Это, — продолжает г-н Эллис, — всегда казалось мне лишь пересказом библейского повествования о сотворении мира, которое они могли услышать от кого-то из европейцев, и я никогда не придавал этому значения, хотя они неоднократно уверяли меня, что это предание существовало у них еще до прибытия чужеземцев. Некоторые также утверждали, что женщину звали Ivi, что в их произношении звучало бы как Eve (Ева). Ivi — это исконное слово, означающее не только кость, но также вдову и жертву, павшую на войне. Несмотря на утверждения туземцев, я склонен думать, что Ivi, или Ева, — это единственная исконная часть истории, касающаяся матери человеческого рода. Если более тщательное и детальное исследование подтвердит истинность этого заявления и докажет, что их рассказ существовал у них до контактов с европейцами, это будет самое примечательное и ценное устное предание о происхождении человеческого рода из всех известных до сих пор».

В данном случае я полагаю, что история о сотворении первой женщины из кости мужчины, вероятнее всего, существовала у таитян еще до их контактов с христианами, но мне вряд ли стоит добавлять, что сходство между полинезийским словом для обозначения кости, ivi, даже если оно использовалось как имя первой женщины, и английским искажением еврейского הוה, Chāvah (Ева), может быть лишь результатом случайности. Что бы ни означало Chāvah на иврите — жизнь, живущая или что-то еще, — оно никогда не означало «кость», в то время как таитянское ivi и маорийское wheva означали «кость» и только «кость».

Об этих принципах и предостережениях едва ли задумывались во времена сэра Уильяма Джонса и полковника Уилфорда, но о них следует помнить в настоящее время. Так, до того как Бопп сформулировал свой свод фонетических законов, а Бюрнуф написал свои труды по буддизму, не приходится удивляться тому, что Будду отождествляли с Миносом и Ламехом; более того, даже вавилонское божество Бел и тевтонское божество Водан, или Один, предположительно связывались с основателем буддизма в Индии. Как писал Бюрнуф в своем «Введении в историю буддизма» (стр. 70): «Из Будды даже сделали планету; и я не знаю, не находят ли некоторые ученые и по сей день удовольствие в том, чтобы разглядеть этого мирного мудреца под чертами воинственного Одина». Но мы не ожидали, что нам придется снова читать в книге, опубликованной в 1869 году, подобные утверждения:

«Безусловно, существует гораздо большее сходство между буддизмом ступ и скандинавской мифологией, чем между ним и буддизмом книг; но все же пропасть между ними огромна; и если какие-либо следы доктрин кроткого аскета (Будды) когда-либо существовали в душе Одина или его последователей, пока они обитали у подножия Кавказа, можно сказать лишь то, что они потерпели страшное кораблекрушение среди скал диких суеверий Севера и затонули, чтобы никогда больше не появиться на поверхности скандинавской мифологии. Если эти две религии где-либо и соприкасаются, то в своей основе, ибо в основе обеих существовал странный субстрат поклонения Дереву и Змею; на нем, по-видимому, были воздвигнуты обе структуры, хотя впоследствии они разошлись в формы, столь странно несхожие» (стр. 34).

Или еще (стр. 32):

«Мы, вероятно, не сильно ошибемся, если будем рассматривать эти следы поклонения змею как указание на присутствие на северо-востоке Шотландии главы той колонны миграции или пропаганды, которую, под мифом о Воденизме, мы пытались проследить в предыдущей главе от Кавказа до Скандинавии».

«Беседки, под которыми сидят две пары, являются любопытными примерами того рода летних домиков, которые можно найти украшающими чайные сады в окрестностях Лондона по сей день. Именно такие сцены заставляют нас колебаться, прежде чем утверждать, что между буддизмом и воденизмом не может быть никакой связи» (стр. 140).

«Одно из самых заманчивых номинальных сходств, связанных с этой темой, подсказывается именем Майя. Мать Будды звали Майя. Мать Меркурия также была Майя, дочь Атланта. Римляне всегда называли Водина Меркурием, и dies Mercurii, и Wodensday (среда) одинаково обозначали четвертый день недели... Эти и другие сходства часто отмечались и подчеркивались, и они слишком многочисленны и слишком отчетливы, чтобы не иметь под собой какой-то основы в реальности» (стр. 186, примечание).

Подобные утверждения нельзя оставлять без внимания или опровержения, особенно если они подкреплены авторитетом великого имени; и после того, как я так свободно высказался о ненаучном характере мифологических сопоставлений, проводившихся такими учеными, как сэр Уильям Джонс и лейтенант Уилфорд, которые уже не могут защитить себя, было бы просто трусостью уклоняться от выполнения того же неприятного долга в случае с ныне живущим автором, который показал, что умеет владеть оружием как защиты, так и нападения.

Совершенно верно, что мать Будды звали Майя, но столь же верно и то, что санскритское Майя не может быть греческим Майя. Также совершенно верно, что четвертый день недели называется dies Mercurii на латыни и Wednesday на английском; более того, на санскрите этот же день называется Будха-дина или Будха-вара. Но происхождение всех этих названий относится к вполне историческим временам и не может пролить никакого света на раннее развитие мифологии и религии.

Прежде всего, мы должны различать Будху и Будду. Эти два имени, хотя и столь похожи друг на друга и поэтому постоянно путаются, не имеют ничего общего, кроме корня. Будда с двумя «д» — это причастие от глагола budh, означающее «пробужденный», «просветленный». Это имя дается тем, кто достиг высшей ступени человеческой мудрости, и оно наиболее известно как титул Гаутамы, Шакьямуни, основателя буддизма, чья традиционная эра датируется 543 годом до н. э. Будха, напротив, с одной «д», означает просто «знающий», и в более поздние времена, когда индусы получили от греков знания о планетах, стало именем планеты Меркурий.

