«Chips from a German Workshop, Volume 4: Essays on the Science of Language»

(1) πλέκ-ε-(τ)-ι Sanskrit lipa-ti

(2) ἀλείφ-ε-(τ)-ι „ laipa-ti

(3) δείκ-νυ-σι „ lip-nau-ti

(4) δάμ-νη-σι „ lip-nâ-ti.

Он также объясняет образование сослагательного наклонения по аналогии с основами типа lipa-ti, как производными от lip-ti.

Некоторые ученые, вероятно, почувствовали бы склонность добавить одну или две из более примитивных глагольных тем, таких как

limpa-ti rumpo

limpana-ti λαμβάνε(τ)ι

но все, вероятно, согласились бы с Курциусом в том, чтобы поместить образование этих тем, как глагольных, так и именных, между радикальным и последним флективным периодом. Момент, однако, по которому, вероятно, было бы значительное расхождение во мнениях, заключается в следующем: правдоподобно ли, что в то время, когда было образовано так много именных тем, — ибо Курциус приписывает этому Четвертому периоду образование таких именных основ, как

λόγ-ο, intellect, = lipa-ti

λοίπ-ο, left, = laipa-ti

λιγ-νύ, smoke, = lip-nau-ti

δάφ-νη, laurel, = lip-nâ-ti —

простейшие именные сложные слова, которые мы сейчас называем именительным и винительным падежами, единственным и множественным числом, были все еще неизвестны; что люди могли сказать dhṛsh-nu-más, мы дерзаем, но не dhṛsh-ṇú-s, дерзающий-он; что у них был императив, dhṛshṇuhí, дерзай, но не звательный падеж, dhṛshṇo? Курциус твердо придерживается этого мнения, но в отношении этого периода тоже он, кажется мне, не обосновывает его регулярным и полным аргументом. Некоторые аргументы, на которые он ссылается время от времени, были отвечены ранее. Другой, который он приводит попутно, обсуждая сокращение определенных суффиксов, вряд ли можно назвать убедительным. Проследив суффиксы ant и tar до того, что он предполагает, были их более примитивными формами, an-ta и ta-ra, он замечает, что отбрасывание конечного гласного вряд ли было бы мыслимо в то время, когда существовали падежные окончания. Тем не менее, это отбрасывание гласного очень распространено в поздние исторические времена, в латинском языке, например, и других италийских диалектах, где оно вызывает частую путаницу и гетероклизу. Так, августовское innocua было сокращено в обычном произношении до innoca, и это уменьшается в христианских надписях до innox. В греческом языке тоже διάκτορος старше, чем διάκτωρ; φύλακος старше, чем φύλαξ.

Нельзя также признать, что именные суффиксы пострадали от фонетической порчи меньше, чем окончания глагола, и что поэтому они должны принадлежать к более современному периоду (стр. 39, 40). Несмотря на все изменения, которым, как предполагается, подверглись личные окончания, их связь с личными местоимениями всегда была очевидна, в то время как прослеживание именных суффиксов и, тем более, падежных окончаний до их типичных элементов все еще составляет одну из величайших трудностей сравнительных грамматиков.

Профессор Курциус настолько впечатлен поздним происхождением склонения, что устанавливает еще один период, пятый, к которому он относит развитие всех сложных глагольных форм, сложных основ, сложных времен и сложных наклонений, прежде чем допускает самые первые зачатки склонения и образование даже таких простых форм, как именительный и винительный падежи. Безусловно, трудно опровергнуть такое мнение фактами или датами, поскольку их нет ни с той, ни с другой стороны: но мы имеем право ожидать очень веских аргументов, прежде чем признать, что в то время, когда аорист, подобный ἔδεικ-σα, санскритскому a-dik-sha-t, был возможен, — иными словами, в то время, когда глагол as, первоначально означавший «дышать», в результате постоянного употребления свелся к значению «быть»; в то время, когда этот глагол, как простое вспомогательное средство, присоединялся к глагольной основе, чтобы придать ей общее историческое значение; когда лица глагола различались местоименными элементами, а аугмент, перестав быть чисто указательным, стал символом прошедшего времени, — в такое время люди все еще были неспособны различать, кроме как с помощью своего рода китайского закона позиции, фразы «отец ударил ребенка» и «ребенок ударил отца». Прежде чем мы сможем это признать, нам нужны гораздо более сильные доказательства, чем те, что привел Курциус. Он говорит, например, что сложные глагольные основы, образованные с помощью yâ, «идти», и впоследствии закрепившиеся как каузативы, были бы немыслимы в период, когда существовали винительные падежи. От naś, «погибать», мы образуем в санскрите nâśa-yâmi, «я заставляю погибнуть». Это, по мнению Курциуса, первоначально означало бы «я посылаю к погибели». Следовательно, nâśa в винительном падеже было бы nâśam, а каузатив был бы nâśamyâmi, если бы винительный падеж был тогда известен. Но у нас есть в латыни pessum dare, venum ire, и никто не скажет, что сложные слова вроде calefacio, liquefacio, putrefacio были невозможны после первого арийского разделения или после того еще более раннего периода, к которому Курциус относит формирование арийских падежных окончаний. Считает ли профессор Курциус, что сложные формы, подобные готскому nasi-da, были образованы не только до арийского разделения, но и до введения падежных окончаний? Я же, напротив, считаю, что такие действительно древние композиты никогда не требовали, более того, никогда не допускали винительного падежа. Мы говорим на санскрите dyu-gat, «идущий в небо», dyu-ksha, «живущий в небе», без каких-либо падежных окончаний в конце первой части сложного слова. Мы говорим по-гречески σακέσ-παλος, а не σάκοσ-παλος, παιδοφόνος, а не παιδαφόνος, ὀρεσ-κῷος, «рожденный в горах», а также ὀρεσί-τροφος, «вскормленный в горах». Мы говорим по-латыни agri-cola, а не agrum-cola, fratri-cīda, а не fratrem-cīda, rēgĭfugium, а не regis-fugium. Должны ли мы предполагать, что все эти слова были образованы до того, как в праарийском языке появились внешние признаки различия между именительным и винительным падежами? Мы знаем, что такие сложные слова могут образовываться по желанию, и они продолжали образовываться долгое время после полного развития арийского склонения; то же самое относится и к сложным основам каузативных глаголов. Утверждать, как это делает Курциус, что словосложение было возможно только до развития склонения, потому что, когда падежи уже возникли, люди больше не знали бы основ существительных, — это слишком сильное утверждение. В санскрите действительно сложные основы обычно достаточно хорошо видны в так называемых Pada-падежах, т.е. перед определенными окончаниями, начинающимися с согласных, и, кроме того, в языке существует сильное чувство аналогии, которое обычно, хотя и не всегда (ибо сложные слова часто создаются по ложной аналогии), направляло бы создателей новых сложных слов правильно при выборе надлежащей именной основы. Мне кажется, что даже у нас все еще есть своего рода инстинктивное чувство против использования существительных, артикулированных с падежными окончаниями, для целей словосложения, хотя в древних, а тем более в современных языках есть исключения из этого правила. Мы едва ли можем представить себе латинское pontemfex или pontisfex, и тем более ponsfex вместо pontifex, и когда римляне изгнали своих царей, они не говорили о regisfugium или regumfugium, но по привычке или инстинкту брали основу regi, хотя никто из них, если бы их спросили, не знал, что такое основа. Не следует забывать, что словосложение — это, в конце концов, лишь другое название для комбинации, а сама суть комбинации заключается в соединении слов, которые еще не артикулированы грамматически. Всякий раз, когда мы образуем сложные слова, такие как railway, мы все еще движемся в комбинаторной стадии, и у нас есть самое сильное доказательство того, что жизнь языка не поддается хронологическому делению. Был период в развитии арийского языка, когда преобладал принцип комбинации, когда флексия была еще неизвестна. Но сама флексия была результатом комбинации, и если бы комбинация не продолжалась долгое время после того, как началась флексия, сама жизнь языка угасла бы.

