«Осколки немецкой мастерской. Том 3: Эссе о литературе, биографии и древностях»

A. Царство в регионе Инда. — 4000–3000. Ведийский язык как живой народный язык.

B. Второй период. — На Сарасвати и в Дуабе. Ведийский язык становится ученым языком. Санскрит — народный язык, 3000–2000.

C. Третий период. — Санскрит начинает быть ученым языком, по крайней мере в конце.

D. Кали = 1150 г. до н. э. Санскрит — просто ученый язык.

Поэтому старейшие Веды, чисто народные, не могут быть моложе 3000 года; коллекция была сделана в третьем периоде, десятая книга уже в основном написана на мертвом языке. Вы видите, всё зависит от того, смогу ли я подтвердить четыре периода с их тремя катастрофами; ибо новая форма языка предполагает политическое изменение. Формы, такие как Har-aqaiti, я могу объяснить так же, как то, что норвежские названия мест моложе соответствующих исландских форм; в колонии старое остается как фиксированная форма, в метрополии язык прогрессирует.

Что касается теперь серьезно мифологии, ваше вдохновенное эссе, открывающее путь, было настоящим подарком судьбы, ибо я только что пришел к убеждению, которое вы найдете выраженным во введении к Книге V. (a): Что так называемая религия природы не может быть ничем иным, как символом первобытного сознания Бога, которое лишь постепенно стало независимым (из-за недопонимания) и которое уже заложено в органической речи. П——, К—— и компания в этом вопросе находятся в великой тьме, или, скорее, в полном заблуждении. Вы же полностью уберегли себя от этой ошибки. Я, однако, почувствовал, что должен провозгласить то, что положительно истинно, гораздо резче, и набросал контуры метода, который для меня тем более убедителен, что он выдержал испытание всей историей древней религии. Ибо, взявшись за арийские исследования, я замкнул круг моих историко-мифологических изысканий. Что вы скажете на это? Ибо я написал всё это специально для вас, чтобы прийти к пониманию с вами. Я прихожу к той же точке, к которой стремитесь вы, но без вашего окольного пути, который является лишь временной мерой. Но в фундаментальной концепции религии природы мы, безусловно, согласны полностью. Если вы приедете в Германию, вы найдете здесь у меня корректурные листы Книги V. (b) (примерно страницы 1–200), которые рассматривают этот раздел, а также анализ таблицы еврейских патриархов. Они будут просмотрены до поездки Хауга в Париж и моей в Женеву (1 августа), и поэтому все будут отпечатаны, когда я вернусь сюда 23 августа.

Ваше эссе занимает прекрасное место в истории предмета. Работа над этим разделом доставила мне невыразимое наслаждение, и отчаянный пробел в моей жизни заполнен, насколько это необходимо для моего собственного знания; и я верю также, что не без пользы для верующих.

Как позорно, что мы инстинктивно не понимаем ведийский язык, когда читаем его приличными римскими буквами, с небольшой предварительной грамматической практикой! Ваша ведийская грамматика будет для меня закрытой книгой, так как вы печатаете ее более поздним деванагари, похожим на гусиные лапки. Хауг транслитерирует для меня грамматические формы в ваш алфавит. Он благородный шваб и очень привязан ко мне; также большой ваш поклонник.

Мое «Богосознание» напечатано (тридцать два листа), двадцать исправлены (и выстраданы с Бернайсом). Эта работа также будет доведена до второй корректуры перед моей поездкой. Я сам удивляюсь, что выйдет из этой работы. Ее объем остается неизменным (три тома в шести книгах), но содержание всё растет. Надеюсь, она будет принята. Я убью старую систему навсегда, если мы не погибнем; в этом я уверен; поэтому я должен тем более заложить основы новой структуры в сердце, совести и разуме.

[pg 473] О! Какое отвратительное время! Слава Богу, который сделал нас обоих свободными. Так же теперь и Карл, благодаря своей служебной эффективности и счастливому браку. Свадьба состоится в Париже между 9 и 15 октября. Мы поедем туда.

Я совершаю ежедневные прогулки и никогда не чувствовал себя лучше. Даст Бог, я закончу «Богосознание» (II и III) между 25 августа и концом октября (третий том почти готов), а затем я возьмусь за «Библейскую работу», корректурные листы которой лежат передо мной, с неразделенной энергией. Контракт с Брокгаузом заключен и обменен. Я, возможно, приеду в Англию в октябре 1857 года; то есть с первым томом Библии, но не без него.

Нейком и Иоахим были у нас шесть недель, что доставило нам величайшее удовольствие. Нейком возвращается сюда в конце августа.

Мои дети обещают мне (не говоря об этом) встретиться здесь 25 августа, чтобы представить мне любезную невесту. Я радуюсь этому как ребенок.

Почему вы не совершите путешествие в долину Неккара с вашей матерью и кузиной? Мои передают сердечные приветы. С истинной любовью, ваш.

Я намеренно не читаю ваш «Анти-Ренан» весь сразу, чтобы я мог часто перечитывать его, прежде чем закончу. Думаю, он превосходно написан. Возможно, выдающийся филолог, доктор Флиднер (племянник главы диаконисс), может зайти к вам. Он был горячо рекомендован мне и достоин поощрения. Чем занимается Ауфрехт? Я не могу перестать интересоваться им.

[75.]

Charlottenberg, October 7, 1856.

