«Chips from a German Workshop, Volume 4: Essays on the Science of Language»

Возможно, что обе эти истории были более поздними изобретениями; предисловие Али, сына Аль-Шаха Фареси, в котором впервые упоминаются имена Бидпая и короля Дабшелима, также является более поздним. Но остается фактом, что Абдалла ибн аль-Мукаффа, автор старейшего арабского сборника наших басен, перевел их с пехлеви, языка Персии во времена Хосрова Ануширвана, и что текст на пехлеви, который он перевел, считался переводом книги, привезенной из Индии в середине шестого века. Эта индийская книга не могла быть «Панчатантрой» в том виде, в каком мы владеем ею сейчас, а должна была быть гораздо большим сборником басен, ибо арабский перевод «Калила и Димна» содержит восемнадцать глав вместо пяти глав «Панчатантры», и только в пятой, седьмой, восьмой, девятой и десятой главах мы находим те же истории, которые составляют пять книг «Панчатантры» в «textus ornatior». Даже в этих главах арабский переводчик опускает истории, которые мы находим в санскритском тексте, и добавляет другие, которых там нет.

В этом арабском переводе история о брахмане и горшке с рисом выглядит следующим образом:

«Религиозный человек имел обыкновение получать каждый день из дома купца определенное количество масла и меда, из которых, съев столько, сколько хотел, он клал остальное в кувшин, который вешал на гвоздь в углу комнаты, надеясь, что кувшин со временем наполнится. Теперь, когда он однажды откинулся на своей кушетке с палкой в руке, а кувшин висел над его головой, он подумал о высокой цене на масло и мед и сказал себе: “Я продам то, что в кувшине, и куплю на деньги, которые получу за это, десять коз, которые, каждая принося по детенышу каждые пять месяцев, в дополнение к приплоду козлят, как только они начнут приносить потомство, — не пройдет много времени, как появится большое стадо”. Он продолжал делать свои расчеты и обнаружил, что при таком темпе через два года у него будет более четырехсот коз. “По истечении этого срока я куплю, — сказал он, — сотню голов черного скота, в пропорции быка или коровы на каждые четыре козы. Я куплю землю и найму рабочих, чтобы пахать ее с помощью этих животных, и займусь земледелием, так что не пройдет и пяти лет, как я, несомненно, сколочу огромное состояние на продаже молока, которое будут давать коровы, и продуктов моей земли. Моим следующим делом будет построить великолепный дом и нанять множество слуг, как мужчин, так и женщин; и когда мое хозяйство будет завершено, я женюсь на самой красивой женщине, которую смогу найти, которая, став в свое время матерью, подарит мне наследника моих владений, который по мере взросления получит лучших учителей, каких только можно достать; и если прогресс, который он сделает в обучении, будет равен моим разумным ожиданиям, я буду с лихвой вознагражден за труды и расходы, которые я на него потратил; но если, с другой стороны, он обманет мои надежды, палка, которая у меня здесь, будет инструментом, с помощью которого я заставлю его почувствовать неудовольствие справедливо оскорбленного родителя”. При этих словах он внезапно поднял руку, державшую палку, к кувшину и разбил его, и содержимое потекло ему на голову и лицо».

Вы заметили совпадения между арабской и санскритской версиями, но также и значительное расхождение, особенно в концовке истории. Брахман и святой человек оба строят свои воздушные замки; но в то время как первый пинает свою жену, второй лишь наказывает своего сына. Как произошла эта перемена, мы сказать не можем. Можно было бы предположить, что во время, когда книга переводилась с санскрита на пехлеви или с пехлеви на арабский, санскритская история была в точности такой же, как арабская, и что она была изменена впоследствии. Но другое объяснение столь же допустимо, а именно: что переводчик с пехлеви или арабский переводчик хотел избежать оскорбительного поведения мужа, пинающего свою жену, и поэтому заменил ее сыном как более заслуживающим наказания объектом.

Таким образом, мы проследили нашу историю от санскрита до пехлеви и от пехлеви до арабского языка; мы проследили ее миграции из обителей индийских мудрецов ко двору королей Персии, а оттуда — к резиденции могущественных халифов в Багдаде. Давайте вспомним, что халиф Аль-Мансур, для которого был сделан арабский перевод, был современником Абдаррахмана, правившего в Испании, и что оба они жили лишь немного раньше Харуна ар-Рашида и Карла Великого. В то время, следовательно, путь был совершенно открыт для этих восточных басен, после того как они однажды достигли Багдада, чтобы проникнуть в центры западного образования и распространиться на каждую часть новой империи Карла Великого. Они могли сделать это, насколько нам известно; но прошло почти триста лет, прежде чем эти басни снова встретились нам в литературе Европы. Империя Каролингов распалась, Испания была спасена от мусульман, Вильгельм Завоеватель высадился в Англии, и крестовые походы начали обращать мысли Европы к Востоку, когда около 1080 года мы слышим о еврее по имени Симеон, сыне Сета, который перевел эти басни с арабского на греческий. Он утверждает в своем предисловии, что книга первоначально пришла из Индии, что она была привезена королю Персии Хосрову, а затем переведена на арабский язык. Его собственный перевод на греческий должен был быть сделан с арабской рукописи «Калила и Димна», в некоторых местах более совершенной, в других менее совершенной, чем та, что была опубликована Де Саси. Греческий текст был опубликован, хотя и очень несовершенно, под названием «Стефанит и Ихнилат». Здесь наша басня рассказывается следующим образом (стр. 337):

«Говорят, что один нищий хранил немного меда и масла в кувшине рядом с тем местом, где спал. Однажды ночью он так размышлял про себя: “Я продам этот мед и масло за любую, пусть даже самую малую сумму; на них я куплю десять коз, и они через пять месяцев принесут столько же. Через пять лет их станет четыреста. На них я куплю сто коров, и с их помощью я буду возделывать землю. А с их телятами и урожаем я стану богат через пять лет и построю дом с четырьмя флигелями, украшенный золотом, и куплю всякого рода слуг, и женюсь на жене. Она подарит мне ребенка, и я назову его Красавцем. Это будет мальчик, и я буду воспитывать его должным образом; и если я увижу, что он ленив, я дам ему такую взбучку этой палкой...” С этими словами он взял палку, которая была рядом с ним, ударил по кувшину и разбил его, так что мед и молоко потекли ему на бороду».

Этот греческий перевод мог, без сомнения, достичь Лафонтена; но поскольку французский поэт не был великим ученым, и уж тем более не был читателем греческих рукописей, а басни Симеона Сета не были опубликованы до 1697 года, мы должны искать другие каналы, через которые старая басня переносилась с Востока на Запад.