Хорошо известно, что названия семи дней недели происходят от имен планет, и столь же хорошо известно, что в Европе система недель и дней недели имеет сравнительно очень позднее происхождение. Это было изобретение не греков, не римлян и не индусов, а евреев или вавилонян. Суббота (Sabbata) была известна и соблюдалась в Риме в первом веке до н. э. со многими суеверными практиками. Она упоминается Горацием, Овидием, Тибуллом (dies Saturni), Персием, Ювеналом. Овидий называет ее днем, «менее подходящим для ведения дел». Август (Светоний, «Август», гл. 76), очевидно, полагал, что евреи постятся в свою субботу, ибо он сказал: «Даже еврей не соблюдает пост в субботу так строго, как я соблюдал этот день». Фактически, Иосиф Флавий («Против Апиона», II, 39) мог сказать, что не было города, греческого или негреческого, где бы не распространился обычай соблюдения седьмого дня. Любопытно, что мы находим седьмой день, субботу, даже под его новым языческим именем, как dies Saturni или Kronike, упоминаемым римскими и греческими писателями до того, как появились названия других дней недели. Тибулл говорит о дне Сатурна, dies Saturni; Юлий Фронтин (при Нерве, 96–98 гг.) говорит, что Веспасиан напал на евреев в день Сатурна, dies Saturni; а Иустин Мученик (ум. 165 г.) утверждает, что Христос был распят за день до дня Кроноса и явился своим ученикам на следующий день после дня Кроноса. Он не использует названия пятница и воскресенье. Воскресенье, как dies Solis, упоминается Иустином Мучеником («Апология», I, 67) и Тертуллианом (ум. 220 г.), причем обычным названием этого дня среди христиан было «день Господень», Κυριακή, dominica или dominicus. Климент Александрийский (ум. 220 г.), по-видимому, был первым, кто использовал названия среды и пятницы, Ἑρμοῦ καὶ Ἀφροδίτης ἡμέρα.

Обычно утверждается, со ссылкой на Кассия Диона, что система счета по неделям и дням недели была впервые введена в Египте и что к его времени, в начале третьего века, римляне приняли ее, хотя и недавно. Как бы то ни было, кажется, что если Тибулл мог использовать название dies Saturni для субботы, то вся система дней недели должна была быть установлена и известна в Риме в его время. Кассий Дион говорит нам, что названия присваивались каждому дню διὰ τεσσάρων, по четырем, или путем присвоения первого часа недели Сатурну, затем присвоения одного часа каждой планете по очереди, пока двадцать пятый час снова не становился первым часом следующего дня. Обе системы ведут к одному и тому же результату, как видно из следующей таблицы:

Planets. Latin. French. Sanskrit.1 Saturn 1Dies SaturniSamedi (dies sabbati) Saui-vāra2 Jupiter 6Dies SolisDimanche (dominicus) Ravi-vāra3 Mars 4Dies LunæLundi Soma-vāra4 Sun 2Dies MartisMardi Bhauma-vāra5 Venus 7Dies MercuriiMercredi Brihaspati-vāra7 Moon 3Dies VenerisVendredi Sukra-vāra Planets. Old Norse. Anglo-Saxon. English.1 Saturn 1laugardagr (washing day)sätres däg Saturday2 Jupiter 6sunnadagrsunnan däg Sunday3 Mars 4mânadagrmonan däg Monday4 Sun 2tysdagrtives däg Tuesday5 Venus 7odhinsdagrvôdenes däg Wednesday6 Mercury 5thôrsdagrthunores däg Thursday7 Moon 3friadagrfrige däg Friday [pg 119] Planets. Old-High German. Middle-High German. German.1 Saturn 1sambaztag (sunnûn âband) samztac (sunnen âbent)Samstag (Sonnabend)2 Jupiter 6sunnûn dagsunnen tac Sonntag3 Mars 3mânin tac (?)mân tac Montag4 Sun 2ziuwes tac (cies dac) zies tac (zies tac)Dienstag5 Venus 7wuotanes tac (?) (mittawecha) mittwochMittwoch6 Mercury 5donares tacdonres tac Donnerstag7 Moon 3fria dagfrîtac Freitag После того как названия дней недели были установлены, нам не составляет труда проследить их миграцию на Восток и на Запад. У индусов была своя собственная система исчисления дней и месяцев, но позднее они приняли иностранную систему счета по неделям из семи дней и присвоения каждому из семи дней управляющего планетарного божества в соответствии с описанной выше системой. Поскольку индийским названием планеты Меркурий было Будха, dies Mercurii естественно назывался Будха-вара, но никогда Буддха-вара; и тот факт, что мать Меркурия звали Майя, а мать Будды — Майя, поэтому не мог иметь никакого отношения к названию, присвоенному индийской среде. Сами буддисты на Цейлоне различают будду — просветленного, и будху — мудрого, и называют среду днем Будхи, а не Будды. Были ли названия планет сформированы в Индии независимо или по греческим образцам, трудно установить. Название Будха, «знающий» или «умный», данное планете Меркурий, кажется, однако, необъяснимым, кроме как на основе последней гипотезы.

[pg 120] Проследив происхождение санскритского названия dies Mercurii, Будха-вара, давайте теперь посмотрим, почему тевтонские народы, будучи совершенно невежественными в отношении буддизма, называли этот же день днем Водана.

То, что тевтонские народы получили названия дней недели от своих греческих и римских соседей, не вызывает сомнений. Для торговых и военных соглашений между римлянами и германцами должен был вскоре возникнуть какой-то lingua franca, и в нем названия дней недели должны были найти свое место. Объяснить германцам значение Sun-day (воскресенье) и Mon-day (понедельник) было бы несложно, но чтобы они поняли значение других названий, должны были быть даны некоторые объяснения природы различных божеств, чтобы позволить германцам найти соответствующие имена в своем собственном языке. Римлянин сказал бы своему германскому другу, что dies Veneris означает день богини, олицетворяющей красоту и любовь, и, услышав это, германец сразу бы подумал о своей собственной богине любви, Фрейе, и назвал бы dies Veneris днем Фрейи, или Friday (пятница).