Вчера, мой дорогой друг, я отправил окончание последнего тома «Египта» вместе с печатными листами 13–19, а в то же время Брокгаузу — последние два исправленных листа «Бога в истории», том I; а сегодня я снова взялся за перевод Библии (Исход) с Хаугом и Кампхаузеном — то есть Хауг прибыл позавчера. (Между нами, надеюсь, Бернайс приедет ко мне на три года.) Как бы я хотел показать вам эти листы, 13–19 (бактрийцы и индийцы и их хронология). Вы найдете в них тщательное обсуждение вашего прекрасного эссе (которое везде восхищало как совершенный шедевр), не без некоторых покачиваний головой в адрес К—— и Б——. На самом деле я взялся за это, и к Новому году вы получите это перед собой. Это, вместе с поездкой в Швейцарию и тремя неделями нездоровья после нее, — оправдание моего молчания.

Мне всегда доставляет великое и невыразимое удовольствие, когда вы разговариваете со мной письменно и думаете вслух. И в этот раз я был глубоко тронут этим. Я убежден, что с тех пор вы сами изучили соображения, которые противостоят вашему смелому и благородному желанию в отношении Пенджаба. Что стало бы с вашей великой работой? Я не буду здесь говорить, что будем делать мы в Европе без вас? Также; собираетесь ли вы ехать один в Хапта Хенду или как женатый человек? Там вы никогда не найдете жену. И поехала бы ваша избранница с вами? А дети? Все англичане говорят мне, что в Лахоре так же невыносимо жарко, как в Дели; в Амритсаре нет свежего воздуха. Ни один сингх не едет в Кашмир, потому что тот, кто там правит, вскоре отправил бы его на тот свет во время лихорадки.

Кстати, что стало с вашим новообращенным? Курит ли он всё еще без всяких угрызений совести?

Ваша роскошная Ригведа у Брокгауза пугает людей здесь из-за своего объема (они бы отказались от Самхиты, удовлетворившись вариантами чтений) и непомерной цены. Другие охотно имели бы вашу собственную ведийскую грамматику помимо индийского грамматического трактата, особенно из-за ведийских форм. На самом деле вами восхищаются, но критикуют. Вы не должны позволять этому раздражать вас. Я нахожу, что Хауг думает о мифологии почти так же, как я.

Всё в Германии разрешается всё больше в мелочности и клики, и жалкий вопрос о существовании. «Многие князья — наше счастье, но бедность — наше преступление». Если бы Брунн не предложил занять место Брауна, отказавшись от своего частного репетиторства, мы должны были бы отказаться от Археологического института в Риме! С трудом Герхард нашел одного человека в Германии, который мог бы взять на себя итальянскую печать «Annali» (выходящих, как вы знаете, в Готе). «Resta a vedere se lo può!» Все, кто может, покидают Пруссию — и допускаются только тупицы или лицемеры, за исключением физических наук; кто может, становится инженером, или идет в торговый дом, или эмигрирует. Мой решительный совет по этому поводу поэтому: берегите себя для лучших времен и оставайтесь в настоящее время в Англии, где вы действительно завоевали восхитительное положение для себя.

[pg 475] Теперь о разном, касающемся меня. Делается всё возможное, чтобы вырвать меня отсюда (мой третий капитолий, первый из моих собственных). Король совсем недавно (чего я никак не мог ожидать) встретил меня здесь на железнодорожной станции самым ласковым образом и потребовал от меня обещания, что я нанесу ему визит в течение года и одного дня. Но я раз и навсегда объявил себя «отшельником Шарлоттенберга», а отшельники и пророки должны сидеть дома. Я даже не езжу в Карлсруэ и Кобленц. Cui bono? Что толку от добрых слов без добрых дел? Но нация не мертва. Не воображайте этого. Прежде чем этот месяц закончится, вы увидите, что я сказал по этому поводу в предисловии к «Богу в истории». В течение шести-десяти лет нация снова будет способна действовать. Пальмерстон перережет себе горло, если ничего не выйдет из неаполитанского дела, и точно так же, если он не сможет создать «хорошее дело»; принцип вмешательства даже против Бомбы — это самоуничтожение для Англии и позор в высшей степени. Лис не может начать войну в Италии в настоящий момент из-за нехватки денег, а его сообщники боятся потерять свою украденную добычу. Поэтому он пытается выиграть время. Он еще проживет несколько лет.

Я видел ——: он знает гораздо больше, чем позволяет показать, но это самый сухой и самый отчаявшийся англичанин, которого я когда-либо видел. Он потерпел кораблекрушение всего на тюбингенской песчаной отмели. Бедные несчастные! Религия и теология без философии — это плохо; философия без философии — это монстр! Так что Конт — козырная карта у многих в Оксфорде! Он таков в Лондоне. Какое падение интеллекта! какой упадок жизни! какая бездна невежества! Джоуэтт — живой побег, и останется таким; но Джон Булль — мое главное утешение, даже для моего «Бога в истории». Америка — мое величайшее несчастье после моего несчастья за Германию; но Север докажет свою правоту.

С сердечными приветствиями истиннейшей привязанности и любви вашей матери, искренне ваш.

Мы ждем Джорджа 18-го. Эрнст здесь.

[76.]

Charlottenberg, January 29, 1857.