Таким образом, я попытался объяснить, почему не могу принять фундаментальный факт, на котором основано семикратное деление истории арийского языка, а именно: что комбинаторный процесс, который привел к арийской системе спряжения, был бы невозможен, если бы в то время именные основы уже были артикулированы с окончаниями падежа и числа. Я не вижу причин, почему самые ранние падежные образования, я имею в виду, в частности, именительный и винительный падежи в единственном, множественном и двойственном числе, не могли бы датироваться тем же временем, что и самые ранние образования спряжения. Тот же процесс, который ведет к образованию vak-ti, «говорит он», объяснил бы образование vak-s, «говорящий там», т.е. «говорящий». Необходимость, которая, в конце концов, является матерью всех изобретений, гораздо раньше потребовала бы четкого различения единственного и множественного числа, именительного и винительного падежей, чем трех лиц глагола. Гораздо важнее уметь различать подлежащее и дополнение в таких предложениях, как «сын убил отца» или «отец убил сына», чем уметь указывать лицо и время глагола. Конечно, можно сказать, что в китайском языке два падежа различаются без каких-либо внешних признаков, а только по позиции; но у нас нет доказательств того, что закон позиции сохранялся в арийских языках после того, как началось глагольное словоизменение. Китайский язык обходится без глагольного словоизменения так же, как и без именного, и ссылка на него поэтому доказывала бы либо слишком много, либо слишком мало.

В конце пяти периодов, которые мы рассмотрели, но еще до арийского разделения, Курциус помещает шестой, который он называет периодом формирования падежей, и седьмой — период наречий. Почему я не могу заставить себя принять позднюю дату, приписываемую здесь склонению, я пытался объяснить ранее. То, что наречия существовали до того, как великие ветви арийской речи окончательно разделились, было полностью доказано профессором Курциусом. Я сомневаюсь лишь в том, можно ли хронологически отделить наречный период от падежного. Я бы сказал, напротив, что некоторые наречия в санскрите и других арийских языках демонстрируют самые примитивные и устаревшие падежные окончания и что они, вероятно, существовали задолго до того, как система падежных окончаний обрела свою завершенность.

Если мы оглянемся на результаты, к которым мы пришли, изучая попытку профессора Курциуса установить семь различных хронологических периодов в истории арийской речи до ее разделения на санскрит, греческий, латинский, славянский, тевтонский и кельтский, я думаю, мы обнаружим два четко установленных принципа:

1. Что невозможно выделить более трех последовательных фаз в развитии арийского языка. В первой фазе или периоде единственным материалом были корни, еще не скомбинированные, и тем более не артикулированные грамматически, — форма языка, для нас почти немыслимая, но даже в настоящее время сохранившаяся в литературе и разговорной речи миллионов людей, в китайском языке. На этой стадии языка фраза «царь править человек множество закон инструмент» означала бы: «царь правит людьми законно».

Вторая фаза характеризуется комбинацией корней, в процессе которой один из них теряет свою независимость и ударение и превращается из полного и материального в пустой или формальный элемент. Эта фаза охватывает образование сложных корней, определенных именных и глагольных основ, а также наиболее необходимых форм склонения и спряжения. Что отличает эту фазу от флективной, так это сознание говорящего, что одна часть его слова — это основа или тело, а все остальное — его окружение, чувство, аналогичное тому, которое мы испытываем, когда говорим man-hood, man-ly, man-ful, man-kind, но которое исчезает, когда мы говорим man и men, или если мы говорим wo-man вместо wif-man. Принцип комбинации преобладал, когда флексия была еще неизвестна. Но сама флексия была результатом комбинации, и если бы она не продолжалась долгое время после того, как началась флексия, сама жизнь языка угасла бы.

Третья фаза — флективная, когда основа и модифицирующие элементы слов сливаются, теряют свою независимость в сознании говорящего и просто производят впечатление модификации, происходящей в теле слов, но без какой-либо понятной причины. Это чувство, которое мы испытываем на протяжении почти всего нашего собственного языка, и только с помощью научного размышления мы различаем корень, основу, суффикс и окончание. Попытка сделать больше, чем это трехчастное деление, кажется мне невозможной.

2. Второй принцип, который я пытался обосновать, заключался в том, что развитие языка не поддается хронологическому делению в строгом смысле этого слова. Какие бы силы ни действовали при формировании языков, ни одна из них не прекращает внезапно свое действие, чтобы уступить место другой, но они продолжают действовать с определенной непрерывностью от начала до конца, только в большем или меньшем масштабе. Флексия не кладет внезапный конец комбинации, а комбинация — соположению. Когда даже в таком современном языке, как английский, мы можем путем простой комбинации образовать такие слова, как man-like, и сократить их до manly, нельзя сказать, что сила комбинации угасла, хотя она, возможно, уже недостаточно сильна, чтобы создавать новые падежи или новые личные окончания. Мы можем допустить в развитии арийского языка до его разделения три последовательных пласта формирования: соположительный, комбинаторный и флективный; но мы должны будем признать, что эти пласты не накладываются друг на друга регулярно, а наклонены, разбиты и потрясены. Каждый из них очень заметен в течение некоторого времени, но даже после того, как это время проходит, их можно проследить в разных точках, пронизывающими самые последние образования третичной речи. Истинная движущая сила в прогрессе любого языка — это комбинация, и эта сила не угасла даже в наше время.

Примечания к главе II: Стратификация языка и хронология Курциуса

1. Эта лекция была переведена г-ном Луи Аве и составляет первый выпуск «Библиотеки Высшей школы», опубликованный под эгидой Министерства народного просвещения. Париж, 1869.

2. См. Бенфей, «О задаче Кратила», Геттинген, 1868.

3. Феокрит, xvii. 9.