Если Юпитер описывался как бог, владеющий молнией, его естественным представителем в германском языке был бы Донар, англосаксонский Тунар, древнескандинавский Тор; и, следовательно, dies Jovis назывался бы днем Тора, или Thursday (четверг). Если бы упоминался тот факт, что Юпитер был царем богов, его надлежащим представителем в германском языке, несомненно, был бы Вуотан или Один. Как бы то ни было, Вуотан или Один был выбран как наиболее близкий к Меркурию, поскольку характер, который они разделяют, и который привел к их отождествлению, скорее всего, заключается в их любви к путешествиям по воздуху, а также в даровании богатства и исполнении желаний своих почитателей, в качестве чего Вуотан известен под именем Wunsch (Желание). Мы можем таким образом понять, как случилось, что отец и сын поменялись местами, ибо в то время как Меркурий — сын Юпитера, Вуотан — отец Донара. Марс, бог войны, был отождествлен с германским Тиу или Зиу, именем, которое, хотя изначально было тем же, что Зевс в греческом или Дьяус в санскрите, приняло своеобразный национальный характер среди германцев и стало их богом войны.

Таким образом, оставался только dies Saturni, день Сатурна, и было ли это так названо в подражание латинскому имени или в честь старого германского божества с похожим именем и характером — это вопрос, который мы пока должны оставить нерешенным.

Что, однако, не является нерешенным, так это то, что если германцы, интерпретируя эти имена римских божеств как могли, назвали dies Mercurii — тот же день, который индусы называли днем Будхи (с одной «д»), — своим днем Вуотана, то это было не потому, что «доктрины кроткого аскета существовали в душе Одина или его последователей, пока они обитали у подножия Кавказа», а по совершенно иным и гораздо более осязаемым причинам.

Но, помимо всего этого, каким возможным процессом Будда и Один могли когда-либо быть сведены вместе во плоти? В истории древних религий Один принадлежит к тому же пласту мифологического мышления, что и Дьяус в Индии, Зевс в Греции, Юпитер в Италии. Ему поклонялись как верховному божеству в период, задолго предшествующий эпохе Вед и Гомера. Его путешествия в Грецию и даже в Тюркланд, а также его полуисторический характер как простого героя и предводителя своего народа являются результатом позднейшего эвгемеризма. Будда, напротив, является не мифологическим, а личным и историческим персонажем, и думать о встрече Будды и Одина, или даже их соответствующих потомков, у подножия горы Кавказ было бы все равно что воображать интервью между Киром и Одином, между Мухаммедом и Афродитой.

Сравнительное изучение древних религий и мифологий, как видно из этих примеров, не является предметом, к которому можно подходить легкомысленно. Оно требует не только точного знакомства с мельчайшими деталями сравнительной филологии, но и знания истории религий, которое вряд ли можно получить без изучения оригинальных документов. Однако до тех пор, пока исследования такого рода проводятся ради них самих и из чистого желания открыть истину, без каких-либо скрытых целей, они не заслуживают порицания, хотя временами могут приводить к ошибочным результатам. Но когда совпадения между различными религиями и мифологиями выискиваются просто для поддержки предвзятых теорий, будь то друзьями или врагами религии, чувство истины, сама жизнь всей науки, приносится в жертву, и серьезный вред последует неизбежно. Здесь мы имеем право не только протестовать, но и порицать. В связи с этим существует большая разница между книгами, которые мы до сих пор рассматривали, и работой, недавно опубликованной в Париже г-ном Жакольо под сенсационным названием «Библия в Индии, жизнь Иисуса Кришны». Если бы эта книга была написана с чистым энтузиазмом лейтенанта Уилфорда, ее можно было бы пропустить как простой анахронизм. Но когда видишь, как автор закрывает глаза на все доказательства, которые говорят против него, и собирает без всяких критических сомнений все, что кажется подтверждающим его теорию о том, что христианство — это лишь копия древней религии Индии, простого молчания было бы недостаточно. Кроме того, книга недавно была переведена на английский язык и, несомненно, будет прочитана многими людьми, которые не могут проверить доказательства, на которых она якобы основана. Мы узнаем, что г-н Жакольо несколько лет назад был назначен председателем суда в Чанданнагаре и что он посвятил досуг, оставшийся от исполнения обязанностей, изучению санскрита и священных книг индусов. Говорят, что он вступил в общение с брахманами, которые получили доступ к большому количеству рукописей, тщательно хранимых в глубинах пагод. «Смысл его книги в том» (цитирую дружественного критика), «что наша цивилизация, наша религия, наши легенды, наши боги пришли к нам из Индии, пройдя последовательно через Египет, Персию, Иудею, Грецию и Италию». Это утверждение, как нам говорят, не ограничивается г-ном Жакольо, но было признано почти всеми востоковедами. Ветхий и Новый Заветы снова найдены в Ведах, и тексты, процитированные г-ном Жакольо в поддержку своей теории, как говорят, не оставляют в этом сомнений. Брахма создал Адиму (на санскрите — первый человек) и дал ему в спутницы Хеву (на санскрите — то, что завершает жизнь). Он назначил остров Цейлон местом их проживания. То, что следует дальше, описано так красиво, что мне можно простить цитирование. Только я должен предупредить своих читателей, чтобы отрывок не оставил слишком глубокого впечатления в их памяти, что то, что г-н Жакольо называет простым переводом с санскрита, является, насколько я могу судить, простым вымыслом какого-то слегка озорного брахмана, который, подобно пандитам лейтенанта Уилфорда, воспользовался рвением и доверчивостью французского судьи:

«Создав Мужчину и Женщину (одновременно, а не одного за другим) и вдохнув в них божественное дыхание, Господь сказал им: “Смотрите, ваша миссия — населить этот прекрасный Остров [Цейлон], где Я собрал все приятное и необходимое для вашего пропитания — остальная часть Земли пока еще непригодна для жизни, но если ваше потомство настолько увеличится, что сделает границы рая слишком тесным жилищем, пусть они вопросят Меня через жертвоприношение, и Я дам знать Свою волю”».

«И, сказав так, Господь исчез...»

«Затем Адам и Ева жили вместе некоторое время в полном счастье; но вскоре смутное беспокойство начало овладевать ими... Дух Зла, завидуя их блаженству и творению Брахмы, внушил им тревожные мысли: — “Давайте побродим по Острову”, — сказал Адам своей спутнице, — “и посмотрим, не найдем ли мы какую-нибудь часть, даже более прекрасную, чем эта”...»

«И Ева последовала за своим мужем... блуждая днями и месяцами; ... но по мере того, как они продвигались, женщину охватывали странные и необъяснимые ужасы: “Адам”, — сказала она, — “не пойдем дальше: мне кажется, что мы ослушались Господа; разве мы уже не покинули место, которое он отвел нам для жилья и запретил покидать?”»