Вы действительно наложили это на меня! Ибо хотя у меня только одна нога, на которой я могу стоять (я вообще не могу сидеть), так как другая уже четыре дня страдает от ишиаса (пусть доктор Акленд объяснит это вам, в то время как вы в то же время поблагодарите его сердечно за его отличную книгу о холере), всё же я обязан сесть за письменный стол, чтобы ответить на письмо моего дорогого друга, полученное вчера вечером в постели. Последние две недели я ежедневно думал о вас непрестанно и хотел написать вам письмо с напоминанием, в то же время поблагодарив вас за третий том Веды, который уже содержит некоторые гимны седьмой книги, как читал мне восхищенный Хауг. Из этого особенно он обещает мне великое сокровище для моего ведийского Богосознания, без ущерба для того, что муза, возможно, подскажет вам прислать мне в вашем прекрасном поэтическом переводе; ибо мой молодой помощник не хочет иметь с этим ничего общего. Вы, безусловно, согласитесь с ним, после того как прочтете мой первый том, что многое можно найти в этой Веде для центра моих изысканий; сознание у индийских иранцев реальности божественного в человеческой жизни. Я нахожу во всем, что до сих пор попадалось мне, почти то же самое, что эхом отдается через Эдду и что появляется у Гомера как народное верование; божество вмешивается в человеческие дела, когда преступление становится слишком разнузданным, и таким образом зло преодолевается, а добро всё больше и больше берет верх. Конечно, это остается на заднем плане, когда отчаяние в реальности становится лейтмотивом Богосознания, как у брахманов, а затем у многократно восхваляемых апостолов уничтожения, буддистов. Вы совершенно правы; жаль, что я не мог позволить работе появиться сразу, ибо даже вы неправильно понимаете меня. Когда я говорю «мы не можем молиться с Ведами и Гомером и их героями, даже с Пиндаром», я имею в виду, мы как верующие, как община; и это вы, безусловно, позволите. Конечно, вдумчивый философ может вполне сказать с Гёте: «поклонение и литургия во имя святого Гомера, не забывая Эсхила и Шекспира». Но это дело тем не менее истинно в истории без всякого ограничения. Я пробовал это только с Конфуцием, но это труднее; это как если бы допотопный броненосец пытался танцевать.

Но что скажут мои читатели Ветхого Завета, когда я поведу их в славу эллинского Богосознания? Креститься и благословляться не поможет! Мои выражения, следовательно, во втором томе тщательно обдуманы и осторожно использованы. Но трагедией моей жизни будет четвертая книга. И всё же я пишу ее, я написал ее!

Вы совершенно правы насчет английского перевода; все три тома сразу, и обращение в начале. Но вы должны прочитать второй том для меня. Нехорошо говорить, что вы ничего в этом не понимаете. Я сделал это достаточно легким для вас. Я не утверждал ничего просто так, не сделав это легким для каждого образованного человека, чтобы сформировать свое собственное мнение, если он только захочет серьезно поразмыслить о Библии. Предпосылки либо как бы даны, либо, где появляется что-то особенное для меня, я в примечаниях обосновал всё тщательно, хотя, по-видимому, очень просто. Возьмите для этого воскресенья Великого поста, и вы встретите Пасху со мной, а также ваша любезная мать (от которой вы никогда не присылаете мне даже слова приветствия).

Но теперь, как обстоят дела с «Египтом»? Заключительный том, который, как вы знаете, я написал отчасти в отчаянии, потому что вы не хотели помочь мне, и в котором я особенно думал о вас и рассчитывал на вашу направляющую дружбу, должен, несомненно, теперь быть в ваших руках (два предыдущих тома, конечно, некоторое время назад). Почему вы не читаете их?

Я совсем не спокоен от того, что вы говорите мне о себе и своих чувствах; даже если я глубоко чувствую, что вы не совсем скрываете свои сокровенные мысли от меня. Но почему вы несчастны? Вы завоевали для себя восхитительное положение в жизни. Вы продвигаетесь в своей гигантской работе. Вы (как и я) завоевали отечество в Англии, не теряя своего немецкого дома, всегда превосходного. У вас прекрасное будущее. Вы можете в любой момент подарить себе удобный и удовлетворяющий душу семейный круг. Если многие вокруг вас — филистеры, вы знали это уже; всё же они стоят чего-то в своей собственной области. Только смело шагайте вперед в жизнь. Тогда Гейдельберг снова вошел бы в ваш маршрут.

Еще одна вещь в этот раз. Я не получил перевод Вильсона. Я владею и первым, и вторым томами. Не продолжил ли он свою полезную работу? Что я могу сделать, чтобы напомнить ему о недостающей части? Третий том тоже должен содержать много интересного для меня.

Я не могу забыть Ауфрехта. Свободен ли он от забот и доволен? Семья приветствует вас и вашу дорогую мать. Мы ждем Чарльза и его молодую жену на следующей неделе. Эрнст, как вы знаете, вернулся в Эбби Лодж. С неизменной привязанностью.

[pg 478]

[77.]

Charlottenberg, April 27, 1857.

Месяц почти закончился, мой дорогой друг, до конца которого я должен, согласно соглашению, сдать исправленную копию поправок и дополнений к английскому изданию моего «Египта». (Они уже там.) Я надеялся, что в этот промежуток вы найдете немного досуга (как это сделали Лепсиус и Бернайс, которые прислали мне плоды своего чтения уже в начале месяца, самым дружеским образом), чтобы сообщить мне ваши критические замечания или сомнения, или мысли, или исправления того, что я затронул на вашей собственной особой территории, как я прямо и настоятельно просил вас сделать. Я очень улучшил расположение. Поскольку вы не сделали этого, я могу питать только одно из двух неприятных предположений, а именно, что вы либо больны, либо не в духе, либо что у вас есть только неприятные вещи, чтобы сказать о моей книге, и вы предпочли бы избавить себя и меня от этого. Но поскольку из того, что я знаю о вас, и вы знаете обо мне, я не нахожу ни в том, ни в другом предположении достаточного объяснения вашего упорного молчания, я заставил бы себя ждать терпеливо, если бы мне не нужно было просить у вас одного маленького, но незаменимого дара для моего «Бога в истории».