Существует, прежде всего, итальянский перевод «Стефанита и Ихнилата», который был опубликован в Ферраре в 1583 году. Название: «Del Governo de’ Regni. Sotto morali essempi di animali ragionanti tra loro. Tratti prima di lingua Indiana in Agarena da Lelo Demno Saraceno. Et poi dall’ Agarena nella Greca da Simeone Setto, philosopho Antiocheno. Et hora tradotti di Greco in Italiano». Этот перевод, вероятно, был работой Джулио Нути.

Существует, кроме того, латинский перевод, или, скорее, свободное изложение греческого перевода, выполненное ученым иезуитом Петрусом Поссинусом, которое было опубликовано в Риме в 1666 году. Это могло быть, и, по мнению некоторых авторитетов, действительно было одним из источников, из которых Лафонтен черпал свое вдохновение. Но хотя Лафонтен, возможно, консультировался с этой работой для других басен, я не думаю, что он взял из нее басню о Перретте и кувшине с молоком.

Дело в том, что эти басни нашли несколько других каналов, через которые еще в тринадцатом веке они достигли литературного рынка Европы и стали знакомы как общеизвестные слова, по крайней мере среди высших и образованных классов. Мы проследим ход некоторых из этих каналов. Во-первых, ученый еврей, чье имя, по-видимому, было Иоэль, перевел наши басни с арабского на иврит (1250?). Его работа сохранилась в одной рукописи в Париже, но до сих пор не была опубликована, за исключением десятой книги, которая была передана доктором Нойбауэром в журнал Бенфея «Orient und Occident» (том I, стр. 658). Этот еврейский перевод был переведен другим обращенным евреем, Иоанном из Капуи, на латынь. Его перевод был завершен между 1263–1278 годами, и под названием «Directorium Humanæ Vitæ» он очень скоро стал популярной работой среди избранной читающей публики тринадцатого века. В «Directorium» и в переводе Иоэля имя Сендебара заменено на имя Бидпая. «Directorium» был переведен на немецкий язык по приказу Эберхарда, великого герцога Вюртембергского, и как латинский текст, так и немецкий перевод встречаются в неоднократных изданиях среди редких книг, напечатанных между 1480 годом и концом пятнадцатого века. Испанский перевод, основанный как на немецком, так и на латинском текстах, появился в Бургосе в 1493 году; и из этих различных источников в шестнадцатом веке вытекли итальянские переложения Фиренцуолы (1548) и Дони (1552). Поскольку эти итальянские переводы были повторены на французском и английском языках до конца шестнадцатого века, они, без сомнения, могли снабдить Лафонтена сюжетами для его басен.

Но, насколько нам известно, именно третий канал действительно довел индийские басни до непосредственного внимания французского поэта. Персидский поэт по имени Наср Алла перевел работу Абдаллы ибн аль-Мукаффы на персидский язык около 1150 года. Этот персидский перевод был расширен в пятнадцатом веке другим персидским поэтом, Хусейном бен Али, называемым эль-Ваез, под названием «Анвари Сухайли». Это имя будет знакомо многим сотрудникам Индийской гражданской службы как одно из старых учебных пособий Хейлибери, которые должны были быть переведены всеми, кто желал получить высокие почести в Персии. Эта работа, или, по крайней мере, ее первые книги, были переведены на французский язык Давидом Сахидом из Исфахана и опубликованы в Париже в 1644 году под названием «Livre des Lumières, ou, la Conduite des Rois, composé par le Sage Pilpay, Indien». Этот перевод, как мы знаем, попал в руки Лафонтена, и ряд его самых очаровательных басен был, безусловно, заимствован из него.

Но Перретта с кувшином молока еще не закончила свое путешествие, ибо если мы посмотрим на «Livre des Lumières», опубликованную в Париже, мы не найдем ни молочницы, ни ее прототипа — брахмана, который пинает свою жену, или религиозного человека, который хлещет своего сына. Эта история встречается в более поздних главах, которые были опущены во французском переводе; и Лафонтен, следовательно, должен был встретить свою модель в другом месте.

Помните, что во всех наших странствиях мы еще не нашли молочницу, а только брахмана или религиозного человека. Что мы хотим знать, так это кто первым совершил эту метаморфозу.

Без сомнения, Лафонтен был как раз тем человеком, который мог ухватиться за любую драгоценность, содержащуюся в восточных баснях, удалить громоздкую и выглядящую чужеродно оправу, а затем поместить главную фигуру в ту красивую рамку, в которой большинство из нас впервые с ней познакомилось. Но в данном случае волшебная палочка принадлежала не Лафонтену, а какому-то забытому достойному человеку, чье имя будет трудно установить с уверенностью.

Мы пока проследили только три потока, все начинающиеся с арабского перевода Абдаллы ибн аль-Мукаффы, один в одиннадцатом, другой в двенадцатом, третий в тринадцатом веке, все достигающие Европы, некоторые касающиеся самых ступеней трона Людовика XIV, но ни один из них не несущий лист, содержащий историю о «Перретте» или о «Брахмане», к порогу дома Лафонтена. Мы должны, следовательно, попробовать снова.

После завоевания Испании мусульманами арабская литература нашла новый дом в Западной Европе, и среди многочисленных работ, переведенных с арабского на латынь или испанский язык, мы находим к концу тринадцатого века (1289) испанский перевод наших басен, называемый «Calila é Dymna». В нем имя философа изменено с Бидпая на Бундобеля. Этот или другой перевод с арабского был превращен в латинские стихи Раймондом де Безье в 1313 году (не опубликовано).

Наконец, мы находим в том же веке другой перевод с арабского прямо на латинские стихи, выполненный Бальдо, который стал известен под названием «Æsopus alter».

Из этих частых переводов и переводов переводов в одиннадцатом, двенадцатом и тринадцатом веках мы совершенно ясно видим, что эти индийские басни были чрезвычайно популярны и, по сути, читались в Европе шире, чем Библия или любая другая книга. Их не только читали в переводах, но, будучи введенными в проповеди, гомилии и работы по морали, они были улучшены, акклиматизированы, локализованы, морализированы, пока, наконец, стало почти невозможно узнать их восточные черты под их простыми маскировками.

Я приведу вам только один пример.

Рабле в своем «Гаргантюа» дает длинное описание того, как человек мог бы завоевать весь мир. В конце этого диалога, который задумывался как сатира на Карла V, мы читаем:

«Там присутствовал в то время старый джентльмен, хорошо опытный в войнах, суровый солдат, побывавший во многих великих опасностях, по имени Эшефрон, который, услышав этот дискурс, сказал: “J’ay grand peur que toute ceste entreprise sera semblable à la farce du pot au laict duquel un cordavanier se faisoit riche par resverie, puis le pot cassé, n’eut de quoy disner”».