«“Не бойся”, — ответил Адам; “это не та страшная пустыня, о которой он говорил нам”....»

«И они бродили дальше....»

«Добравшись наконец до края Острова, они увидели гладкий и узкий морской рукав, а за ним — обширную и, по-видимому, бескрайнюю страну, соединенную с их Островом лишь узкой и каменистой тропой, поднимающейся из лона вод».

«Странники стояли в изумлении: страна перед ними была покрыта величественными деревьями, птицы тысячи цветов порхали среди их листвы».

«... “Смотри, какие прекрасные вещи!” — воскликнул Адам, — “и какие хорошие плоды должны приносить такие деревья; ... пойдем и попробуем их, и если та страна лучше этой, мы будем жить там”».

«Ева, дрожа, умоляла Адама не делать ничего, что могло бы вызвать гнев Господа против них. “Разве нам здесь не хорошо? Разве у нас нет чистой воды и вкусных плодов? Зачем искать другие вещи?”»

«“Правда”, — ответил Адам, — “но мы вернемся; какой вред может быть в том, чтобы посетить эту неизвестную страну, которая предстает перед нашим взором?”.... И когда он приблизился к скалам, Ева, дрожа, последовала за ним».

«Посадив жену на плечи, он попытался пересечь пространство, отделявшее его от объекта его желаний, но как только он коснулся берега, деревья, цветы, плоды, птицы, все, что они видели с противоположной стороны, в одно мгновение исчезло посреди ужасного шума; ... скалы, по которым они перешли, погрузились под воду, и лишь несколько острых пиков остались над поверхностью, чтобы указать место моста, который был разрушен Божественным неудовольствием».

«Растительность, которую они видели с противоположного берега, была лишь обманчивым миражом, созданным Духом Зла, чтобы искусить их к непослушанию».

«Адам упал, плача, на голые пески, ... но Ева, бросившись в его объятия, умоляла его не отчаиваться; ... “лучше помолимся Автору всех вещей, чтобы он простил нас”....»

«И когда она говорила, из облаков раздался голос, говорящий:»

«“Женщина! ты согрешила только из любви к своему мужу, которого Я повелел тебе любить, и ты уповала на Меня».

«“Поэтому Я прощаю тебя — и прощаю его также ради тебя: ... но вы больше не можете вернуться в рай, который Я создал для вашего счастья; ... из-за вашего непослушания Моим заповедям Дух Зла овладел Землей.... Ваши дети, обреченные на труд и страдания по вашей вине, станут развращенными и забудут Меня....”»

«“Но Я пошлю Вишну, который родится от женщины и который принесет всем надежду на награду в другой жизни и средства через молитву смягчить их страдания”».

Переводчик, которого я цитировал, восклицает в конце, и вполне справедливо:

«Какое величие и какая простота в этой индусской легенде! и в то же время как она просто логична!... Смотрите, вот истинная Ева — настоящая женщина».

Но гораздо более необычные вещи цитируются г-ном Жакольо из Вед и комментариев.

На стр. 63 мы читаем, что Ману, Минос и Манес имели то же имя, что и Моисей; на стр. 73 брахманы, вторгшиеся в Индию, представлены как преемники великого реформатора по имени Кришна. Имя Зороастра происходит от санскритского Sûryastara (стр. 110), что означает «тот, кто распространяет поклонение Солнцу». После того как было установлено (стр. 116), что иврит произошел от санскрита, нас уверяют, что нетрудно вывести Иегову из Зевса. Зевс, Иезеус, Иисус и Исида — все объявлены одним и тем же именем, и позже (стр. 130) мы узнаем, что «в настоящее время брахманы, которые служат в пагодах и храмах, дают этот титул Иезеус — т. е. чистая сущность, божественная эманация — только Кришне, который один признается Словом, истинно воплощенным, почитателями Вишну и свободомыслящими среди брахманов».

Нас уверяют, что Апостолы, бедные рыбаки из Галилеи, могли читать Веды (стр. 356); и их величайшей заслугой было то, что они не отвергли чудесные рассказы ведийского периода, потому что мир был еще не готов к свободе мысли. Кришна, или Христос, читаем мы на стр. 360, означало на санскрите «посланный Богом», «обещанный Богом», «святой»; и так как имя Христос, или Christos, не является еврейским, откуда оно могло быть взято, кроме как от Кришны, сына Деваки, или, как пишет г-н Жакольо, Деванагуй?

Трудно, даже почти невозможно критиковать или опровергать такие утверждения, и все же это необходимо делать; ибо таков интерес, или, скорее, лихорадочное любопытство, возбуждаемое всем, что касается древней религии, что книга г-на Жакольо произвела очень широкое и очень глубокое впечатление. С некоторым удивлением было отмечено, что ведийские ученые в Европе не смогли обнаружить эти важные отрывки в Ведах, на которые он указал, или, что еще хуже, что они никогда не доводили их до сведения публики. Фактически, если чего-то и не хватало, чтобы показать, что общее знание истории древней религии должно составлять часть нашего образования, так это паники, созданной книгой г-на Жакольо. Это просто история лейтенанта Уилфорда, повторенная снова, только гораздо менее извинительная сейчас, чем сто лет назад. Многие слова, которые г-н Жакольо цитирует как санскритские, вовсе не являются санскритскими; другие никогда не имеют того значения, которое он им приписывает; а что касается отрывков из Вед (включая нашего старого друга Бхагавадгиту), то они не из Вед, они не от какого-либо старого санскритского писателя — они просто принадлежат ко второй половине девятнадцатого века. То, что случилось с лейтенантом Уилфордом, снова случилось с г-ном Жакольо. Он сам открывает нам секрет:

«Однажды, — говорит он (стр. 280), — когда мы читали перевод Ману, сделанный сэром У. Джонсом, примечание заставило нас обратиться к индийскому комментатору Куллука Бхатте, где мы нашли намек на жертвоприношение сына отцом, предотвращенное самим Богом после того, как он повелел его совершить. У нас тогда была только одна idée fixe — а именно, найти снова в темной массе религиозных книг индусов оригинальный отчет об этом событии. Мы никогда бы не преуспели, если бы не “любезность” брахмана, с которым мы читали санскрит и который, уступив нашей просьбе, принес нам из библиотеки своей пагоды труды теолога Рамацариара, которые оказали нам такую драгоценную помощь в этом томе».