В этот период междуцарствия я вновь взялся за прерванные в прошлом году исследования арийского сознания Бога в азиатском мире и, благодаря книгам Бюрнуфа, вашим, Вильсона, Рота и Фаусбёлля, а также помощи и переводам Хауга, я облегчил себе путь к пониманию двух великих арийских пророков, Заратуштры и Шакья, и (насколько это возможно для одного из нас сейчас) Вед; и это не без успеха и с невыразимым восторгом. Мои ожидания превзойдены многократно. Ведийские гимны — безусловно, самые славные, которые при первом прочтении того ужасного перевода Вильсона, казалось, хотели полностью скрыться от меня. Трудности сделать их понятными, даже просто для буквального перевода, огромны; полная извращенность Саяны превосходится только извращенностью Вильсона, которому, однако, нельзя быть достаточно благодарным за его сообщения. Я теперь впервые осознаю, какую трудную, но и благородную работу вы предприняли и как много еще остается сомнительным; даже после того, как человек миновал собирателей и приблизился к оригинальным поэтам. Это как если бы из еврейских преданий у нас были только Псалмы, и то без индивидуальной личности, подобной Давиду, фактически, без кого-либо; напротив, намеки на возможные поэмы Авраама и космические сны арамеев. Но все же как сильно чувство непосредственной связи с Богом и природой, как истинно человечно и как близко связано с нашим собственным! Какое любопытное сходство с Эддой, Гомером и Пиндаром, Гесиодом и эллинскими первобытными временами! Ничто, однако, не доставило мне большего восторга, чем достоинство и торжественность погребальных обрядов, которые вы сделали такими действительно ясными и легкими для понимания. Это пока единственный фрагмент реальной жизни наших кровных родственников в стране пяти рек. Я, естественно, овладел этим сокровищем с величайшим восторгом и усовершенствовал описание для своей задачи объяснением Ямы (в целом следуя Роту, который, однако, упускает из виду демиургический характер), Рибху (полностью отходя не только от ошибочных взглядов Нева, но и от того, что я читал в других местах, представляя их как три силы, которые разделяют и формируют материю, а именно: Воздух, Воду и Землю, к которым четвертая, Агни, была присоединена под руководством Тваштара) и погребальных обрядов как условия законов наследования; где я возвращаюсь к своему собственному началу. И здесь меня сразу поражает, что в Ведах, насколько они доступны мне, нет ни следа объединения трех поколений (усопшего, его отца и деда) и превращения их в единство рода через жертвенные приношения. И все же эта идея должна быть старше Вед, так как это точное, хотя, конечно, не случайное ограничение встречается у Солона и в Двенадцати таблицах, так же ясно, как у Ману и во всех книгах законов и комментариях, собранных Коулбруком. Вы, конечно, упомянули бы об этом в своем отчете, если бы что-то подобное существовало в десятой книге. Но даже Питри, отцы, не упоминаются, а повествование переходит прямо к Яме, первому предку. Хауг тоже ничего не обнаружил; если вы что-нибудь знаете об этом, сообщите мне в течение мая, ибо мой второй том выходит из печати 1 июня. Я прочту его вслух Джорджу и мисс Уинн здесь, между 25-м и 31-м числами.

Но мое истинное желание состоит в том, чтобы вы прислали мне один из ваших мелодичных и изящных метрических переводов вашего гимна «Ни сущего, ни не-сущего не было». Я должен, конечно, дать его (он относится у меня к периоду перехода, следовательно, сравнительно говоря, поздний); и как я могу осмелиться перевести его? Я, конечно, сделал это примерно с пятью поэмами, которые Хауг выбрал для меня из первых девяти книг, и перевел буквально, а затем объяснил их мне; так же как и с теми, которые я проработал по первым двум томам Вильсона с помощью Рота и Хауга. Но это ваш гимн, и я уже написал свою благодарность за ваше сообщение в своей рукописи, а затем оставил место. Тот добрый Роуленд Уильямс считает его теистическим, или, во всяком случае, позволяет одному из говорящих сказать так.

«Христос и индуизм» Роуленда Уильямса стал для меня настоящим освежением в этом исследовании индийского сознания Бога в мире. Мастерство сократовско-платоновского диалога, деликатность и свобода исследования, а также глубокий христианский и человеческий дух этого человека привлекли меня больше, чем все другие новые английские книги, и даже наполнили меня изумлением. Мьюр, этот добрый человек, прислал ее мне через Уильямса и Норгейта, и я не только поблагодарил его, но и самого Уильямса в полном письме, и настойчиво пригласил его на каникулы в нашу маленькую комнату философов. Для меня особая радость, что Мэри и Джон, чьим соседом он является летом, оценили его, полюбили и высоко ценят, а также Генри.