Это явно наша история, только брахман пока изменен лишь на сапожника, а горшок с рисом или кувшин с маслом и медом — на кувшин с молоком. Теперь совершенно верно, что если писатель пятнадцатого века заменил брахмана сапожником, Лафонтен мог с тем же правом заменить брахмана своей молочницей. Зная, что история была в ходу, была, по сути, общим достоянием в пятнадцатом веке, более того, даже гораздо раньше, мы могли бы действительно быть удовлетворены, доставив зачатки «Перретты» в пределах легкой досягаемости Лафонтена. Но, к счастью, мы можем сделать по крайней мере еще один шаг, шаг примерно в два столетия. Этот шаг назад приводит нас в тринадцатый век, и там мы снова находим нашего старого индийского друга, и на этот раз действительно превращенного в молочницу. Книга, о которой я говорю, написана на латыни и называется «Dialogus Creaturarum optime moralizatus»; по-английски — «Диалог тварей морализованный». Это была книга, предназначенная для обучения принципам христианской морали на примерах, взятых из древних басен. Это была, очевидно, самая успешная книга, и она была переведена на несколько современных языков. Существует старый перевод ее на английский язык, впервые напечатанный Растеллом, а затем повторенный в 1816 году. Я прочитаю вам из него басню, в которой, насколько я могу обнаружить, молочница появляется впервые на сцене, уже окруженная большей частью тех декораций, которые четыреста лет спустя получили свои последние штрихи из рук Лафонтена.

«Dialogo C. (стр. ccxxiii.) Ибо как безумие — слишком полагаться на уверенность, так и глупость — слишком надеяться на суету, ибо суетны все земные вещи, принадлежащие людям, как говорит Давид, Пс. 94: О чем рассказывается в баснях, что одна леди однажды передала своей служанке галлон молока для продажи в городе, и по пути, когда она сидела и отдыхала у края канавы, она начала думать, что на деньги от молока она купит курицу, которая принесет цыплят, и когда они вырастут в кур, она продаст их и купит поросят, и обменяет их на овец, а овец на волов, и так, когда она придет к богатству, она будет выдана замуж с большим почетом за достойного человека, и так она радовалась. И когда она была таким образом чудесно утешена и внутренне восхищена в своем тайном утешении, думая, с какой великой радостью она будет ведома к церкви со своим мужем верхом на лошади, она сказала себе: “Пойдем, пойдем”. Внезапно она ударила ногой по земле, намереваясь пришпорить лошадь, но ее нога соскользнула, и она упала в канаву, и там осталось все ее молоко, и так она оказалась далека от своей цели и никогда не имела того, на что надеялась».

Здесь мы подошли к концу нашего путешествия. Это было долгое путешествие через пятнадцать или двадцать веков, и я боюсь, что наше следование за Перреттой из страны в страну и с языка на язык могло утомить некоторых из моих слушателей. Я, следовательно, не буду пытаться заполнить пробел, который отделяет басню тринадцатого века от Лафонтена. Достаточно сказать, что молочница, однажды заняв место брахмана, удерживала его против всех пришельцев. Мы находим ее как Дону Трухану в знаменитом «Графе Луканоре», работе инфанта дона Хуана Мануэля, который умер в 1347 году, внука святого Фердинанда, племянника Альфонса Мудрого, хотя сам не был королем, но был могущественнее короля; прославленного как своим мечом, так и своим пером, и, возможно, не незнакомого с арабским языком, языком своих врагов. Мы находим ее снова в «Contes et Nouvelles» Бонавантюра де Перье, опубликованных в шестнадцатом веке, книге, с которой, как мы знаем, Лафонтен был хорошо знаком. Мы находим ее после Лафонтена на всех языках Европы.

OLD COLLECTION OF INDIAN FABLES.

A.D.

500–600

531–579. Хосров Ануширван, король Персии; его врач Барзуйе переводит индийские басни на пехлеви, под названием «Qalilag and Damnag» (утеряно).

570. Перевод «Qualilag and Damnag» с индийского на сирийский, выполненный Буд Периодеутесом (Бенфей и Сочин).

700–800

754–775. Khalif Almansur. Abdallah ibn Almokaffa (d. 760) trans­lates the Pehlevi into Arabic (ed. de Sacy, 1816).

900–1000

1000–1100 1080. Into Greek, by Simeon Seth, s. t. “Ichne­lates et Stephan­ites,” ed. Starkius, 1697.

1100–1200 1118–53. Into Persian, by Abul Maali Nasr Allah (prose).

1200–1300 Into Latin by Baldo, s. t. Alter Æsopus (ed. du Méril). 1289. Into Spanish, by order of the Infante Don Alfonso, s. t. “Calila é Dymna” (ed. de Gayangos) 1250. Into Hebrew, by Rabbi Joel.

1263–78. Into Latin, by Johannes of Capua, s. t. “Direc­torium humanæ vitæ” (print. 1480).

1300–1400 1313. Into Latin, by Raimond de Beziers, s. t. “Calila et Dimna.”

Into German under Eberhard, Duke of Würtem­berg (d. 1325), printed before 1483.

1400–1500 1494. Modern­ized in Persian, by Husain ben Ali, el Vaez, s. t. “Anvari Suhaili.” 1493. Into Spanish, s. t. “Exem­plario contra los Engaños.”

1500–1600 1590. New, by Abulfazl, for Akbar, “Ayari Danish.” 1540. Into Turkish, by Ali Tchelebi, s. t. “Homayun Nameh.” 1548. Into Italian, by Ange Firen­zuola, s. t. “Discorsi degli Animali.”

Trans­lated into Hindu­stani, s. t.“Khirud Ufroz,” the Illumi­nator of the Under­standing. 1552. Into Italian, by Doni, s. t. “La Filosofia Morale.” 1556. Into French, by Gabr. Cottier, s. t. “Le Plaisant Discours des Animaux.” 1583. Into Italian, by G. Nuti, s. t. “Del Governo de’ Regni.”

1570. Into English, by North. 1579. Into French, by Pierre de La Rivey, s. t. “Deux Livres de Filosofie Fabuleuse.”

1600–1700 1644. Into French, by David Sahid d’Ispahan (Gaulmin), s. t. “Livre des Lumières, ou la Conduite des Rois, composé par le sage Pilpay, Indien” (4 cap. only). — На испанский, Браттути, «Espejo politico», 1654.

1666. Into Latin, by Petrus Possinus.

1700–1800 1724. Into French, by Galland, s. t. “Les Contes et Fables Indiennes de Bibpaï et de Lokman” (4 cap. only); finished in 1778 by Cardonne.

Вы видите теперь перед своими глазами мост, по которому наши басни пришли к нам с Востока на Запад. Тот же мост, который принес нам Перретту, принес нам сотни басен, все первоначально возникшие в Индии, многие из них тщательно собранные буддийскими монахами и сохраненные в их священном каноне, впоследствии переданные брахманическим писателям более поздней эпохи, перенесенные Барзуйе из Индии ко двору Персии, затем ко дворам халифов в Багдаде и Кордове и императоров в Константинополе. Некоторые из них, без сомнения, погибли в пути, другие были смешаны вместе, третьи были изменены до такой степени, что мы едва ли узнали бы их снова. Тем не менее, если вы однажды узнали о полном событий путешествии Перретты, вы знаете путешествие всех других басен, которые принадлежат к этому индийскому циклу. Немногие из них прошли через столько изменений, немногие из них нашли столько друзей, будь то при дворах королей или в хижинах нищих. Немногие из них были в местах, где не была также Перретта. Вот почему я выбрал ее и ее прохождение через мир как лучшую иллюстрацию темы, которая в противном случае потребовала бы целого курса лекций, чтобы отдать ей должное.