Что касается истории о сыне, принесенном в жертву отцом и освобожденном по повелению богов, г-н Жакольо мог бы найти оригинальный отчет об этом из Вед, как текст, так и перевод, в моей «Истории древней санскритской литературы». Он вскоре увидел бы, что история о Шунахшепе, проданном отцом, чтобы быть принесенным в жертву вместо индийского принца, имеет очень мало общего с предполагаемым жертвоприношением Исаака Авраамом. Г-н Жакольо, несомненно, к этому времени обнаружил, что его обманули; и если так, он должен последовать примеру полковника Уилфорда и публично заявить о том, что произошло. Даже тогда, я не сомневаюсь, его утверждения будут продолжать цитироваться еще долгое время, и что Адима и Хева, таким образом оживленные, появятся во многих книгах и многих лекционных залах.

Чтобы не подумали, что такие несчастные случаи случаются только с санскритологами или что эта лихорадка размножается только в джунглях индийской мифологии, я упомяну по крайней мере еще один случай, который покажет, что эта болезнь носит более общий характер и что недостаток осторожности вызовет ее в любом климате.

До открытия санскрита Китай долгое время занимал место, которое впоследствии заняла Индия. Когда древняя литература и цивилизация Китая стали впервые известны ученым Европы, у Поднебесной империи были свои почитатели и пророки, столь же полные энтузиазма, как сэр У. Джонс и лейтенант Уилфорд, и не было ничего, будь то греческая философия или христианская мораль, что не считалось бы имеющим свое первое происхождение среди мудрецов Китая. Действия иезуитских миссионеров в Китае были весьма необычными. Они сами признавали древность сочинений Конфуция и Лао-цзы, оба из которых жили в шестом веке до н. э. Но в своем рвении показать, что священные книги китайцев содержат многочисленные отрывки, заимствованные из Библии, более того, даже некоторые догматы позднейшей Церкви, они едва ли замечали, что, принимая во внимание соответствующие даты этих книг, они на самом деле доказывали, что своего рода предвосхищенное христианство было даровано древним мудрецам Поднебесной империи. Самым ученым защитником этой школы был отец Премар. Другой сторонник того же взгляда, Монтуччи, говоря о «Дао дэ цзин» Лао-цзы, говорит:

«Мы находим в нем так много высказываний, ясно относящихся к триединому Богу, что никто, кто читал эту книгу, не может сомневаться в том, что тайна пресвятой Троицы была открыта китайцам более чем за пять столетий до пришествия Христа. Каждый, следовательно, кто знает сильное чувство китайцев к своим собственным учителям, признает, что ничего более эффективного нельзя было бы найти для закрепления догматов христианской религии в сознании китайцев, чем демонстрация того, что эти догматы согласуются с их собственными книгами. Изучение, следовательно, и перевод этой необычной книги (Дао дэ цзин) оказались бы весьма полезными для миссионеров, чтобы довести до счастливого завершения желаемый сбор Апостольской жатвы».

[pg 131] То, что последовало, настолько необычно, что, хотя об этом часто рассказывали, это заслуживает того, чтобы быть рассказанным снова, тем более что вся проблема, которая, как предполагалось, была решена раз и навсегда г-ном Станисласом Жюльеном, была недавно снова открыта д-ром фон Штраусом в «Журнале Германского восточного общества» за 1869 год.

В начале четырнадцатой главы «Дао дэ цзин» есть отрывок, в котором отец Амио был уверен, что можно распознать три Лица Троицы. Он перевел его:

«Тот, кто как бы видим, но не может быть увиден, называется Кхи.

«Тот, кого мы не можем услышать и кто не говорит нашему уху, называется Хи.

«Тот, кто как бы осязаем, но не может быть тронут, называется Вэй».

Мало кто из читателей, я полагаю, был бы сильно поражен этим отрывком или увидел бы в нем то, что видел отец Амио. Но впереди ждали более поразительные откровения. Самый знаменитый китайский ученый своего времени, Абель Ремюза, взялся за эту тему; и, показав, что первый из трех имен должен произноситься не Кхи, а И, он утверждал, что три слога И Хи Вэй означают Иегова. По его словам, три иероглифа, используемые в этом имени, не имеют значения на китайском языке; они являются лишь знаками звуков, чуждых китайскому языку; и они предназначались для передачи греческого Ἰαῶ, имени, которое, согласно Диодору Сицилийскому, евреи давали своему Богу. Ремюза далее отмечает, что Лао-цзы действительно передал это еврейское имя более точно, чем греки, потому что он сохранил придыхание второго слога, которое было утрачено в греческом. Фактически, он не сомневался, что это слово, встречающееся в работе Лао-цзы, доказывает интеллектуальное общение между Западом и Китаем в шестом веке до н. э.

К счастью, паника, созданная этим открытием, длилась недолго. Г-н Станислас Жюльен опубликовал в 1842 году полный перевод этой сложной книги; и здесь все следы имени Иегова исчезли.

«Три слога, — пишет он, — которые Абель Ремюза считал чисто фонетическими и чуждыми китайскому языку, имеют очень ясное и понятное значение и были полностью объяснены китайскими комментаторами. Первый слог, И, означает без цвета; второй, Хи, без звука или голоса; третий, Вэй, без тела. Правильный перевод, следовательно, таков:»

«Вы ищете (Дао, закон) и не видите его: он бесцветен.

«Вы слушаете и не слышите его: он безголос.

«Вы хотите коснуться его и не достигаете его: он без тела».

Поэтому, пока не будут обнаружены какие-либо другие следы в китайской литературе, доказывающие общение между Китаем и Иудеей в шестом веке до н. э., нас вряд ли можно призвать верить, что евреи должны были сообщить это единственное имя, которое они едва решались произносить дома, китайскому философу; и мы должны рассматривать кажущееся сходство между И-Хи-Вэй и Иеговой как случайность, которая должна служить полезным предупреждением, хотя это никоим образом не должно препятствовать тщательному и честному изучению сравнительного богословия.

[pg 133]

IV.