Генри привезет мне «Рациональное благочестие». Эту книгу, насколько она английская, следовало бы внедрить в Индии, чтобы обратить последователей Брахмы и английских христиан! Видно, какая скрытая энергия заключена в английском уме, как только он обращается к достойному объекту, но для этого, конечно, требуются плодотворные влияния немецкого духа. Я, напротив, был очень разочарован сообщением Г——, содержащимся в классических трудах Бюрнуфа, по тому самому трудному, но все же совершенно разрешимому пункту учения Будды, двенадцати пунктам, «начинающимся с невежества и заканчивающимся смертью». Г—— оставляет рациональный путь уже на первом шаге и сам осознает свою ошибку на девятом, но до сих пор он находит доказательства Будды (то есть свои собственные) неопровержимыми. Как совершенно другой Бюрнуф. Он свеж, уравновешен и ясен. Я могу лучше объяснить, почему Вильгельм фон Гумбольдт сбился с пути в этом вопросе. Но я уже слишком много наболтал вам о своих собственных мыслях. Поэтому к латыни.

Что вы делаете в Оксфорде? Согласно рассказу Хауга, вы хорошо ругали меня или позволили хорошо ругать меня в своем «Saturday Review», который считается вашим и Кингсли рупором. Если бы это была критика, пусть даже ошибочная, но зачем личные нападки? Статья Паттисона о «Немецкой теологии» в апрельском номере «Westminster Review» очень смелая и заслуживает всяческой благодарности. Он научился ценить Блика: во всех отношениях он больше открылся мне за последние несколько недель, и он мне нравится. Но человек, который сейчас пишет обзор иностранной литературы в «Westminster Review», мог бы просто прочитать мою книгу: этого он не мог сделать, иначе он полный неумеха; ибо он (1) понимает меня только как представляющего личного Бога (по-видимому, того, что в облаках, как вы однажды выразились, верхом) и оставляющего в стороне все остальное; (2) что последние двадцать семь глав книги Исаии написаны не одним человеком, как до сих пор полагали, а Иеремией, хотя он уже прославленный святой 53-й главы, и Барухом. Теперь слава Богу, что лист закончен, и думайте иногда по-дружески о своем верном друге.

Я сегодня закончу досолоновское сознание Бога эллинов. Это идет на пользу.

[78.]

Charlottenberg, Friday, May 8, 1857.

Я должен хотя бы начать письмо к вам сегодня, потому что чувствую, что должен поблагодарить вас и выразить свой восторг по поводу письма и статьи. Письмо подтверждает мои опасения в высшей степени, а именно, что вы нездоровы, не говоря уже о том, что вы начинаете становиться ипохондрическим старым холостяком. Но это такое естественное следствие вашей уединенной угрюмой жизни дона и вашей хандры, что я могу только удивляться, как вы можете так храбро бороться с этим. Но и письмо, и статья показывают мне, насколько энергичны и ваш ум, и ваше сердце. Совершенно правильно с вашей стороны защищать Фруда, хотя никто лучше не знает, что общее мнение таково (как признают даже члены немецкой романтической школы), что Шекспир намеренно противодействовал развращенному инстинкту и испорченному вкусу своей нации в вопросе об Олдкасле. Какими бы странными святыми ни были во всех странах, все же уиклифиты, верные своему великому и благородному учителю, были мучениками, и Милман настаивал на этом самым благородным образом. Неправильно понимать самого Уиклифа, то есть не признавать его первым и чистейшим реформатором, человеком между вальденсами, Таулером и Лютером, — это, однако, ересь, более достойная осуждения, чем игнорирование Германии в Реформации, и вдвойне прискорбно, когда видишь такую слепую веру в кровавые приговоры того самого жалкого суда Генриха VIII. Поэтому я должен перевернуть вашу формулу так: «L'histoire romanique (romantique) ne vaut pas le Roman historique». (Я не говорю о «Два года назад», ибо я только вчера начал читать книгу.) Но я очень рад, что вы так высоко цените Фруда лично, и поэтому это дело меня не беспокоит. С другой стороны, я радуюсь без всяких «но», что вы так любовно и мужественно взялись за Будду. (Знаете ли вы, что отрывки из статьи нашли путь в газеты через «Galignani» как «Знамения времени».) Вы скоро увидите, как близко мы согласны друг с другом, хотя я не могу сказать так много о гуманизирующем влиянии буддизма: он делает из туранцев то, что иезуиты делают из жителей Парагвая, — «молитвенные машины». В Китае буддисты в целом не пользуются уважением; в Индии они не смогли удержать свои позиции и с трудом обратили бы народ, если бы попытались вернуть утраченную почву. Но Будда, лично, был святым, человеком, который сочувствовал человечеству, глубоким человеком. Я сказал в своем разделе: «Будда не только нашел больше миллионов последователей, чем Иисус, но и даже более неправильно понят, чем Сын Марии». Вы читали «Дхаммападу»? Каков авторитет «Десяти заповедей» Будды? Я всегда считал это изобретением Клапрота, подтвержденным Принсепом. Я не нахожу их на столпах Ашоки, ни в той дидактической поэме; напротив, четыре или пять ad libitum. Я, однако, теперь прочту проповеди (действительно никчемного) новообращенного Ашоки у первоисточника, из библиотеки Шпренгера.