4. В своем эссе «Об отношении бенгальского языка к арийским и аборигенным языкам Индии», опубликованном в 1848 году, я пытался объяснить эти суффиксы множественного числа, такие как dig, gaṇa, jâti, varga, dala. Последнее слово я перевел как «band» (отряд), полагая, основываясь на словаре Уилсона и «Шабда-калпа-друма», что dala может использоваться в значении «отряд» или «множество». Однако я сомневаюсь, что dala когда-либо используется в санскрите в этом значении, и я уверен, что оно не использовалось в этом значении с достаточной частотой, чтобы объяснить его принятие в бенгальском языке. Д-р Фридрих Мюллер в своих полезных рефератах некоторых грамматик, обнаруженных экспедицией «Новары» в ее кругосветном путешествии (1857–59), также отнес dal к санскритскому dala, но он переводит то, что я по-английски перевел как «band», немецким словом Band. Это может быть только случайностью. Я имел в виду «band» в значении «шайка разбойников», что по-немецки было бы Bande. Он, по-видимому, неправильно понял меня и принял «band» за немецкое Band, что означает «лента». Не может ли dala в бенгальском языке быть дравидийским taḷa или daḷa, «войско», «толпа», которое д-р Колдуэлл (стр. 197) упоминает как возможный этимон суффикса множественного числа в дравидийских языках? Бенгальский язык, безусловно, заимствовал идею образования множественного числа путем композиции со словами, выражающими множественность, у своего дравидийского соседа, и не исключено, что в некоторых случаях он мог перенести само слово daḷa, «толпа». Это daḷa и taḷa появляется в тамильском как kala и gala, и поскольку санскритское k в сингальском языке может быть представлено как v (loka = lova), я подумал, что окончание множественного числа, используемое в сингальском языке после неодушевленных существительных, может быть искажением тамильского kala. Г-н Чайлдерс, однако, в своем глубоком «Эссе о формировании множественного числа имен среднего рода в сингальском языке» (J. R. A. S., 1874, стр. 40) считает, что сингальское vala является искажением санскритского vana, «лес», — мнение, которого, по-видимому, придерживается и г-н Д’Алвис (там же, стр. 48). В качестве примера, подтверждающего мое собственное мнение, г-н Чайлдерс упомянул мне сингальское malvaru, санскритское mâlâ-kâra, «составитель венков», «садовник». В персидском языке и ân, и hâ являются остатками деградировавших окончаний множественного числа, а не собирательными словами, добавленными к основе.

5. Станислас Жюльен, «Практические упражнения», стр. 14.

6. Эндлихер, «Китайская грамматика», § 122. Уэйд, «Прогрессивный курс частей речи», стр. 102. Другое деление слов, принятое китайскими грамматиками, — это деление на «мертвые» и «живые» слова, ssè-tsé и sing-tsé, первые включают существительные, вторые — глаголы. Те же классы иногда называют tsing-tsé и ho-tsé, «неподвижные» и «движущиеся» слова. Это показывает, насколько бесцельно было бы пытаться выяснить, начался ли язык с существительного или глагола. На самой ранней стадии речи одно и то же слово было и существительным, и глаголом, в зависимости от того, как оно использовалось, и в значительной степени это остается так и по сей день в китайском языке. См. Эндлихер, «Китайская грамматика», § 219.

7. «Агглютинативный» кажется излишне грубым словом, и, поскольку оно подразумевает нечто, что склеивает два слова вместе, своего рода «соединительный гласный», оно является сомнительным как технический термин. «Комбинаторный» технически более правилен и менее странен, чем «агглютинативный».

8. Профессор Потт в своей статье под названием «Макс Мюллер и признаки языкового родства», опубликованной в 1855 году в «Журнале Германского восточного общества», том ix, стр. 412, говорит, опровергая взгляд Бунзена на реальный исторический прогресс языка от низшей стадии к высшей: «Столь осторожный исследователь, как В. фон Гумбольдт, прямо отказывается в последней главе своей работы о «Различии строения человеческого языка» (стр. 414) от каких-либо выводов относительно реального исторического прогресса от одной стадии языка к другой, или, по крайней мере, не связывает себя каким-либо определенным мнением. Это, безусловно, нечто совсем иное, чем этот постепенный прогресс, и вопрос в том, не совершили бы мы, допуская такой исторический прогресс от стадии к стадии, абсурд, едва ли менее очевидный, чем попытка превратить инфузории в лошадей или, далее, в людей. [То, что было абсурдом в 1855 году, не кажется таковым в 1875 году.] Г-н Бунзен, правда, не колеблясь называет односложный идиом китайцев неорганическим образованием. Но как мы можем перейти от неорганического к органическому языку? В природе такое было бы невозможно. Никакой камень не становится растением, никакое растение — деревом, при какой бы чудесной метаморфозе, кроме, в ином смысле, процесса питания, т.е. регенерации. Первый вопрос, на который г-н Бунзен отвечает утвердительно, он отбрасывает коротким изречением: «Вопрос о том, можно ли предположить, что язык начинается с флексий, кажется нам просто абсурдом»; но, к сожалению, он не снисходит до того, чтобы на ясном примере сделать этот абсурд очевидным. Почему во флективных языках грамматическая форма всегда должна была добавляться к материи впоследствии и извне? Почему она не могла частично с самого начала быть создана вместе с ней и в ней, как имеющая значение с чем-то другим, но не имеющая заранее значения сама по себе?»

9. Ср. Д. Г. Бринтон, «Мифы Нового Света», стр. 6, примечание.

10. Жюльен, «Практические упражнения», стр. 120. Эндлихер, «Китайская грамматика», § 161. См. также Нёльдеке, «Восток и Запад», том i, стр. 759. Грамматика языка борну (Лондон, 1853), стр. 55: «В переводе родительный падеж передается относительным местоимением agu, что удивительно подтверждает теорию родительного падежа преподобного Р. Гарнетта».

11. «Время меняет значение слов, как и их звучание. Так, многие старые слова сохраняются в сложных словах, но утратили свое первоначальное значение. Например, ’k·eu, «рот», был заменен в разговорной речи на ’tsui, но он все еще широко используется в сложных терминах и в производных значениях. Так, k·wai‘ ’k·eu — «быстроговорящий», .men ’k·eu — «дверь», ,kwan ’k·eu — «таможня». Так же и muh, первоначальное слово для «глаза», уступило место ’yen, tsing или просто ’yen. Однако оно используется с другими словами в производных значениях. Например, muh hia· — «в настоящее время»; muh luh — «оглавление».

«Примитивное слово для «головы», ’sheu, было заменено на .t‘eu, но сохраняется с различными словами в комбинации. Например, tseh ’sheu — «главарь разбойников».

Эдкинс, «Грамматика китайского разговорного языка», 2-е издание, 1864, стр. 100.

12. Гримм, «Немецкая грамматика», ii. 339.

13. Ср. немецкое Liebhart, mignon, в Anshelm, 1, 335. Гримм, «Немецкая грамматика», iii. 707. Я чувствую себя более неуверенно сейчас насчет sweetard. Д-р Моррис упоминает его в своих «Исторических очерках английской грамматики», стр. 219; но Кох, обсуждая те же деривации в своей «Английской грамматике», не приводит этого слова. Г-н Скит пишет мне: «Форма, действительно использовавшаяся в среднеанглийском языке, — это sweeting. Три примера приведены у Стратмана. Один из лучших — в моем издании «Вильяма из Палермо», где, однако, он встречается не один раз (как указано у Стратмана), а четыре раза, а именно: в строках 916, 1537, 2799, 3088. Строки таковы:—

916 «Nai, sertes, sweting, he seide· that schal I neuer.»