Но хотя наша басня представляет один большой класс или группу басен, она не представляет все. Существовало несколько сборников, помимо «Панчатантры», которые нашли свой путь из Индии в Европу. Самым важным среди них является «Книга семи мудрецов, или Книга Синдбада», история которой была недавно написана с большой ученостью и изобретательностью синьором Компаретти.

Эти большие сборники басен и историй отмечают то, что можно назвать главными дорогами, по которым литературные продукты Востока переносились на Запад. Но существуют, помимо этих главных дорог, некоторые меньшие, менее проторенные пути, по которым отдельные басни, иногда просто пословицы, сравнения или метафоры, пришли к нам из Индии, из Персеполя, из Дамаска и Багдада. Я уже упоминал о мощном влиянии, которое арабская литература оказывала на Западную Европу через Испанию. Опять же, самый активный обмен восточными и западными идеями происходил в более позднее время во время прогресса крестовых походов. Даже вторжения монгольских племен в Россию и на Восток Европы поддерживали литературный бартер между восточными и западными народами.

Но немногие заподозрили бы Отца Церкви в качестве импортера восточных басен. И все же это так.

При дворе того же халифа Аль-Мансура, где Абдалла ибн аль-Мукаффа перевел басни «Калила и Димна» с персидского на арабский, жил христианин по имени Сергий, который много лет занимал высокую должность казначея у халифа. У него был сын, которому он дал лучшее образование, какое только можно было дать в то время, причем его главным наставником был некий Косма, итальянский монах, который был взят в плен сарацинами и продан в рабство в Багдаде. После смерти Сергия его сын наследовал ему на некоторое время в качестве главного советника (πρωτοσύμβουλος) халифа Аль-Мансура. Однако таково было влияние итальянского монаха на ум его ученика, что он внезапно решил удалиться от мира и посвятить себя учебе, медитации и благочестивым делам. Из монастыря Святого Саввы, близ Иерусалима, этот бывший министр халифа выпустил самые ученые труды по теологии, в частности свое «Изложение православной веры». Он вскоре стал высшим авторитетом по вопросам догматов в Восточной Церкви, и он до сих пор занимает свое место среди святых как Восточной, так и Западной Церквей. Его звали Иоанн, и, поскольку он родился в Дамаске, бывшей столице халифов, он наиболее известен в истории как Иоанн Дамаскин, или Святой Иоанн Дамаскин. Он должен был знать арабский, и, вероятно, персидский; но его мастерство в греческом языке принесло ему позже в жизни имя Хризоор, или Златоструйный. Он стал знаменит как защитник священных изображений и как решительный противник императора Льва Исавра, около 726 года. Трудно в его жизни отличить легенду от истории, но то, что он занимал высокую должность при дворе халифа Аль-Мансура, что он смело противостоял иконоборческой политике императора Льва и что он написал самые ученые теологические труды своего времени, не может быть легко поставлено под сомнение.

Среди произведений, приписываемых ему, есть повесть под названием «Варлаам и Иоасаф». По поводу того, является ли он её автором, велись ожесточённые споры. Хотя для наших непосредственных целей не имеет большого значения, была ли эта книга написана Иоанном Дамаскином или каким-то менее выдающимся церковным деятелем, должен признаться, что аргументы, приводимые до сих пор против его авторства, кажутся мне весьма слабыми.

Иезуитам книга не нравилась, поскольку это был религиозный роман. Они указывали на отрывок, в котором Святой Дух представлен как исходящий от Отца «и Сына», что несовместимо с вероучением восточного церковного деятеля. Однако этот самый отрывок теперь признан подложным; кроме того, следует помнить, что спор об исхождении Святого Духа от Отца и Сына или от Отца через Сына возник на столетие позже Иоанна. Опять же, тот факт, что автор не упоминает магометанство, ничего не доказывает против авторства Иоанна, поскольку, помещая Варлаама и Иоасафа в первые века христианства, он испортил бы свою историю любым намёком на религию Мухаммеда, которой тогда было всего сто лет. К тому же он написал отдельное произведение, в котором обсуждаются относительные достоинства христианства и магометанства. Значимость, придаваемая вопросу об иконопочитании, показывает, что повесть не могла быть написана намного раньше времени Иоанна Дамаскина, и в стиле нашего автора нет ничего, что можно было бы назвать несовместимым со стилем великого богослова. Напротив, автор «Варлаама и Иоасафа» цитирует тех же авторов, которых Иоанн Дамаскин цитирует наиболее часто, например, Василия Великого и Григория Богослова. И никто, кроме Иоанна, не мог бы взять длинные отрывки из собственных трудов, не указав, откуда он их заимствовал.

Историю «Варлаама и Иоасафа» — или, как его чаще называют, Иосафата — можно пересказать в нескольких словах: «У царя в Индии, врага и гонителя христиан, есть единственный сын. Астрологи предсказали, что он примет новое учение. Поэтому отец всеми силами пытается оградить его от мирских страданий и привить ему вкус к удовольствиям и наслаждениям. Однако христианский отшельник проникает к принцу и наставляет его в догматах христианской религии. Юный принц не только крестится, но и решает отказаться от всех своих земных богатств; и, обратив в веру своего отца и многих своих подданных, он следует за своим учителем в пустыню».

Настоящая цель книги — дать простое изложение основных догматов христианской религии. Она также содержит первую попытку сравнительного богословия, ибо по ходу повествования происходит диспут о достоинствах основных мировых религий — халдейской, египетской, греческой, иудейской и христианской. Но одной из главных привлекательных черт этого руководства по христианскому богословию было множество басен и притч, которыми оно оживлено. Большинство из них восходят к индийскому источнику. Я упомяну лишь одну, которая проникла почти в каждую литературу мира:

«Человек был преследуем единорогом и, пытаясь убежать от него, упал в яму. Падая, он вытянул обе руки и ухватился за небольшое деревце, росшее на краю ямы. Обретя твёрдую опору и держась за дерево, он вообразил, что находится в безопасности, как вдруг увидел двух мышей, чёрную и белую, которые усердно грызли корень дерева, за которое он цеплялся. Посмотрев вниз в яму, он увидел ужасного дракона с широко открытой пастью, готового поглотить его, а присмотревшись к месту, где стояли его ноги, увидел четыре змеиные головы, уставившиеся на него. Затем он посмотрел вверх и заметил капли мёда, падающие с дерева, за которое он держался. Внезапно единорог, дракон, мыши и змеи были забыты, и его разум был устремлен лишь на то, чтобы поймать капли сладкого мёда, стекающие с дерева».