Вы представили все как по волшебству. Мы действительно насладились этим вчера вечером. Фрэнсис читала вслух, а мы слушали; и сегодня рано утром моя жена превратила это в красивую маленькую книгу в четверть листа, которой я сегодня днем сделал Трюбнера очень счастливым на несколько часов. Он замечательный человек и очень предан вам, и я вступил с ним в деловые отношения по поводу моей «Библейской работы», первый том которой выходит из печати 1 января; остальные шесть стоят передо мной настолько законченными, насколько это возможно, пока у меня не будет печатного текста «Народной Библии» в трех томах, на которых основаны «Библейские документы» (три тома) и «Жизнь Иисуса и вечное Царство Божие» (один том). Он кажется мне правильным посредником между Америкой, Англией и Германией. Он скоро навестит вас в какую-нибудь субботу. (Напишите мне, что вы думаете о нем как о книготорговце.) Долг, который вы платите за свое место, составляя хрестоматию, очень справедлив; обязаны ли вы печатать свои лекции, я не могу решить. Я прокляну их обеих, если они помешают вам оторваться от профессорской атмосферы и холостяцкой жизни Оксфорда и броситься в свежую ментальную атмосферу Германии и немецкого ума и жизни. Вы должны совершать другие путешествия, помимо озерных экскурсий и горных походов. Почему вы не едете в Швейцарию, с экскурсией (через Берлин) в Бреслау, на Немецкий востоковедческий конгресс? Нет ничего лучше немецкого духа, несмотря на всю его односторонность. Какая lœta paupertas! Какое признание священства науки! А затем укрепляющий воздух, свободный от тумана, наших гор и долин! Вы плохой малый, что ничего не сказали мне об отъезде вашей матери, ибо вы должны знать, что я нежно предан ей; и это досаждает мне тем более, что я давно должен был послать ей мой «Бог в истории», если бы знал, что она в Германии. (Вопрос: где? Адрес?) Поэтому привезите ее, вместо того чтобы заманивать ее на прогулки под липами. Джордж тоже уезжает в конце июня отсюда в Альпы; мы ждем его через две недели. Он — большая радость для меня.

Теперь кое-что еще о Яме. Я думаю, вы совершенно правы в отношении происхождения. Точно так же с Осирисом, мужем Исиды, земли, а затем судьей мертвых и первым человеком. Только мы не объясняем по этой причине Анубиса как символ солнца, а как бдительного Пса Правосудия, обвинителя. Так что в Яме (и Йиме) есть черты, которые нелегко объяснить из космогонической концепции, хотя их можно объяснить из идеи божественного, первым естественным представлением которой является астральное. Я думаю, однако, что Яма — это Geminus, то есть «верхнее и нижнее солнце», говоря по-египетски. Две собаки должны были изначально быть тем, чем является их мать, старая сука Сарама; но с Богом Смерти они — нечто иное, и владыку мертвых так же мало можно объяснить так называемой религией природы, не возвращаясь к вечному фактору, как эта первая фаза сама могла возникнуть без него как космическая — следовательно, как первый символ. Как я жажду ваших двух переводов! Гимн, который вы приводите в статье, возвышен: поиск Бога человеческого сердца выражен с невыразимым пафосом; и насколько больше это будет в ваших руках в новом индийском переводе! Ибо мы, безусловно, теперь индийцы Запада. Я в восторге, что вы так цените Роуленда Уильямса. Мы никогда не должны забывать, что он предпринял (как он сам очень метко написал мне) трудную задачу «преподавать англиканскую теологию (и это англиканским кимрам)». Он еще не совсем обещал нанести мне визит — он явно боится меня как немца и вольнодумца и боится «быть подвергнутым катехизации». Ему, как и всем англичанам, не хватает веры. Он, кажется, глубоко занимается критикой Ветхого Завета. Бедняга! Но он возьмется за Даниила.

Харфорды полны решимости удержать его там, в чем Генри уже поощрил их. Я, однако, думаю, что он должен поехать в Кембридж, если они предложат ему профессорскую должность. Мьюр снова написал мне — честный человек; но он снова сделал бесполезный шаг, премия, арбитром которой должен быть Гофман (суперинтендант-генерал); и три судьи будут названы им, Ленерт как теолог (неизвестный преемник Неандера), Г. Риттер как историк философии (очень хороший — и кто как востоковед)! Ни один магистр не коснется своего пера, his ducibus и tali auspicio. Вы должны выполнить обет Бенареса катехизисом, составленным для бедных молодых брахманов в стиле Роуленда Уильямса, и все же совершенно иначе, то есть в вашей собственной манере, выразительно и кратко. Во всяком случае, никто в Германии не напишет книгу для брахманов вдвое лучше, чем это сделал Уильямс. Платоновский диалог требует определенной широты, если только человек не способен и не желает подражать Пармениду. В то же время обычные миссионеры могут обращать низшие классы через Евангелие и через христианско-английско-немецкую жизнь, в которой они только и доказывают свою веру. Кстати, кажется, что Уильямс надеется на статью от вас в «North British Review». То, что вы намерены прочитать мой «Египет», восхитительно; только не во время долгих каникул, когда вы должны путешествовать. Вы читали дружескую статью о «Боге в истории» в «National Review» (апрель), которая, однако, конечно, показывает невежество, граничащее с наглостью. Даже человек в «Westminster Review» нравится мне больше, хотя он просмотрел мою книгу спящим и вкладывает в мои уста самые невероятные открытия своего собственного невежества — главы Исаии xlix.-lxvi. написаны Иеремией и Барухом, и подобные ужасы! Когда люди чему-нибудь научатся? Но через четыре года я надеюсь, с Божьей помощью, заявить об этом, вопреки им, и заставить их наконец чему-то научиться через «помощь их учителей и мою». С истинной любовью, ваш.

[pg 485]

[79.]

Charlottenberg, Friday Morning, August 28, 1857.