1537 «& seide aswithe· sweting, welcome!»

2799 «Sertes, sweting, thæt is soth. seide william thanne.»

3088 «treuli, sweting, that is soth· seide william thane.»

Дата написания этой поэмы — около 1360 г. н.э. У Шекспира есть обе формы, а именно: sweeting и sweet-heart. У Чосера есть swete herte, точно так же, как мы использовали бы sweet-heart».

14. Диц, «Грамматика», ii. 358. Гримм, «Немецкая грамматика», i. стр. 340, 706.

15. См. «Санскритская грамматика», § 497. Я сомневаюсь, что в греческом языке ἀγγελλω является отыменным глаголом и означает ἀγγελ(ο)ϳω (Курциус, «Хронология», стр. 58). Я предпочел бы объяснить его как ἀνα-γαρ-ίω, «провозглашать», как глагол четвертого класса.

16. Lex Repetund. «ceivis romanus ex hac lege fiet, nepotesque — ceiveis romanei justei sunto.» Ср. Эггер, «Остатки древней латыни», стр. 245. Менье, в «Мемуарах Лингвистического общества Парижа», том i, стр. 34.

17. Все еще использовалось как долгое у Плавта; ср. Нойе, «Учение о формах», ii. стр. 340.

18. В старой латыни окончанием первого лица единственного числа было em. Так, Квинтилиан, i. 7, 23, говорит: «Quid? non Cato Censorius dicam et faciam, dicem et faciem scripsit, eundemque in ceteris, quæ similiter cadunt, modum tenuit? quod et ex veteribus ejus libris manifestum est, et a Messala in libro de s. littera positum.» Нойе, «Учение о формах», ii. стр. 348. Введение feram, первоначально сослагательного наклонения, для выражения будущего времени в первом лице напоминает нам различие в английском языке между I shall и thou wilt, хотя аналогия нарушается в первом лице множественного числа. У Гомера хорошо известно использование сослагательного наклонения для будущего времени. См. Курциус, «Хронология», стр. 50.

19. Исторически i в tuleritis должно быть долгим в сослагательном наклонении перфекта, кратким в будущем.

20. Блик, «О согласовании», стр. lxvi.

21. В δώ-σω, вместо δωσίω, i или y теряется в греческом, как обычно. В других глаголах s и y оба теряются. Отсюда τενεσίω становится τενέσω, и τενῶ — так называемое аттическое будущее. Бопп, «Сравнительная грамматика», первое изд., стр. 903. В латыни у нас есть следы подобного будущего в формах типа fac-so, cap-so и т.д. См. Нойе, «Учение о формах», ii. стр. 421. Эпический диалект иногда удваивает σ, когда гласный краткий, αἰδέσσομαι. Но это вряд ли можно считать пережитком исходного σι, потому что та же редупликация иногда происходит в аористе, ἐγέλασσα.

22. См. Бопп, «Сравнительная грамматика», §§ 897, 898. Эти глагольные прилагательные следует тщательно отличать от именных прилагательных, таких как санскритское div-yá-s, divinus, первоначально div-i-a-s, т.е. divi-bhavas, «находящийся на небе»; ὀίκεῖος, domesticus, первоначально οἴκει-ο-ς, «находящийся в доме». Это прилагательные, образованные, по-видимому, от старых местных падежей, точно так же, как в баскском языке мы можем образовать от etche, «дом», etche-tic, «из дома», и etche-tic-acoa, «тот, кто из дома»; или от seme, «сын», semea-ren, «сына», и semea-ren-a, «тот, кто сына». См. В. Дж. ван Эйс, «Очерк грамматики баскского языка», 1867, стр. 16.

23. Бопп, «Сравнительная грамматика», §§ 888–898.

24. Бэкон, «Новый Органон», i. 55.

25. Пока не будет дано рациональное объяснение этих изменений, охватываемых названием Lautverschiebung, мы должны продолжать рассматривать их не как результат фонетической деградации, а как результат диалектного развития. Я рад обнаружить, что это все больше признается теми, кто думает самостоятельно, вместо того чтобы просто повторять мнения других. Закон Гримма больше не стоит особняком как специфический для тевтонских языков, но аналогичные изменения были указаны в южноафриканских, китайских, полинезийских диалектах, показывая, что эти изменения везде параллельны, а не последовательны. Я согласен с профессором Курциусом и другими учеными в том, что импульс к тому, что мы называем Lautverschiebung, был дан третьей модификацией в каждом ряду согласных, gh, dh, bh в санскрите, χ, θ, φ в греческом. Я расхожусь с ним в том, что считаю изменения Lautverschiebung результатом диалектного разнообразия, в то время как он видит их движущую силу в фонетической порче. Но придерживаемся ли мы одного или другого взгляда, я не вижу, чтобы д-р Шерер устранил какие-либо из наших трудностей. См. Курциус, «Основы», 4-е изд., стр. 426, примечание. Д-р Шерер в своей вдумчивой работе «К истории немецкого языка» очень близко, хотя и не совсем, уловил смысл моего объяснения эффектов диалектного изменения в противоположность эффектам фонетической деградации. Если позволительно использовать более простое сравнение, можно с полным правом сказать, что каждый диалект выбирает свое собственное фонетическое одеяние, как люди выбирают пальто и брюки, которые им лучше всего подходят. Это сравнение, как и все сравнения, несовершенно, но оно гораздо точнее, чем если мы сравниваем разрушения фонетической деградации, как это часто делается, с износом этих фонетических костюмов.

26. Эдкинс, «Грамматика», стр. 84.

27. Заявив об этом со слов г-на Эдкинса, одного из наших лучших ныне живущих китаистов, будет справедливо, если я приведу мнение другого китаиста, покойного Станисласа Жюльена, чью компетентность в этом вопросе г-н Эдкинс, вероятно, признал бы первым. Все, что нам действительно нужно, — это истина, а не сиюминутный триумф наших собственных мнений. М. Жюльен писал мне в июле 1868 года:—

«Я совсем не разделяю мнения Эдкинса, который говорит, что большое количество монгольских слов — китайские; это ложь, архиложь.

Sain — маньчжурское и означает «хороший», по-китайски chen.

begen — «низкий»: по-китайски hia.

itchi — «правый»; по-китайски yeou.

sologaï — «левый», gauche; по-китайски tso.

c’hihe — «прямой»; по-китайски tchi (rectus).

gadan — «снаружи»; по-китайски waï.

logon — «зеленый»; по-китайски tsing.

c’hohon — «немного»; по-китайски chao.

hungun — «легкий» (не тяжелый); по-китайски king.

«Я хотел бы знать, как г-н Эдкинс доказывает, что слова, которые он цитирует, — китайские.

«Фуко также потерпел неудачу, пытаясь доказать в свое время, что 200 тибетских слов, которые он выбрал, похожи на соответствующие китайские слова».