Объяснение едва ли требуется. Единорог — это Смерть, вечно преследующая человека; яма — это мир; маленькое дерево — жизнь человека, которую постоянно грызут чёрная и белая мышь, то есть день и ночь; четыре змеи — это четыре стихии, из которых состоит человеческое тело; дракон внизу означает пасть ада. Окружённый всеми этими ужасами, человек всё же способен забыть о них и думать только о жизненных удовольствиях, которые, подобно нескольким каплям мёда, падают ему в рот с древа жизни.

Но что ещё более любопытно, так это то, что автор «Варлаама и Иоасафа» явно взял самого своего героя, индийского принца Иоасафа, из индийского источника. В «Лалита-вистаре» — жизнеописании, хотя, несомненно, легендарном, Будды — отец Будды является царем. Когда рождается его сын, брахман Асита предсказывает, что он достигнет великой славы и станет либо могущественным царем, либо, отрекшись от престола и приняв жизнь отшельника, станет Буддой. Великая цель его отца — предотвратить это. Поэтому он держит юного принца, когда тот подрастает, в своем саду и дворцах, окруженного всеми удовольствиями, которые могли бы отвлечь его ум от созерцания к наслаждению. В особенности он не должен знать ничего о болезнях, старости и смерти, которые могли бы открыть ему глаза на страдания и нереальность жизни. Однако через некоторое время принц получает разрешение выехать; и затем следуют четыре выезда, столь знаменитые в буддийской истории. Места, где происходили эти выезды, были увековечены башнями, которые еще стояли во время визита Фа Сяня в Индию в начале пятого века после Христа, и даже во времена Сюаньцзана в седьмом веке. Я прочитаю вам краткий рассказ о трех выездах:

«Однажды, когда принц с большой свитой ехал через восточные ворота города по пути в один из своих парков, он встретил на дороге старика, сломленного и дряхлого. Можно было видеть вены и мышцы по всему его телу, зубы его стучали, он был покрыт морщинами, лыс и едва мог издавать глухие и немелодичные звуки. Он опирался на палку, и все его члены и суставы дрожали. “Кто этот человек?” — спросил принц своего возничего. “Он мал и слаб, его плоть и кровь высохли, мышцы прилипли к коже, голова бела, зубы стучат, тело истощено; опираясь на палку, он едва может идти, спотыкаясь на каждом шагу. Есть ли что-то особенное в его роду, или это общая участь всех живых существ?”»

«“Господин, — ответил возничий, — этот человек гибнет под бременем старости, его чувства притупились, страдание разрушило его силы, и он презираем своими родственниками. Он без поддержки и бесполезен, и люди оставили его, как сухое дерево в лесу. Но это не особенность его рода. У каждого существа молодость побеждается старостью. Ваш отец, ваша мать, все ваши родственники, все ваши друзья придут к такому же состоянию; это назначенный конец всех существ”».

«“Увы! — ответил принц, — неужели существа настолько невежественны, слабы и глупы, чтобы гордиться молодостью, которой они опьянены, не видя старости, которая их ожидает? Что касается меня, я ухожу. Возничий, поворачивай мою колесницу скорее. Что мне, будущей добыче старости, — что мне делать с удовольствием?” И юный принц вернулся в город, не доехав до парка».

«В другой раз принц ехал через южные ворота в свой увеселительный сад, когда заметил на дороге человека, страдающего от болезни, иссохшего от лихорадки, с истощенным телом, покрытого грязью, без друга, без дома, едва способного дышать и напуганного видом самого себя и приближением смерти. Расспросив своего возничего и получив от него ответ, которого он ожидал, юный принц сказал: “Увы! Здоровье — лишь игра мечты, и страх перед страданием должен принимать эту пугающую форму. Где тот мудрец, который, увидев, что он есть, мог бы еще думать о радости и удовольствии?” Принц повернул свою колесницу и вернулся в город».

«В третий раз он ехал в свой увеселительный сад через западные ворота, когда увидел на дороге мертвое тело, лежащее на носилках и покрытое тканью. Друзья стояли вокруг, плача, рыдая, рвя на себе волосы, покрывая головы пылью, ударяя себя в грудь и издавая дикие крики. Принц, снова призывая своего возничего в свидетели этой болезненной сцены, воскликнул: “О, горе молодости, которая должна быть разрушена старостью! Горе здоровью, которое должно быть разрушено столькими болезнями! Горе этой жизни, где человек остается так недолго! Если бы не было старости, не было болезни, не было смерти; если бы их можно было пленить навсегда!” Затем, впервые выдав свои намерения, юный принц сказал: “Давайте повернем назад, я должен подумать, как достичь избавления”».

«Последняя встреча положила конец колебаниям. Он ехал через северные ворота по пути в свои увеселительные сады, когда увидел нищего, который казался внешне спокойным, смиренным, смотрел вниз, с достоинством носил свое религиозное облачение и нес чашу для подаяний».

«“Кто этот человек?” — спросил принц».

«“Господин, — ответил возничий, — этот человек — один из тех, кого называют бхикшу, или нищими. Он отрекся от всех удовольствий, всех желаний и ведет жизнь аскета. Он пытается победить самого себя. Он стал подвижником. Без страсти, без зависти он ходит, прося подаяния”».

«“Это хорошо и правильно сказано, — ответил принц. — Жизнь подвижника всегда восхвалялась мудрыми. Она будет моим прибежищем и прибежищем других существ; она приведет нас к реальной жизни, к счастью и бессмертию”».

«С этими словами юный принц повернул свою колесницу и вернулся в город».

Если мы теперь сравним историю Иоанна Дамаскина, то обнаружим, что ранняя жизнь Иосафата в точности такая же, как у Будды. Его отец — царь, и после рождения сына астролог предсказывает, что он достигнет славы; однако не в своем собственном царстве, а в более высоком и лучшем; фактически, что он примет новую и преследуемую религию христиан. Все делается для того, чтобы предотвратить это. Он содержится в прекрасном дворце, окруженный всем, что доставляет удовольствие; и принимаются большие меры, чтобы держать его в неведении о болезнях, старости и смерти. Однако через некоторое время отец дает ему разрешение выехать. Во время одного из своих выездов он видит двух людей, один увечный, другой слепой. Он спрашивает, кто они, и ему говорят, что они страдают от болезни. Затем он спрашивает, подвержены ли все люди болезням и известно ли заранее, кто будет страдать от болезни, а кто будет свободен; и когда он слышит правду, он становится печальным и возвращается домой. В другой раз, когда он выезжает, он встречает старика с морщинистым лицом и дрожащими ногами, согнутого, с белыми волосами, без зубов и с дрожащим голосом. Он снова спрашивает, что все это значит, и ему говорят, что это то, что случается со всеми людьми; и что никто не может избежать старости, и что в конце концов все люди должны умереть. После этого он возвращается домой, чтобы размышлять о смерти, пока, наконец, не появляется отшельник и не открывает перед его глазами более высокий взгляд на жизнь, как он содержится в Евангелии Христа.