О правописании.

Замечания, которые я осмеливаюсь предложить на этих страницах о порочном состоянии нынешнего английского правописания, а также о преимуществах и недостатках, связанных с реформой английской орфографии, были написаны во исполнение обещания, данного очень давно. С момента публикации второго тома моих «Лекций по науке о языке» в 1863 году, где я выразил свое искреннее восхищение мужеством и настойчивостью, с которыми г-н Исаак Питман и некоторые из его друзей (в частности, г-н А. Дж. Эллис, в течение шести лет его самый активный соратник) вели борьбу за реформу английского правописания, г-н Питман просил меня более четко, чем я сделал это в своих «Лекциях», выразить мое общее одобрение его пожизненных усилий. Он особенно хотел, чтобы я объяснил, почему я, будучи по профессии этимологом, не испугался призрака фонетического правописания, в то время как такие высокие авторитеты, как архиепископ Тренч и декан Элфорд, заявляли, что фонетическое правописание неизбежно разрушит исторический и этимологический характер английского языка.

Если я спрошу себя, почему я откладывал выполнение своего обещания из года в год, то главная причина, которую я нахожу, заключается в том, что мне действительно нечего было сказать больше того, что я уже сказал ранее, пусть и в немногих словах. Все, что можно сказать по этому предмету, было сказано, и сказано хорошо, не только г-ном Питманом, но и множеством писателей и лекторов, среди которых я мог бы упомянуть г-на Александра Дж. Эллиса, д-ра Лэтэма, профессоров Халдемана, Уитни и Хэдли, г-на Уизерса, г-на Э. Джонса, д-ра Дж. Х. Гладстона и многих других. Весь этот вопрос больше не является предметом для споров; и чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что ничто так не раздражает людей и не ожесточает их в их неверии и в их упорном сопротивлении реформам, как неоспоримые факты и неотразимые аргументы. Реформы осуществляются Временем, и то, что обычно побеждает в конце концов, — это не логические выводы, а какие-то случайные и часто иррациональные мотивы. Поэтому я не говорю вместе с деканом Свифтом, что «существует степень коррупции, при которой некоторые нации, как бы плох ни был мир, перейдут к исправлению; до тех пор частные лица должны быть спокойны». Напротив, я убежден, что практические реформаторы, такие как г-н Питман, никогда не должны дремать или спать. Они должны держать свои жалобы перед общественностью в любое время. Они должны поддерживать свои лампы горящими, чтобы быть готовыми, когда придет подходящее время. Они должны повторять одно и то же снова и снова, не смущаясь безразличием, насмешками, презрением и всеми другими видами оружия, которые ленивый мир так хорошо умеет использовать против тех, кто осмеливается нарушить его покой.

Я сам, однако, не являюсь практическим реформатором; меньше всего в вопросе, который касается только англичан, — а именно, правописания английского языка. Поэтому я бы гораздо охотнее оставил борьбу другим, довольствуясь ролью простого наблюдателя. Но когда я был на грани отъезда из Англии, моя совесть уколола меня. Хотя я не давал твердого обязательства, я помнил, как снова и снова говорил г-ну Питману, что предпочел бы сдержать, чем дать обещание; и хотя в то время я был перегружен другой работой, я чувствовал, что перед отъездом должен, если возможно, удовлетворить требования г-на Питмана. Статья была написана; и хотя мои собственные планы с тех пор изменились, и я остаюсь в Оксфорде, ее можно опубликовать в счет долга, который некоторое время тяжело лежал на моей совести.

Что я хочу наиболее сильно внушить своим читателям, так это то, что я не пишу как адвокат. Я не агитатор за фонетическую реформу в Англии. Мой интерес к этому делу есть и всегда был чисто теоретическим и научным. Правописание и реформа правописания — это проблемы, которые касаются каждого исследователя науки о языке. Неважно, английский это язык, немецкий или голландский. В каждом письменном языке проблема реформирования его устаревшего правописания должна рано или поздно возникнуть; и мы должны сформировать некоторое ясное представление о том, можно ли сделать что-либо, чтобы устранить или облегчить недуг, присущий самой жизни языка. Если мои друзья говорят мне, что идея реформы правописания совершенно донкихотская, что это пустая трата времени — пытаться повлиять на целую нацию, чтобы она отказалась от своей исторической орфографии и писала фонетически, я склоняюсь перед их высшей мудростью как людей мира. Но поскольку я не человек мира, а скорее наблюдатель мира, мой интерес к предмету, мои убеждения относительно того, что правильно и что неправильно, остаются точно такими же. Долг ученых и философов — не уклоняться от того, чтобы придерживаться и выражать то, что люди мира называют донкихотскими мнениями; ибо, если я правильно читаю историю мира, победа разума над неразумием и весь прогресс нашей расы обычно достигались такими дураками, как мы, «бросающимися туда, куда ангелы боятся ступить», пока через некоторое время путь не становится протоптанным, и даже ангелы больше не боятся. Я придерживаюсь и признавал гораздо более донкихотские теории о языке, чем это убеждение — что то, что было сделано раньше испанцами и голландцами, что в этот самый момент делается немцами, а именно реформирование их порочного правописания, — может быть достигнуто даже англичанами и американцами.

Я выразил свою веру в то, что придет время, когда не только различные алфавиты и системы правописания, но и многие из самих языков, на которых сейчас говорят в Европе, не говоря уже об остальном мире, должны будут быть улучшены с лица земли и упразднены. Зная, что ничто так не вызывает гнев валлийца или гэла, как утверждение о целесообразности, более того, необходимости подавления преподавания их языков в школе, кажется безумием намекать, что было бы благословением для каждого ребенка, рожденного в Голландии, в Португалии или в Дании — более того, в Швеции и даже в России — если бы вместо изучения языка, который на всю жизнь является барьером между ними и остальным человечеством, они сразу же выучили один из великих исторических языков, которые обеспечивают интеллектуальное и социальное общение со всем миром. Если бы в качестве первого шага в правильном направлении в школе преподавались только четыре языка, а именно английский, французский, немецкий, итальянский (или, возможно, испанский), экономия времени — а что может быть драгоценнее времени? — была бы бесконечно большей, чем то, что было достигнуто железными дорогами и телеграфами. Но я знаю, что никакое название на любом из обреченных языков не было бы слишком сильным, чтобы заклеймить такое безумие. Нам сказали бы, что только японец мог придумать такую идею; что для народа сознательно отказаться от своего языка — вещь, никогда ранее не слыханная; что нация перестала бы быть нацией, если бы она изменила свой язык; что она, фактически, совершила бы «харакири» à la Japonaise. Все это может быть правдой, но я считаю, что язык предназначен быть инструментом общения и что в борьбе за жизнь наиболее эффективный инструмент общения должен, безусловно, победить, пока естественный отбор, или, как мы раньше называли это, разум, правит миром.