М. Станислас Жюльен снова писал мне 21 июля:—

«Боюсь, что вы рассердились из-за сурового суждения, которое я вынес об идентификациях монгольских слов с китайскими, сделанных Эдкинсом. Я сначала взял из вашей ученой статьи монгольские слова, которые он цитирует, и показал вам, что они ничуть не похожи на китайские.

«Я собираюсь привести вам другие, взятые из словаря Цяньлуна (китайско-маньчжуро-монгольского).

Mongol Chinois

tegri, ciel thien.

naran, soleil ji.

naram barimoni, солнечное затмение

ji-chi.

saran, lune youeï.

oudoun, étoile sing.

egoulé, nuages, yun.

ayounga, le tonnerre louï.

tchagilgan, éclair tien.

borogan, la pluie yu.

sigouderi, la rosée lou.

kirago, la gelée choang.

lapsa, la neige sioue.

salgin, le vent fong.

ousoun, l’eau chouï.

gal, le feu ho.

siroi, la terre thou.

aisin, l’or altan.

«Я дам вам, если хотите, 1000 монгольских слов с их китайскими синонимами, и я вызываю г-на Эдкинса найти среди 1000 монгольских слов хотя бы одно, которое похоже на синонимичное китайское слово.

«Поскольку я достаточно занимался тибетским, я могу предоставить вам также множество тибетских слов с их соответствиями в китайском, и я также вызову г-на Эдкинса найти хотя бы одно тибетское слово из тысячи, которое похоже на китайское слово, имеющее то же значение».

Мой старый друг, М. Станислас Жюльен, писал мне еще раз по этому поводу 6 августа 1868 года:—

«Уже лет пятнадцать я имею преимущество поддерживать наилучшие отношения с г-ном Эдкинсом. Я читал давным-давно в журнале, который издает г-н Леон де Рони (в настоящее время профессор японского языка), работу, где г-н Эдкинс пытался сблизить и идентифицировать по звукам монгольские и китайские слова, имеющие одинаковое значение. Его система показалась мне плохо обоснованной. Некоторые китайские слова могли войти в монгольский язык вследствие контакта двух народов, как это случилось с маньчжурским, многие слова которого вошли в монгольский язык, приняв его окончания; но не следует использовать эти примеры, чтобы показать идентичность или сходство двух языков.

«Когда маньчжуры захотели перевести китайские книги, они встретили большое количество слов, синонимов которых не было в их языке. Они тогда захватили китайские слова, дав им маньчжурские окончания, но это квазисходство некоторых маньчжурских слов ничуть не доказывает идентичность двух языков. Например, префект называется по-китайски tchi-fou, а подпрефект — tchi-hien; маньчжуры, у которых не было этих чиновников, довольствовались транскрибированием китайских звуков: dchhifou, dchhikhiyan.

«Тафта называется по-китайски tcheou-tse; маньчжуры, не имея слов для обозначения тафты, транскрибировали китайские звуки как tchousé. Бамбук называется tchou-tze; они написали дерево (moo) tchousé. Титул знатности, написанный на золотой бумаге, называется tsĕ; маньчжуры пишут tche. Я мог бы привести вам значительное количество слов того же рода, которые вовсе не доказывают идентичность маньчжурского и китайского языков.

«Янтарь называется hou-pe; маньчжуры пишут khôba. Борода называется hou-tse, они пишут khôsé.

«Вот каким образом маньчжуры образовали некоторые глаголы. Весы называются по-китайски thien ping, они пишут p’ing-sé; затем, чтобы сказать «взвешивать на весах», они образовали глагол p’ingselembi; lembi — это окончание, общее для многих глаголов.

«Чтобы сказать «заставить взвесить», «приказать взвесить на весах», они пишут p’ingseleboumbi; boumbi — это фактивная или каузативная форма; это окончание служит также для пассива; так что этот глагол может означать также «быть взвешенным на весах».

«Я мог бы привести также маньчжурские слова, которым дали монгольское окончание, и vice versâ».

Эти замечания, сделанные человеком, который при жизни был признан другом и врагом как первый китаист в Европе, должны иметь надлежащий вес. Они, безусловно, должны заставить нас быть осторожными, прежде чем убеждать себя, что связь между северной и южной ветвями туранских языков найдена в китайском языке. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что все, что М. Станислас Жюльен говорит против г-на Эдкинса, может быть правдой, и что, тем не менее, китайский язык мог быть центральным языком, от которого отделились монгольский на севере и тибетский на юге. Язык, подобный китайскому, с небольшим количеством звуков и огромным количеством значений, может легко породить диалекты, которые в своем позднейшем развитии могли бы пойти в совершенно разных направлениях. Даже с языками, столь тесно связанными, как санскрит и латынь, было бы легко составить список из тысячи слов в латыни, которые нельзя было бы сопоставить с санскритом. Вопрос, следовательно, не решен. Что нужно, так это исследования, проводимые компетентными учеными в непредвзятом и в то же время глубоко научном духе.

28. Если сравнение г-ном Чалмерсом китайских и богемских названий дочери так непростительно, что мы скажем о сравнении Боппом бенгальских и санскритских названий сестры? Сестра на бенгальском — bohinî, хинди — bahin и bhân, пракрит — bahiṇî, санскрит — bhaginî. Бопп самым тщательным образом выводит bohinî из санскритского svasṛ, «сестра». Бопп, «Сравнительная грамматика», предисловие к четвертому разделу, стр. x.

29. Курциус, «Глагол», стр. 72.

30. Потт, Э. Ф., 1871, стр. 21.

31. Д-р Кэллоуэй в своих «Замечаниях о языке зулу» (1870), стр. 2, говорит: «Язык зулу содержит более 20 000 слов, находящихся в bona fide употреблении среди народа. Те любопытные названия для скота разного цвета или для разных початков кукурузы, выражающие определенные мелкие особенности цвета или расположения цвета, которые нам трудно уловить, не являются синонимами, а представляют собой случаи, когда используется новое существительное или название вместо добавления прилагательных к одному названию для выражения различных состояний объекта. Также и эти различные глаголы, используемые для выражения разновидностей одного и того же действия, не являются синонимами, такими как ukupata — «нести в руке», ukwetshata — «нести на плече», ukubeleta — «нести на спине».

32. Бруппахер, «Учение о звуках оскского языка», стр. 48. Бюхлер, «Очерк латинского склонения», стр. 1.

33. «Die Entstehung der Casus ist noch das allerdunkelste im weiten Bereich des indogermanischen Formensystems.» Курциус, «Хронология», стр. 71.

34. Корссен, ii. 888.

35. Ср. Клемм, «Новейшие исследования в области греческих композитов», стр. 9.

III. О МИГРАЦИИ БАСЕН. ЛЕКЦИЯ, ПРОЧИТАННАЯ В КОРОЛЕВСКОМ ИНСТИТУТЕ В ПЯТНИЦУ, 3 ИЮНЯ 1870 ГОДА.

«Не считай цыплят, пока они не вылупились» — известная пословица в английском языке, и большинство людей, если их спросить о ее происхождении, вероятно, сослались бы на восхитительную басню Лафонтена «Молочница и кувшин с молоком». 1 Мы все знаем Перретту, легко шагающую из своей деревни в город, несущую на голове ведро с молоком и в своих мечтах продающую молоко за хорошую сумму, затем покупающую сотню яиц, затем продающую цыплят, затем покупающую поросенка, откармливающую его, снова продающую и покупающую корову с теленком. Теленок резвится и брыкается — так же делает и Перретта, и, увы! ведро падает, молоко проливается, ее богатство исчезает, и она лишь надеется, когда вернется домой, что ей удастся избежать порки от мужа.