Никто, я полагаю, не может прочитать эти две истории, не почувствовав убеждения, что одна была заимствована у другой; и поскольку Фа Сянь за триста лет до Иоанна Дамаскина видел башни, увековечивающие три выезда Будды, все еще стоящие среди руин царского города Капилавасту, из этого следует, что греческий отец заимствовал свой сюжет из буддийских писаний. Если бы это было необходимо, было бы легко указать еще более мелкие совпадения между жизнью Иосафата и Будды, основателя буддийской религии. Оба в конце концов обращают своих царственных отцов, оба мужественно сражаются против нападок плоти и дьявола, оба почитаются как святые еще до смерти. Возможно, даже имя собственное могло быть перенесено из священного канона буддистов на страницы греческого писателя. Возничий, который сопровождает Будду, когда тот бежит ночью из своего дворца, где он оставляет жену, единственного сына и все свои сокровища, чтобы посвятить себя созерцательной жизни, называется Чандака, в бирманском — Санна. Друг и спутник Варлаама называется Зардан. Рено в своем «Mémoire sur l’Inde», стр. 91 (1849), был первым, кажется, кто указал, что Юдасф, упомянутый Масуди как основатель сабейской религии, и Юасаф, упомянутый как основатель буддизма автором «Китаб аль-Фихрист», оба означают Бодхисаттву, искажение, вполне понятное при системе транскрибирования этого имени персидскими буквами. Профессор Бенфей отождествил Тевдаса, колдуна в «Варлааме и Иоасафе», с Девадаттой из буддийских писаний.

Насколько очевидны эти совпадения между двумя историями, лучше всего показывает тот факт, что на них указали, независимо друг от друга, ученые во Франции, Германии и Англии. Я ставлю Францию на первое место, потому что по времени г-н Лабуле был первым, кто обратил на это внимание в одной из своих очаровательных статей в «Debats». Более подробное сравнение было дано д-ром Либрехтом. И, наконец, г-н Бил в своем переводе «Путешествий Фа Сяня» обратил внимание на тот же факт, а именно, что история Иосафата была заимствована из «Жизни Будды». Я мог бы назвать имена еще двух или трех ученых, которые случайно прочитали обе книги и которые не могли не видеть, что было ясно как день, что Иоанн Дамаскин взял главного героя своего религиозного романа из «Лалита-вистары», одной из священных книг буддистов; но заслуга того, чтобы быть первым, принадлежит г-ну Лабуле.

Этот факт, несомненно, чрезвычайно любопытен в истории литературы; но есть еще один факт, связанный с ним, который более чем любопытен, и я удивлен, что на него никогда не указывали раньше. Хорошо известно, что история «Варлаама и Иоасафа» стала самой популярной книгой в Средние века. На Востоке она была переведена на сирийский (?), арабский, эфиопский, армянский и еврейский языки; на Западе она существует на латыни, французском, итальянском, немецком, английском, испанском, богемском и польском языках. Еще в 1204 году король Норвегии перевел ее на исландский, а позднее она была переведена иезуитским миссионером на тагальский, классический язык Филиппинских островов. Но это еще не все, Варлаам и Иоасаф фактически возведены в ранг святых как в Восточной, так и в Западной церквях. В Восточной церкви 26 августа — день святых Варлаама и Иоасафа; в Римском мартирологе им отведено 27 ноября.

Время от времени возникали сомнения по поводу исторического характера этих двух святых. Лев Аллаций в своих «Prolegomena» рискнул задать вопрос, была ли история «Варлаама и Иоасафа» более реальной, чем «Киропедия» Ксенофонта или «Утопия» Томаса Мора; но, как добрый католик, он ответил, что, поскольку Варлаам и Иоасаф упоминаются не только в Минеях греческой церкви, но и в Мартирологе Римской церкви, он не может заставить себя поверить, что их история вымышлена. Биллий считал, что сомневаться в заключительных словах автора, который говорит, что получил историю «Варлаама и Иоасафа» от людей, неспособных ко лжи, означало бы больше доверять своим собственным подозрениям, чем христианскому милосердию, которое всему верит. Беллармин считал, что может доказать истинность истории тем фактом, что в конце ее сам автор призывает двух святых, Варлаама и Иоасафа! Лев Аллаций действительно признавал, что некоторые речи и разговоры, встречающиеся в истории, могли быть делом рук Иоанна Дамаскина, потому что Иосафат, будучи недавно обращенным, не мог цитировать так много отрывков из Библии. Но он намекает, что даже это можно объяснить, потому что Святой Дух мог научить святого Иосафата тому, что говорить. Во всяком случае, Лев не проявляет милосердия к тем, «quibus omnia sub sanctorum nomine prodita male olent, quemadmodum de sanctis Georgio, Christophoro, Hippolyto, Catarina, aliisque nusquam eos in rerum natura extitisse impudentissime nugantur». У епископа Авраншского также были свои сомнения; но он успокоил их, сказав: «Non pas que je veuille soustenir que tout en soit supposé: il y auroit de la témerité à desavouer qu’il y ait jamais eû de Barlaam ni de Josaphat. Le témoignage du Martyrologe, qui les met au nombre des Saints, et leur intercession que Saint Jean Damascene reclame à la fin de cette histoire ne permettent pas d’en douter».

У нас вопрос об историческом или чисто вымышленном характере Иосафата принял новый и совершенно иной аспект. Мы охотно принимаем утверждение Иоанна Дамаскина о том, что историю «Варлаама и Иоасафа» ему рассказали люди, пришедшие из Индии. Мы знаем, что в Индии была распространена история о принце, который жил в VI веке до н.э., принце, о котором было предсказано, что он отречется от престола и посвятит свою жизнь медитации, чтобы подняться до ранга Будды. История говорит нам, что его отец сделал все, чтобы предотвратить это; что он держал его во дворце, изолированном от мира, окруженном всем, что делает жизнь приятной; и что он пытался держать его в неведении о болезнях, старости и смерти. Мы знаем из той же истории, что в конце концов юный принц получил разрешение выехать в страну, и что, встретив старика, больного человека и труп, его глаза открылись на нереальность жизни и суетность ее удовольствий; что он сбежал из своего дворца и, победив нападки всех противников, стал основателем новой религии. Это история, возможно, легендарная, но во всяком случае признанная история Гаутамы Шакьямуни, наиболее известного нам под именем Будды.