Следующие цифры могут быть полезны при формировании мнения о судьбах великих языков Европы:

Португальский язык: в Португалии — 3 980 000, в Бразилии — 10 000 000. Итого: 13 980 000. Итальянский: 27 524 238. Французский: во Франции, Бельгии, Швейцарии и т. д. — 40 188 000. Испанский: в Испании — 16 301 000, в Южной Америке — 27 408 082. Итого: 43 709 082. Русский: 51 370 000. Немецкий: 55 789 000. Английский: в Европе — 31 000 000, в Америке — 45 000 000, в Австралии и т. д. — 2 000 000, в колониях — 1 050 000. Итого: 79 050 000.

Согласно де Кандоллю, население удваивается в

England, in56 yearsAmerica, among the German races, in25 yearsItaly, in135 yearsRussia, in100 yearsSpain, in112 yearsSouth America, in27-½ yearsGermany, in100 yearsFrance, in140 years Следовательно, через 200 лет (если не случится непредвиденного)

Italian will be spoken by53,370,000French will be spoken by72,571,000German will be spoken by157,480,000Spanish will be spoken in Europe, by36,938,338 South America, by468,347,904 Total:505,286,242English will be spoken in Europe, by178,846,153 United States, and British Dependencies, by 1,658,440,000 Total:1,837,286,153 Но я не буду больше говорить об этом, ибо, как есть, я знаю, что никогда не услышу конца этому и войду в историю, если не ради чего другого, то хотя бы ради этого самого самоубийственного безумия для изучающего языки; безумия, сравнимого лишь с безумием Лейбница, который действительно допускал возможность одного универсального языка.

Возвращаясь, однако, к проблеме, решению которой мистер Питман посвятил всю свою активную жизнь, позвольте мне еще раз сказать, что мой интерес к ней носит чисто филологический или, если хотите, исторический характер. Проблема, которую необходимо решить в Англии и Соединенных Штатах Америки, не является новой или изолированной. Она возникает снова и снова в истории языка; на самом деле, она должна возникать. Когда языки облекаются в письменную форму, поначалу их записывают фонетически, хотя и всегда весьма грубым и упрощенным способом. Обычно выбирается один диалект — господствующий, литературный или жреческий; и правописание, однажды принятое, очень скоро становится традиционным и авторитетным. То, что происходило тысячи лет назад, мы можем видеть, если захотим, в настоящий момент. Миссионер с острова Мангаиа, преподобный У. Гилл, впервые ввел искусство письма среди своих новообращенных. Он изучил их язык, по крайней мере один из его диалектов, перевел на него часть Библии и по необходимости принял фонетическое правописание. Этот диалект постепенно становится признанным литературным языком всего острова, и его правописание преподается в школе. Другие диалекты, однако, продолжают существовать в устной речи, и со временем они могут повлиять на литературный диалект. В настоящее время, однако, миссионерский диалект, как его называют сами туземцы, и миссионерское правописание господствуют безраздельно, и пройдет еще немало времени, прежде чем там потребуется реформа правописания.

Среди более древних народов Европы не только произношение языка сохраняет свое присущее ему диалектное разнообразие и колеблется из-за преобладания провинциальных ораторов, но и весь строй языка меняется, в то время как правописание, однажды принятое в официальных документах и преподаваемое детям, долгое время остается неизменным. В ранние времена, когда литература была в зачаточном состоянии, когда копии книг можно было легко пересчитать и когда norma scribendi находилась в руках немногих лиц, трудность адаптации письма к постоянно меняющемуся произношению языка была сравнительно невелика. Мы видим это, когда сравниваем латынь ранних римских надписей с латынью Цицерона. Мы знаем от самого Цицерона, что, когда он поселился среди патрициев Рима, ему пришлось в некоторых мелких моментах изменить как свое произношение, так и написание латыни. Реформа правописания была излюбленной темой римских ученых, и даже императоры не гнушались изобретением новых букв и диакритических знаков. Трудность, однако, никогда не принимала серьезных масштабов. Небольшое меньшинство людей, умевших читать и писать, развлекалось как могло и своевременными уступками предотвращало полное отчуждение между письменным и разговорным языком.

Затем наступило время, когда латынь перестала быть латынью, и ее место заняли народные диалекты, такие как итальянский, французский и испанский. В то время правописание снова было фонетическим, хотя местами и окрашенным воспоминаниями о латинском правописании. Существовало большое разнообразие, но, учитывая, насколько ограниченным должно было быть литературное общение между различными частями Франции, Испании или Италии, удивительно, что в целом в правописании этих современных диалектов было так много единообразия. Тем не менее, определенная местная и индивидуальная свобода правописания сохранялась; и мы можем легко обнаружить в средневековых рукописях почерк грамотных и неграмотных писцов, руку ученого клирика, профессионального писца и мирянина.

[Сейчас будет представлен стиль правописания, получивший название «полуфонотипия». Он не требует новых букв: «[D] [p]» для гласного в but, son, делаются из «D p» с помощью перочинного ножа. Краткие гласные, дифтонги и согласные пишутся фонетически, за исключением случайного «n» = «[n]» перед k и g, и «th» = как «[t]», так и «[dh]», оставляя только долгие гласные в старом правописании. Шесть слогов из семи пишутся таким образом, как в полной фонотипии. Курсивные и рукописные формы «[P [italic form] ]» — это «[p [italic form] ]» (перевернутая курсивная «a») и [P p [script form] ].]