Изобрел ли Лафонтен эту басню? Или он просто последовал примеру Сократа, который, как мы знаем из «Федона», 2 занимался в тюрьме, в последние дни своей жизни, переложением в стихи некоторых басен, или, как он их называет, мифов Эзопа.

Лафонтен опубликовал первые шесть книг своих басен в 1668 году, 3 и хорошо известно, что сюжеты большинства этих ранних басен были взяты у Эзопа, Федра, Горация и других классических баснописцев, если мы можем принять это слово «fabuliste», которое Лафонтен первым ввел во французский язык.

В 1678 году было опубликовано второе издание этих шести книг, дополненное пятью книгами новых басен, а в 1694 году появилось новое издание, содержащее одну дополнительную книгу, тем самым завершив сборник его очаровательных поэм.

Басня о Перретте находится в седьмой книге и была, следовательно, впервые опубликована в издании 1678 года. В предисловии к этому изданию Лафонтен говорит: «Нет необходимости говорить, откуда я взял сюжеты этих новых басен. Я скажу лишь из чувства благодарности, что обязан большей их частью Пильпаю, индийскому мудрецу».

Если, таким образом, Лафонтен сам говорит нам, что заимствовал сюжеты большинства своих новых басен у Пильпая, индийского мудреца, то мы, безусловно, имеем право обратиться к Индии, чтобы увидеть, можно ли в древней литературе этой страны обнаружить какие-либо следы Перретты с ведром молока.

Санскритская литература очень богата баснями и историями; никакая другая литература не может соперничать с ней в этом отношении; более того, весьма вероятно, что басни, в частности басни о животных, имели свой главный источник в Индии. В священной литературе буддистов басни занимали самое видное место. Буддийские проповедники, обращаясь главным образом к народу, к необученным, к тем, о ком никто не заботился, к изгоям, говорили с ними, как мы до сих пор говорим с детьми, баснями, пословицами и притчами. Многие из этих басен и притч должны были существовать до возникновения буддийской религии; другие, несомненно, добавлялись экспромтом, точно так же, как Сократ изобретал миф или басню всякий раз, когда эта форма аргументации казалась ему наиболее способной впечатлить и убедить слушателей. Но буддизм дал новую и постоянную санкцию всей этой отрасли моральной мифологии, и в священном каноне, как он был установлен в третьем веке до нашей эры, многие басни получили и сохраняют по сей день свое признанное место. После падения буддизма в Индии, и даже во время его упадка, брахманы заявили права на наследство своих врагов и использовали их популярные басни в образовательных целях. Самым известным из этих сборников басен на санскрите является Панчатантра, буквально «Пятикнижие» или «Пентамерон». Из него и из других источников был составлен другой сборник, хорошо известный всем санскритологам под названием Хитопадеша, т.е. «Благотворный совет». Обе эти книги были опубликованы в Англии и Германии, и существуют их переводы на английский, немецкий, французский и другие языки. 4

Первый вопрос, на который мы должны ответить, касается даты этих сборников, а даты в истории санскритской литературы — всегда трудные моменты. К счастью, как мы увидим, мы можем в данном случае установить дату по крайней мере Панчатантры с помощью перевода на древнеперсидский язык, который был сделан около 550 года после Рождества Христова, хотя даже тогда мы можем доказать лишь то, что сборник, в некотором роде похожий на Панчатантру, должен был существовать в то время; но мы не можем отнести книгу, именно в том виде, в каком мы ее сейчас имеем, к тому далекому периоду.

Если мы поищем басню Лафонтена в санскритских историях Панчатантры, мы не найдем, конечно, молочницу, считающую цыплят до того, как они вылупились, но мы встретим следующую историю:—

«В одном месте жил брахман по имени Свабхавакрипана, что означает “прирожденный скряга”. Он собрал некоторое количество риса, прося милостыню (это несколько напоминает нам буддийских нищих), и, пообедав, наполнил остатками горшок. Он повесил горшок на колышек в стене, поставил под ним свою кушетку и, всю ночь пристально глядя на него, размышлял: “Ах, этот горшок полон риса. Теперь, если случится голод, я, безусловно, выручу за него сто рупий. На них я куплю пару коз. Каждые полгода у них будет приплод, и таким образом у меня будет целое стадо коз. Затем на коз я куплю коров. Как только они отелятся, я продам телят. Затем на коров я куплю буйволов; на буйволов — кобыл. Когда кобылы принесут жеребят, у меня будет полно лошадей, а когда я их продам — полно золота. На это золото я построю дом с четырьмя флигелями. И тогда ко мне придет брахман и отдаст мне свою прекрасную дочь с большим приданым. У нее будет сын, и я назову его Сомашарман. Когда он подрастет настолько, что сможет сидеть у отца на коленях, я сяду с книгой в глубине конюшни, и, пока я буду читать, мальчик увидит меня, спрыгнет с колен матери и побежит ко мне, чтобы посидеть у меня на коленях. Он подойдет слишком близко к лошадиному копыту, и я, полный гнева, крикну жене: “Забери ребенка, забери его!” Но она, отвлеченная какой-то домашней работой, не слышит меня. Тогда я встаю и даю ей такой пинок ногой”». Размышляя так, он ударил ногой и разбил горшок. Весь рис высыпался на него и сделал его совершенно белым. Поэтому я и говорю: «Тот, кто строит глупые планы на будущее, будет весь белый, как отец Сомашармана».

Я немедленно перейду к чтению вам той же истории, хотя и слегка измененной, из «Хитопадеши». «Хитопадеша» претендует на то, что она взята из «Панчатантры» и некоторых других книг; и в данном случае кажется, что был использован какой-то другой источник. Вы увидите, во всяком случае, сколько свободы было в пересказе старой истории о человеке, который строил воздушные замки.

«В городе Девикотта жил брахман по имени Девашарман. На праздник великого равноденствия он получил тарелку, полную риса. Он взял ее, зашел в лавку горшечника, которая была полна глиняной посуды, и, изнуренный жарой, лег в углу и начал дремать. Чтобы защитить свою тарелку с рисом, он держал в руке палку и начал размышлять: “Теперь, если я продам эту тарелку риса, я получу десять каури (капардака). Я тут же куплю горшки и тарелки и, снова и снова увеличивая свой капитал, буду покупать и продавать орехи бетеля и одежду, пока не стану сказочно богат. Тогда я женюсь на четырех женах, и младшую и самую красивую из четырех я буду особенно баловать. Тогда другие жены будут так злы и начнут ссориться. Но я приду в ярость, возьму палку и как следует их отхлещу”... Сказав это, он отшвырнул палку; тарелка с рисом разлетелась вдребезги, и многие горшки в лавке были разбиты. Горшечник, услышав шум, вбежал в лавку и, увидев свои разбитые горшки, отчитал брахмана и выгнал его из своей лавки. Поэтому я и говорю: “Тот, кто радуется планам на будущее, придет к горю, подобно брахману, который разбил горшки”».