Смотрите, он остается в центре Германии на месяц и не дает ничего о себе услышать и увидеть! Если бы я вскоре после получения вашего дорогого и поучительного письма не отправился в Вильдбад и не впал там в невыразимую праздность, я бы давно написал в Оксфорд; ибо письмо было для меня большой радостью. Улитка вылезла там из своей раковины и говорила со мной как друг, но теперь снова появляется «Ваше Превосходительство»; так что улитка снова втянула голову.

Теперь, мой дорогой друг, вас следует поблагодарить за дружескую мысль нанести мне визит и написать мне. Поэтому вы должны знать, что я вернулся сюда 19-го числа, чтобы поприветствовать на родине его отца Астора, моего теперь шестидесятитрехлетнего ученика, который предложил себя с 20-го по 25-е число и который ради меня оставил свои денежные мешки, чтобы увидеть меня еще раз. И теперь Астор действительно в Европе и заходил в Эбби-Лодж; но его жена и внучка остались в Париже или Брюсселе, а Астор еще не здесь. Это, однако, не влияет на мои передвижения, ибо я не сопровождаю его в Швейцарию, где, я знаю, Брокгауз поднял бы крик вслед за мной.

То, что оксфордский дон должен спросить его, могу ли я уделить ему «несколько часов», снова показывает английскую закваску. Ибо вы хорошо знаете, что моя жизнь отшельника дорога мне по этой причине — что она оставляет мне свободу принимать здесь Муз и моих друзей. И что мы только не должны обсудить? «Часы» принадлежат мантии дона; ибо вы очень хорошо знаете, что мы могли бы за «несколько часов» только представить себе, что мы должны обсуждать по очереди. Так что приезжайте как можно скорее и останьтесь здесь хотя бы на неделю. Вы найдете мой дом, конечно, довольно одиноким, так как Генри лишил меня женского пола, а Штернберг — Теодоры; и эта превосходная принцесса удерживает от меня Эмилию, которая верно ухаживает за своей благодетельницей во время болезни, которая, я надеюсь, проходит. Мы двое стариков, однако, здесь и полны старой жизни. Возможно, вы также еще застанете Теодора, который, однако, вскоре после отъезда Астора поспешит в Фалмут для морских купаний, приняв приглашение своего брата Эрнста. Лабуле объявил о себе на 8-е; Герхард с женой — на первую или вторую неделю сентября; поэтому, если вы кого-нибудь и застанете, то это будут друзья. Кроме Мейера, здесь есть доктор Шпренгер, арабист, как друг дома, чью библиотеку я наконец обеспечил для нас — восхитительный человек, который является моим проводником в аравийской пустыне, так что я могу быть уверен, что приведу детей Израилевых через тридцать месяцев к Иавоку, а именно, в пятом из восьми томов.

Я не могу дать вам лучшего доказательства моего стремления увидеть вас, чем сказав, что вы будете желанны даже без вашей матери, которая так дорога и незабываема для нас всех, хотя мы отнюдь не оставляем надежды, что вы привезете ее с собой сюда. Ибо я должен увидеть ее снова в этой жизни. Я должен был поблагодарить ее раньше за очаровательное письмо, но я не знал, куда она отправилась из Карлсбада; ее сын никогда не присылал мне адреса. Если она не приедет с вами, вы должны заплатить пошлину за задержку, которая, однако, не должна быть дольше одного года, фотографией, ибо я должен скоро увидеть ее.

Итак, вы посмотрели мой Бытие! Я доволен этим. Но я надеюсь, вы посмотрите на главы еще раз, когда они будут сверстаны в страницы, после моих последних поправок; также на мои дискуссии о Бытии i. 1-4, ii. 4-7, как i. и ii. из тридцати терний (в Приложении, стр. cxxxv.), которые я вонзил в слабое место библейского дракона, хотя это меньше одной тридцатой части его тяжелейших грехов. Я чувствую, как будто я преодолел три четверти работы с тех пор, как отправил одиннадцать глав и тридцать терний в мир. Мои каникулы длятся до 21 октября. Хауг в Индийском доме, над Минохиред и Парси Бундехеш. Если у вас есть минута времени, посмотрите на мою тихую полемику против вас и Бюрнуфа в пользу Будды, в отношении Нирваны. Кеппен дал мне много нового материала, хотя он вашего мнения. Я совершенно убежден, что Будда думал по этому пункту как Таулер и автор «Немецкой теологии»; но он был индийцем и жил в отчаянные времена. Тысяча благодарностей за голубя, которого вы прислали мне из ковчега Ригведы. Я согрешил против того же гимна, переведя его согласно Хаугу, так как у меня не хватило мужества просить вас о большем. И это ведет меня к тому, чтобы сказать вам, с какой глубокой симпатией и меланхолическим удовольствием наполнила меня ваша трогательная идиллия. Вы легко поверите мне, что через первые пять минут я живо увидел вас за маской. Я очень благодарю вас за то, что вы распорядились прислать ее мне. Я очень рад, что вы написали ее, ибо я гораздо охотнее вижу вас смешивающимся с жизнью настоящего и будущего, с вашей врожденной свежестью и энергией. Я должен закончить. Вся любовь от меня и Фанни вашей несравненной матери. Итак, до нашей скорой встречи. Искренне ваш.

[pg 487] Джордж должен был прибыть в Лондон вчера с женой и ребенком; его любимая Элла страдает серьезным нервным расстройством, и они должны попробовать морской воздух. Он очень подавлен.

[80.]

Charlottenberg, February 17, 1858.