Великим событием, которое формирует решающую эпоху в истории правописания, является введение книгопечатания. С печатными книгами, и особенно с печатными Библиями, разбросанными по стране, правописание слов стало жестким и повсеместно обязательным. Некоторые языки, такие как итальянский, оказались более удачливыми, чем другие, имея более рациональную систему правописания с самого начала. Некоторые, опять же, как немецкий, смогли сделать своевременные уступки, в то время как другие, такие как испанский, голландский и французский, имели Академии, чтобы помочь им в критические периоды их истории. Самым неудачливым во всех этих отношениях был английский. Он начался с латинского алфавита, произношение которого было неустоявшимся и который должен был быть применен к тевтонскому языку. После этого первого фонетического компромисса ему пришлось пройти через запутанную систему правописания, наполовину саксонскую, наполовину норманнскую; наполовину фонетическую, наполовину традиционную. История правописания и даже произношения английского языка в его переходе от англосаксонского к средне- и современному английскому была недавно изучена с большим успехом мистером Эллисом и мистером Свитом. Я должен сослаться на их книги «Об истории раннего английского произношения» и «Об истории английских звуков», которые содержат богатство иллюстраций, почти ошеломляющее. И даже после того, как английский достигает периода книгопечатания, путаница отнюдь не прекращается; напротив, некоторое время она становится больше, чем когда-либо. Как это произошло, было хорошо проиллюстрировано мистером Маршем в его превосходных «Лекциях об английском языке», стр. 687 и сл. То, что мы сейчас называем установившейся системой английской орфографии, может, в основном, быть прослежено до словаря Джонсона и до еще более капризного влияния, оказываемого крупными типографиями и издателями. Правда, зло книгопечатания в определенной степени несло в себе свое собственное лекарство. Если правописание стало неизменным, то и сам язык, благодаря печатной литературе, был значительно сдержан в своем естественном росте и диалектном разнообразии. Тем не менее, английский изменился со времени изобретения книгопечатания; английский меняется, хотя и незаметными степенями, даже сейчас; и если мы сравним английский в устной речи с английским в письменной, они кажутся почти двумя разными языками; такими же разными, как латынь от итальянского.

Это, несомненно, национальное несчастье, но оно неизбежно. Как бы мало мы это ни осознавали, язык находится и всегда должен находиться в состоянии брожения; и будь то через сотни или тысячи лет, все живые языки должны быть готовы столкнуться с трудностью, которая в Англии смотрит нам в лицо в настоящее время. «Что нам делать?» — спрашивают наши друзья. «Ведь есть вся наша национальная литература», — говорят они, — «наши библиотеки буквально переполнены книгами и газетами. Неужели все это нужно выбросить? Неужели все ценные книги нужно перепечатывать? Неужели мы сами должны разучиваться тому, что выучили с таким трудом, и тому, что преподали нашим детям с еще большим трудом? Неужели мы должны пожертвовать всем, что есть исторического в нашем языке, и опуститься до низкого уровня «Фонетических новостей»?» Я мог бы продолжать множить эти вопросы, пока даже те светские люди, которые сейчас лишь пожимают плечами при упоминании реформаторов правописания, не сказали бы: «Мы и не подозревали, насколько сильна наша позиция на самом деле».

Но при всем при том проблема остается нерешенной. Что делать людям, когда язык и произношение меняются, в то время как их правописание объявляется неизменным? Я полагаю, вряд ли необходимо доказывать, насколько испорченной, дряхлой и совершенно иррациональной является нынешняя система правописания, ибо никто, кажется, не склонен отрицать это. Поэтому я процитирую лишь суждение одного человека, покойного епископа Тирлуолла, человека, который никогда не использовал преувеличенных выражений. «Я смотрю», — говорит он, — «на установившуюся систему, если случайный обычай можно так назвать, как на массу аномалий, порождение невежества и случая, одинаково противную хорошему вкусу и здравому смыслу. Но я осознаю, что публика цепляется за эти аномалии с упорством, пропорциональным их абсурдности, и ревниво относится ко всякому посягательству на почву, освященную свободной игрой слепого каприза».

[pg 144] Может быть полезно, однако, привести свидетельства нескольких практиков, чтобы показать, что эта система правописания действительно стала одним из величайших национальных несчастий, поглощающим миллионы денег каждый год и губящим все попытки национального образования. Мистер Эдвард Джонс, школьный учитель с большим опытом, имевший тогда руководство над Гибернийскими школами в Ливерпуле, писал в 1868 году:

«Правительство последние двадцать лет взяло образование под свою опеку. Они разделили предметы обучения на шесть классов. Высшая точка, к которой стремились в правительственных школах, заключалась в том, чтобы ученик был способен прочитать с терпимой легкостью и выразительностью отрывок из газеты и написать его с терпимой долей точности».

Давайте взглянем на результаты, как они представлены в отчете Комитета Совета по образованию за 1870–1871 годы:

Школы или отделения под руководством отдельных учителей в Англии и Уэльсе, проинспектированные в течение года по 31 августа 1870 г., 15 287. Сертифицированные помощники и ученики-учителя, работающие в этих школах, 28 033. Учащиеся в среднем ежедневном посещении в течение года, 1 168 981. Учащиеся, присутствовавшие в день инспекции, 1 473 883. Учащиеся, представленные для экзамена: до десяти лет, 473 444; старше десяти лет, 292 144. Итого: 765 588. Учащиеся, представленные для VI стандарта: до десяти лет, 227; старше десяти лет, 32 953. Итого: 33 180. Учащиеся, сдавшие VI стандарт: 1. Чтение короткого отрывка из газеты, 30 985. 2. Написание того же под диктовку, 27 989. 3. Арифметика, 22 839.

[pg 145] Таким образом, менее одного ученика на каждого учителя и менее двух учеников на каждую проинспектированную школу достигли VI стандарта.

В 1873 году положение дел, согласно официальным отчетам Департамента образования, было примерно таким же. Прежде всего, в школе должно было быть 4 600 000 детей в возрасте от трех до тринадцати лет. Число детей в реестре проинспектированных школ составляло 2 218 598. Из этого числа около 200 000 ежегодно покидают школу, их образование считается законченным. Из этих 200 000 девяносто процентов уходят, не достигнув 6-го стандарта, восемьдесят процентов — не достигнув 5-го, и шестьдесят процентов — не достигнув 4-го стандарта.