Несмотря на замену брахмана молочницей, никто, полагаю, не усомнится, что перед нами в историях из «Панчатантры» и «Хитопадеши» первые зачатки басни Лафонтена. Но как эта басня проделала весь путь из Индии во Францию? Как она сбросила свое санскритское одеяние и облачилась в легкое платье современного французского языка? Как глупый брахман переродился в бойкую молочницу в «простой юбке и плоских туфлях»?

Кажется поразительным примером долголетия то, что, в то время как языки менялись, произведения искусства погибали, империи возникали и исчезали вновь, эта простая детская история продолжала жить и сохранять свое почетное место и безраздельное господство в каждой школьной комнате Востока и каждой детской Запада. И все же это случай долголетия, настолько хорошо засвидетельствованный, что даже самые скептичные вряд ли рискнули бы поставить его под сомнение. У нас есть паспорт этих историй, визированный в каждом месте, через которое они прошли, и, насколько я могу судить, совершенно в порядке. История миграции этих индийских басен с Востока на Запад поистине удивительна; более удивительна и более поучительна, чем многие из самих этих басен. Поверят ли, что мы, в этой христианской стране и в девятнадцатом веке, учим наших детей первым, самым важным урокам житейской мудрости, более того, мудрости, выходящей за рамки житейской, по книгам, заимствованным у буддистов и брахманов, у еретиков и идолопоклонников, и что мудрые слова, сказанные тысячу, нет, две тысячи лет назад в одинокой индийской деревне, подобно драгоценным семенам, рассеянным по всему миру, все еще приносят плоды во сто и в тысячу крат на той почве, которая является самой драгоценной перед Богом и людьми, — в душе ребенка? Ни один законодатель, ни один философ не сделал свое влияние столь широко, глубоко и постоянно ощутимым, как автор этих детских басен. Но кто он был? Мы не знаем. Его имя, как и имя многих благодетелей человеческого рода, забыто. Мы знаем только, что он был индийцем — «ниггером», как назвали бы его некоторые люди, — и что он жил по крайней мере две тысячи лет назад.

Без сомнения, когда мы впервые слышим об индийском происхождении этих басен и об их миграции из Индии в Европу, мы задаемся вопросом, может ли это быть так; но факт в том, что история этой индоевропейской миграции — это не вопрос теории, подобно миграции индоевропейских языков, мифов и легенд, а вопрос истории, и что она никогда не была полностью забыта ни на Востоке, ни на Западе. Каждый переводчик, передавая свое сокровище дальше, по-видимому, стремился показать, как оно к нему попало.

Несколько авторов, которые рассматривали происхождение и распространение индоевропейских историй и басен, смешали два или три вопроса, каждый из которых должен рассматриваться по существу.

Первый вопрос заключается в том, принесли ли арии, когда они разрушили свою праэтническую общность, с собой не только общую грамматику и словарь, но также некоторые мифы и легенды, которые, как мы обнаруживаем, индийцы, персы, греки, римляне, кельты, германцы, славяне разделяют, когда они выходят на свет истории? То, что определенные божества встречаются в Индии, Греции и Германии, имея одни и те же имена и один и тот же характер, — это факт, который больше нельзя отрицать. То, что определенные герои, также известные индийцам, грекам и римлянам, указывают на одно и то же происхождение как по своему имени, так и по своей истории, — это факт, признанный к настоящему времени всеми, чье признание имеет реальную ценность. Поскольку герои в большинстве случаев являются богами в маскировке, нет ничего удивительного в том, что народы, поклонявшиеся одним и тем же богам, должны были также сохранить некоторые общие легенды о полубогах или героях, более того, даже на более поздней стадии мышления — о феях и призраках. Однако вопрос становится гораздо более проблематичным, когда мы спрашиваем, были ли истории, басни, рассказанные с определенной моральной целью, частью этого древнейшего арийского наследия? В этом до сих пор сомневаются многие, у кого нет никаких сомнений относительно общих арийских мифов и легенд, и даже те, кто, подобно мне, пытались обосновать с помощью предварительных аргументов существование общих арийских басен, датируемых временем до арийского разделения, делали это лишь путем демонстрации возможной связи между древними народными поговорками и мифологическими идеями, способными к моральному применению. Например, для любого, кто знает, как в поэтической мифологии арийских племен золотое великолепие восходящего солнца ведет к концепциям богатства Зари в золоте и драгоценностях и ее готовности осыпать ими своих почитателей, современная немецкая пословица «Утренний час имеет золото во рту» кажется имеющей своего рода мифологический оттенок, и истории о добрых феях, превращающих все в золото, также звучат как эхо из давно забытого леса нашей общей арийской родины. Если мы знаем, как трюк с волочением украденного скота задом наперед в место укрытия, чтобы их следы не могли привести к обнаружению вора, появляется снова и снова в мифологии различных арийских народов, то указание на тот же трюк как на своего рода пословицу, призванную передать моральный урок и проиллюстрированную баснями того же или очень похожего характера в Индии и Греции, заставляет чувствовать склонность подозревать, что и здесь корни этих басен могут восходить к праэтническому периоду. «Vestigia nulla retrorsum» — это явно древняя пословица, датируемая кочевым периодом, и когда мы видим, как Платон («Алкивиад», I, 123) был прекрасно знаком с эзоповским мифом или басней — «κατὰ τὸν Αἰσώπου μῦθον», говорит он — о лисе, отказывающейся войти в пещеру льва, потому что все следы вели внутрь, а наружу не выходили, и как санскритская «Панчатантра» (III, 14) рассказывает о шакале, колеблющемся войти в свою собственную пещеру, потому что он видит следы льва, входящего внутрь, но не выходящего, мы чувствуем сильную склонность признать общее происхождение обеих басен. Здесь, однако, идея о том, что греки, подобно Лафонтену, заимствовали свою басню из «Панчатантры», была бы просто абсурдной, и было бы гораздо разумнее, если процесс должен быть процессом заимствования, признать, как это делает Бенфей («Панчатантра», I, 381), что индусы после открытия Индии Александром заимствовали эту историю у греков. Но если мы учтем, что каждая из двух басен имеет свою собственную специфическую направленность, одна извлекая свой урок из отсутствия обратных следов жертв, другая — из отсутствия обратных следов самого льва, то признание общей арийской пословицы, такой как «vestigia nulla retrorsum», гораздо лучше объяснило бы факты в том виде, в каком мы их находим. Я не игнорирую трудности этого объяснения, и я сам указал бы на тот факт, что среди готтентотов доктор Блик также нашел басню о шакале, отказывающемся навестить больного льва, «потому что следы животных, которые ходили его проведать, не поворачивали назад». Однако, не высказывая никакого определенного мнения по этому спорному вопросу, я хочу ясно показать вам следующее: распространение арийских мифов, легенд и басен, датируемых праэтническим периодом, не имеет ровным счетом никакого отношения к распространению басен, происходившему в строго исторические времена из Индии в Аравию, в Грецию и остальную Европу не посредством устной традиции, а через более или менее верные переводы литературных произведений. Кто хочет, может сомневаться, был ли Зевс Дьяусом, была ли Дафна Аханой, была ли Спящая красавица матерью двух детей по имени Аврора и День, но факт, что сборник басен был в шестом веке нашей эры привезен из Индии в Персию и посредством различных переводов натурализован среди персов, арабов, греков, евреев и всех остальных, не допускает сомнений или возражений. Несколько тысяч лет прошло между этими двумя миграциями, и смешивать их вместе, предполагать, что сравнительная мифология имеет какое-либо отношение к миграции таких басен, как басня о Перретте, было бы анахронизмом чудовищного характера.