Если тогда Иоанн Дамаскин рассказывает ту же историю, только подставляя имя Иоасафа, т.е. Бодхисаттвы, на место Будды; если все человеческое и личное в жизни святого Иосафата взято из «Лалита-вистары» — что из этого следует? Из этого следует, что в том же смысле, в каком Перретта Лафонтена — это брахман из Панчатантры, святой Иосафат — это Будда буддийского канона. Из этого следует, что Будда стал святым в Римской церкви; из этого следует, что, хотя и под другим именем, мудрец из Капилавасту, основатель религии, которая, что бы мы ни думали о ее догматах, по чистоте своей морали ближе к христианству, чем любая другая религия, и которая насчитывает даже сейчас, после 2400 лет существования, 455 000 000 верующих, получил высшие почести, которые может даровать христианская церковь. И что бы мы ни думали о святости святых, пусть те, кто сомневается в праве Будды на место среди них, прочитают историю его жизни, как она рассказана в буддийском каноне. Если он прожил жизнь, которая там описана, немногие святые имеют больше прав на этот титул, чем Будда; и никто ни в греческой, ни в римской церкви не должен стыдиться того, что воздал памяти Будды честь, которая предназначалась святому Иосафату, принцу, отшельнику и святому.

История здесь, как и везде, страннее вымысла; и добрая фея, которую люди называют Случаем, здесь, как и везде, исправила неблагодарность и несправедливость мира.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

Я имею возможность добавить здесь краткий отчет о важном открытии, сделанном профессором Бенфеем в отношении сирийского перевода нашего Собрания басен. Сильвестр де Саси и другие выражали сомнения относительно существования этого перевода, который был впервые упомянут в каталоге сирийских писателей Эбед-Иешу, опубликованном Авраамом Экхелленсисом, а затем позже Ассемани («Biblioth. Orient.», том III, часть 1, стр. 219). Г-н Ренан, напротив, показал, что название этого перевода, переданное нам как «Калилаг и Дамнаг», было гарантией его исторической подлинности. Поскольку конечное k в пехлеви становится h в современном персидском, название вроде «Калилаг и Дамнаг», соответствующее «Калилак и Дамнак» в пехлеви, на санскрите «Каратака и Даманака», могло быть заимствовано из персидского только до магометанской эры. Теперь, когда интересные исследования профессора Бенфея по этому предмету были вознаграждены счастливым открытием сирийского перевода, остается прояснить только один момент, а именно: является ли это действительно переводом, сделанным Будом Периодевтом, и был ли этот же перевод сделан, как утверждает Эбед-Иешу, с индийского текста или, как предполагает г-н Ренан, с версии на пехлеви. Я вставляю отчет, который сам профессор Бенфей дал о своем открытии в Дополнении к «Allgemeine Zeitung» от 12 июля 1871 года, и могу добавить, что и текст, и перевод почти готовы к публикации (1875).

Древнейшая рукопись Панчатантры.

Göttingen, July 6, 1871.

Рассказ, который я собираюсь изложить, напомнит роман нашего знаменитого соотечественника Фрейтага («Die verlorene Handschrift», или «Утраченная рукопись»), но с той существенной разницей, что мы здесь имеем дело не с созданием воображения, а с реальным фактом; не с рукописью произведения, от которого существуют многие другие копии, а с уникальным экземпляром; короче говоря, с рукописью произведения, которое, на основании одного-единственного упоминания, считалось составленным тринадцать веков назад. Это упоминание, однако, казалось многим критически настроенным ученым настолько недостоверным, что они рассматривали его как простой результат путаницы. Другое важнейшее отличие состоит в том, что этот поиск, длившийся три года, увенчался счастливейшими результатами: он выявил рукопись, которая даже в этом веке, богатом важными открытиями, заслуживает того, чтобы считаться ценнейшей. Мы приобрели в этой рукописи древнейший из сохранившихся до наших дней экземпляров произведения, которое, будучи переведенным на различные языки, получило более широкое распространение и оказало большее влияние на развитие цивилизации, чем любое другое произведение, за исключением Библии.

Но к делу.

Благодаря исследованиям, которые я опубликовал в своем издании Панчатантры, известно, что около VI века нашей эры в Индии существовало произведение, которое рассматривало глубокие политические вопросы в форме басен, где действующими лицами были животные. Оно содержало различные главы, но эти подразделения были не, как считалось до сих пор, в количестве от одиннадцати до тринадцати, а, как ясно показывает только что найденная рукопись, их было по меньшей мере двенадцать, возможно, тринадцать или четырнадцать. Это произведение было впоследствии настолько полностью изменено в Индии, что пять из этих разделов были отделены от остальных шести или девяти и значительно расширены, в то время как остальные были полностью отброшены. Это, по-видимому, сокращенное, но на самом деле расширенное издание старого произведения — это санскритская книга, столь хорошо известная как Панчатантра, «Пять книг». Она вскоре заняла на своей родной почве место старого произведения, вызвав невосполнимую утрату последнего в Индии.

Но до того, как это изменение старого произведения было осуществлено на его собственной земле, оно в первой половине VI века было перенесено в Персию и переведено на пехлеви при царе Хосрове Ануширване (531–579). Согласно исследованиям, которые я описал в своей уже цитированной книге, результаты которых полностью подтверждаются вновь обнаруженной рукописью, нельзя сомневаться, что, если бы этот перевод сохранился, мы имели бы в нем верное воспроизведение оригинального индийского произведения, из которого путем различных модификаций произошла Панчатантра. Но, к сожалению, этот перевод на пехлеви, как и его индийский оригинал, безвозвратно утрачен.

Но известно, что он был переведен на арабский язык в VIII веке уроженцем Персии по имени Абдаллах ибн аль-Мукаффа (ум. 760), который принял ислам, и он приобрел, частично на этом языке, частично в переводах и обратных переводах с него (помимо редакций в Индии, которые проникли в Восточную, Северную и Южную Азию), то широкое распространение, которое заставило его оказать величайшее влияние на цивилизацию в Западной Азии и по всей Европе.

Помимо этого перевода на пехлеви, существовал, согласно одному сообщению, другой, также VI века, на сирийском языке. Этим сообщением мы обязаны несторианскому писателю, жившему в XIII веке. Он упоминает в своем каталоге авторов некоего Буда Периодевта, который, вероятно, около 570 года должен был инспектировать несторианские общины в Персии и Индии, и который говорит, что, в дополнение к другим книгам, которые он называет, «он перевел книгу “Калилаг и Дамнаг” с индийского».

До трех лет назад не было найдено ни малейшего следа этого старого сирийского перевода, и знаменитый востоковед Сильвестр де Саси в историческом мемуаре, который он предпослал своему изданию арабского перевода «Калила и Димна» (Париж, 1816), считал себя вправе видеть в этом упоминании простую путаницу между Барзуйе, переводчиком на пехлеви, и несторианским монахом.