Существует третий вопрос, а именно: были ли, помимо двух упомянутых каналов, другие, через которые восточные басни могли достичь Европы или эзоповские и другие европейские басни могли быть перенесены на Восток. Такие каналы, несомненно, существуют. Персидские и арабские истории индийского происхождения были принесены крестоносцами обратно в Константинополь, Италию и Францию; буддийские басни были через монгольских завоевателей (XIII век) перенесены в Россию и восточные части Европы. Греческие истории могли достичь Персии и Индии во времена завоеваний Александра и во время правления диадохов, и даже христианские легенды могли найти свой путь на Восток через миссионеров, путешественников или рабов.

Наконец, возникает вопрос, насколько наша общая человеческая природа достаточна для объяснения совпадений в верованиях, обычаях, пословицах и баснях, которые на первый взгляд требуют исторического объяснения. Я упомяну лишь один пример. Профессор Уилсон («Очерки санскритской литературы», I, стр. 201) отметил, что история о троянском коне встречается в индуистской сказке, только вместо коня у нас слон. Но он справедливо заметил, что совпадение было случайным. В одном случае после девятилетней осады главные герои греческой армии скрываются в деревянном коне, втащенном в Трою хитростью, и история заканчивается тем, что они нападают на троянцев и завоевывают город Приама. В другой истории король, решивший найти зятя, приказал искусным мастерам изготовить слона и наполнить его вооруженными людьми. Слон был помещен в лесу, и когда молодой принц пришел на охоту, вооруженные люди выскочили, одолели принца и привели его к королю, на дочери которого он должен был жениться. Как бы ни казалось поразительным сходство тому, кто не привык иметь дело с древними легендами, я сомневаюсь, чтобы кто-либо из сравнительных мифологов постулировал общее арийское происхождение для этих двух историй. Они чувствуют, что, поскольку дело касается лишь конструкции деревянного животного, все необходимое для объяснения происхождения идеи в одном месте присутствовало и в другом, и что, хотя троянский конь составляет существенную часть мифологического цикла, в индийской истории нет ничего по-настоящему мифологического или легендарного. Идея охотника, маскирующегося в шкуру животного, или даже одного животного, принимающего облик другого, знакома в каждой части света, и если это так, то шаг от прятания под шкурой крупного животного к прятанию в деревянном животном не очень велик.

Каждый из этих вопросов, как я уже сказал, должен рассматриваться по существу, и в то время как следы первой миграции арийских басен могут быть вновь открыты только с помощью самых тщательных и сложных индуктивных процессов, документы последней можно найти в библиотеке каждого интеллигентного коллекционера книг. Таким образом, возвращаясь к Перретте и басням Пильпая, Юэ, ученому епископу Авранша, другу Лафонтена, нужно было лишь изучить предисловия к основным переводам индийских басен, чтобы проследить их странствия, как он это сделал в своем знаменитом «Трактате о происхождении романов», опубликованном в Париже в 1670 году, через два года после появления первого сборника басен Лафонтена. С его времени свидетельств стало больше, и вся тема была более полно и глубоко рассмотрена Сильвестром де Саси, Луазелером Делоншаном и профессором Бенфеем. Но хотя у нас есть более точное знание станций, через которые восточные басни достигли своего последнего дома на Западе, епископ Юэ знал так же хорошо, как и мы, что они первоначально пришли из Индии через Персию по пути из Багдада и Константинополя.

Чтобы получить панорамный вид стран, пройденных этими баснями, давайте займем позицию в Багдаде в середине восьмого века и понаблюдаем из этой центральной точки за движениями нашего литературного каравана в его продвижении с дальнего Востока на дальний Запад. В середине восьмого века, во время правления великого халифа Аль-Мансура, Абдалла ибн аль-Мукаффа написал свой знаменитый сборник басен «Калила и Димна», которым мы владеем до сих пор. Арабский текст этих басен был опубликован Сильвестром де Саси, и существует его английский перевод, выполненный мистером Нэтчбуллом, бывшим профессором арабского языка в Оксфорде. Абдалла ибн аль-Мукаффа был персом по рождению, который после падения Омейядов принял ислам и поднялся до высокой должности при дворе халифов. Обладая важными государственными секретами, он стал опасен в глазах халифа Аль-Мансура и был подло убит. В предисловии Абдалла ибн аль-Мукаффа сообщает нам, что он перевел эти басни с пехлеви, древнего языка Персии; и что они были переведены на пехлеви (примерно за двести лет до его времени) Барзуйе, врачом Хосрова Ануширвана, короля Персии, современника императора Юстиниана. Король Персии услышал, что в Индии существует книга, полная мудрости, и приказал своему визирю Бузурджмихру найти человека, знающего языки как Персии, так и Индии. Выбранным человеком был Барзуйе. Он отправился в Индию, завладел книгой, перевел ее на персидский язык и привез обратно ко двору Хосрова. Отказавшись от всех наград, кроме почетного одеяния, он лишь поставил условием, чтобы к книге было добавлено описание его собственной жизни и взглядов. Это описание, вероятно, написанное им самим, чрезвычайно любопытно. Это своего рода «Religio Medici» шестого века, и оно показывает нам душу, неудовлетворенную традициями и формулярами, стремящуюся к истине и находящую покой только там, где многие другие искатели истины находили покой до и после него, — в жизни, посвященной облегчению страданий человечества.

Существует еще одно описание путешествия этого персидского врача в Индию. Оно имеет санкцию Фирдоуси в великом персидском эпосе «Шахнаме», и некоторыми считается более оригинальным, чем только что процитированное. Согласно ему, персидский врач прочитал в книге, что в Индии существуют деревья или травы, дающие лекарство, с помощью которого можно вернуть мертвых к жизни. По приказу короля он отправился в Индию на поиски этих деревьев и трав; но, потратив год на тщетные поиски, он проконсультировался с некоторыми мудрыми людьми по этому вопросу. Они сказали ему, что лекарство, о котором он читал как обладающем силой возвращать людей к жизни, следует понимать в более высоком и духовном смысле, и что под ним на самом деле подразумевались древние книги мудрости, сохранившиеся в Индии, которые даровали жизнь тем, кто был мертв в своем безумии и грехах. После этого врач перевел эти книги, и одной из них был сборник басен «Калила и Димна».