Первый след этой сирийской версии был найден в мае 1868 года. Шестого числа того же месяца профессор Бикель из Мюнстера, усердный пропагандист сирийской филологии, написал мне, чтобы сообщить, что он слышал от сирийского архидиакона из Урмии, Иоханнана бар Бабиша, который посетил Мюнстер весной для сбора милостыни и вернулся туда снова в мае, что некоторое время назад несколько халдейских священников, посещавших христиан святого Фомы в Индии, привезли с собой несколько копий этого сирийского перевода и передали их католическому патриарху в Элькоше (близ Мосула). Он получил одну из них.

Хотя новость казалась такой невероятной, а характер сирийского священника мало располагал к доверию к его заявлениям, она все же показалась мне достаточно важной, чтобы попросить моих друзей навести дальнейшие справки в Индии, где должны были существовать другие копии. Даже если бы результат был лишь решительным отрицанием, это было бы приобретением для науки. Эти запросы не дали эффекта в доказательстве истинности утверждений архидиакона; но в то же время они не опровергли их. Конечно, было бы естественнее наводить справки среди сирийцев. Но из-за отсутствия друзей и по другим причинам, о которых я упомяну далее, я едва ли мог надеяться на какие-либо определенные результаты, и меньше всего на то, что если рукопись действительно существовала, я смогу получить ее или ее копию.

След, таким образом, казался потерянным и невозможным для преследования, когда, по прошествии почти двух лет, профессор Бикель в письме от 22 февраля 1870 года обратил мое внимание на тот факт, что халдейский патриарх Юсуф Аудо, который, согласно Иоханнану бар Бабишу, был в распоряжении этой переводной книги, теперь находится в Риме как член Собора, созванного Папой.

Через д-ра Шёлля из Веймара, тогда находившегося в Риме, и одного итальянского ученого, синьора Иньяцио Гвиди, я был введен в общение с патриархом и с другим халдейским священником, епископом Каджатом, и получил сообщения, последнее из которых от 11 июня 1870 года, которые действительно доказали, что информация Иоханнана бар Бабиша была совершенно недостоверной; но в то же время указали на вероятное существование рукописи сирийского перевода в Мардине.

Я не стал ждать последних писем, которые могли бы избавить первооткрывателя от многих хлопот, но могли бы также сорвать все расследование; но, как только я узнал место, где могла быть рукопись, я написал 6 мая 1870 года, ровно через два года после того, как был обнаружен первый след рукописи, своему бывшему ученику и другу, д-ру Альберту Социну из Базеля, который тогда находился в Азии в научной экспедиции, умоляя его навести самые тщательные справки в Мардине об этой рукописи и, особенно, убедиться, была ли она получена из арабского перевода или была независимой и более старой, чем последний. Мы позволим д-ру Социну, первооткрывателю рукописи, самому рассказать нам о своих усилиях и их результатах.

«Я получил ваше письмо от 6 мая 1870 года несколько дней назад через Багдад и Мосул в Яхо на Хабуре. Вы говорите, что слышали, будто книга находится в библиотеке в Мардине. Должен признаться, что я серьезно сомневался в истинности этой информации, ибо восточные христиане всегда говорят, что обладают всеми возможными книгами, в то время как на самом деле у них их мало. Я обнаружил это во время своего путешествия по “Христианской горе”, Тур-Абдин, где посетил много малоизвестных мест и монастырей. Я видел только Библии на эстрангело, которые были ценны, нигде не было светских книг; но люди настолько фанатичны и так внимательно следят за своими книгами, что очень трудно увидеть что-либо; и нужно поддерживать их в хорошем настроении. Если не после долгого пребывания и с помощью подкупа, никогда не может быть и речи о покупке чего-либо из монастырской библиотеки. Прибыв в Мардин, я задался целью обнаружить книгу. Я, естественно, пропустил все мусульманские библиотеки, так как сирийские книги существуют только среди христиан. Я решил сначала, что искомая библиотека может быть только яковитским монастырем “Дер-эз-Заферан”, важнейшим центром христиан Мардина. Поэтому я послал к патриарху Диарбекира за самыми подробными рекомендациями и отправился в “Дер-эз-Заферан”, который лежит в горах, в 5½ часах от Мардина. Рекомендации открыли мне библиотеку. Я просмотрел четыреста томов, ничего не найдя; там не было ничего особо ценного. По возвращении в Мардин я расспрашивал людей направо и налево; никто ничего не знал об этом. Наконец, я набрался смелости однажды и пошел в халдейский монастырь. Различные секты в Мардине очень враждебны друг к другу, и так как я, к несчастью, остановился в доме американского миссионера, мне было очень трудно получить доступ к этим католикам, которые были мне неизвестны. К счастью, мой слуга был католиком и мог заявить, что у меня нет планов прозелитизма. Через некоторое время я спросил об их книгах; передо мной положили Миссалы и Евангелия; я спросил, есть ли у них книги басен. “Да, одна была там”. После долгих поисков в пыли она была найдена и принесена мне. Я открыл ее и с первого взгляда увидел красными буквами “Калилаг и Дамнаг” со старым окончанием g, что доказало мне, что работа не была переведена с арабской “Калила ва Димна”. Вы можете быть уверены, что я не показал того, что чувствовал. Я вскоре тихо положил книгу. Я действительно до этого спрашивал монаха специально о “Калиле и Димне”, и с некоторой настойчивостью, прежде чем я спрашивал вообще о книгах басен; но у него не было ни малейшего подозрения, что книга перед ним — та самая, которую так жадно искали. Примерно через неделю или десять дней, чтобы не вызвать подозрений, я послал доверенного человека одолжить книгу; но его сразу спросили, не для “Френги ден Прот” (протестанта) ли это, и мой доверенный был так добр, что отрицал это: “Нет, это для него самого”. Я затем изучил книгу более внимательно. Имея ее благополучно в своем распоряжении, я не был встревожен мыслью о небольшом шуме. Я поэтому наводил справки, но в полной тайне, не продадут ли они ее. “Нет, никогда”, — был ответ, который я ожидал и получил, и мысль о том, что я одолжил ее для себя, была возрождена. Я поэтому начал делать копию. Но я был вынужден покинуть Мардин и даже соседний Диарбекир, прежде чем получил копию. В самом Мардине возврат книги был громко потребован, как только они узнали, что я велел ее копировать. Я был действительно восхищен, когда, благодаря доброте друзей, post tot discrimina rerum, я получил книгу в Алеппо».

Так пишет мой друг, удачливый первооткрыватель, который еще 19 августа 1870 года объявил в письме о счастливом обретении книги. 20 апреля 1871 года он любезно прислал ее мне из Базеля.

Это не место для рассуждений о высокой важности этого открытия. Нужно только добавить, что нет ни малейшего сомнения в том, что оно дало нам в руки старый сирийский перевод, о котором говорит Эбед-Иешу. Остается решить только один вопрос: происходит ли он непосредственно с индийского или через перевод на пехлеви? В любом случае это древнейшая сохранившаяся передача оригинала, ныне утраченного в Индии, и поэтому она имеет бесценную стоимость.