Ваше нежное письмо, мой дорогой друг, тронуло меня глубоко. Во-первых, ваша неизменная любовь и привязанность, и то, что вы прекрасно поняли меня и мое поведение в этом деле. Естественно, моя судьба будет очень сильно зависеть от этого. Я должен быть каждый год в Берлине: в этом году я удовлетворюсь последними тремя неделями после Пасхи. В 1859 году (так как я проведу зиму в Ницце) я займу свое место, когда вернусь в апреле через Альпы. Но позже (и, возможно, с 1859 года) я должен не только жить в Пруссии, что предписано добрым чувством и конституцией, но я должен оставаться некоторое время в Берлине. Они все хотят видеть меня там. Бог знает, как мало усилий стоит мне не искать места министра просвещения, не говоря уже о том, чтобы отклонить его, ибо все ежедневно идет к краху. Но это могло быть только на короткое время, и Бетман-Гольвег, Узедом и другие могут сделать правильное дело так же хорошо, и имеют время и молодость, чтобы тащить тяжелую телегу китайского порядка дел, который сейчас поглощает девять десятых времени прусского министра (который работает двенадцать часов в день).

Что я желаю и делаю со своей «Библейской работой», вы увидите между строк моего первого тома; другие люди — двенадцать месяцев спустя, когда выйдет мой первый том библейских документов; и даже тогда они не увидят, к чему клонится заключительный том — мировая история в Библии и Библия в мировой истории. Уже в конце 1857 года я закончил все из первого тома: стереотипирование идет ужасно медленно. Вы получите один из первых экземпляров, который переправится через Ла-Манш; и вы прочтете его сразу, не так ли? Я в восторге, что вы поглощены Экхартом: он — ключ к Таулеру, и нет ничего лучше, кроме Евангелия от Иоанна. Ибо там стоит еще яснее, чем в других евангельских писаниях, что цель жизни в этом мире — основать Царство Божие на земле (как мои друзья тайпины понимают это также). В этом Экхарт и его ученики отчаялись, точно так же, как Данте и его пародия, Рейнеке-Лис. Вы найдете уже много благочестивых восклицаний такого рода в моих двух томах «Бога в истории»; но я отложил заключительное слово до шестой книги, где наша трагедия будет раскрыта, чтобы смело начать с нового эпоса. Я посылаю вам сегодня четыре листа почтой, «Арийцы в Азии»; ибо я не могу закончить это без вашей личной помощи. Вы обнаружите, что уже предоставили большую часть материала. Тот же гимн, который я перевел с трудом и мучениями из буквального перевода Хауга (строфами, которые вы, однако, не узнаете?) (Пс. li.), вы перевели для меня в своей собственной изящной манере на отдельном листке и прислали мне из Лейпцига. Конечно, я использую этот перевод вместо своего собственного. Поэтому я осмеливаюсь просить вас сделать то же самое в отношении других примеров, которые я привел. Если вы хотите добавить что-то новое, это подойдет идеально, ибо все вписывается в конец главы: количество страниц не принимается во внимание на нынешней стадии. Вы получите листы в субботу; было бы восхитительно, если бы вы могли закончить их в течение следующей недели и отправить их обратно мне. (У нас здесь договор с Францией, который дает нам своего рода книжную почту.) Я жду на следующей неделе продолжение брахманизма и Будды. Я хотел бы послать оба вам. Примечания и экскурсы будут напечатаны только в конце тома, следовательно, не раньше мая. Остальное (Книги V., VI.) будет напечатано летом, чтобы появиться до того, как я перейду Альпы. В этом я развиваю трагедию романо-германского мира и приобрету многих и потеряю многих друзей из-за этого. Я прочитал вашу блестящую статью о Велкере с большим восторгом. Я владею ею. Вы послали ее (пусть даже анонимно) благородному старику? Он заслужил это. Статья производит большой шум и очень понравится ему. На самом деле, все доставило бы мне невозмутимое удовольствие, если бы я не видел (даже без вашего рассказа мне, который, однако, вы сделали, как это священный долг между друзьями), что вы не счастливы в себе. В одном я убежден — вы были бы так же мало, даже меньше, в Германии и меньше всего среди сыновей брахманов. Если вы продолжите жить так, как сейчас, вы везде будете скучать по Англии — возможно, также по Оксфорду, если бы вы поехали в Лондон. В этом я не уверен: в целом немец живет гораздо свободнее в Мировом городе, чем в городе Донов, где каждая английская идиосинкразия усиливает себя и хоронит себя в кружках. К сожалению, я не читал ни «Индофилуса», ни «Филиндуса»: пожалуйста, скажите мне номера «Таймс». Я могу получить экземпляр «Таймс» здесь из библиотеки от месяца к месяцу. Тревельян — отличный человек, иногда непрактичный и ошибающийся, всегда желающий добра и доступный разуму. Но кто-нибудь учится в Лондоне? Dubito! Но я не понимаю плана Восточного колледжа. Возможно, можно взяться за Лондон, не отказываясь полностью от Оксфорда. Сила влияния на молодых людей, которые через десять или двадцать лет будут управлять страной, гораздо больше в Оксфорде или Кембридже, чем в Лондоне. Я любопытен насчет вашей «Немецкой книги для чтения».

Я утверждаю одно — вы не счастливы; и это происходит от вашей холостяцкой жизни. Прогресс вашей ведийской работы радует меня: но сколько в ней еще загадок! Так, например, длинный гимн (2 Аштака, третья Адхьяя, Сукта viii. CLXIV.) стр. 125. Гимн прежде всего, как можно доказать, после стиха 41 не подлинный; но даже эта более старая часть поздняя, наверняка уже сочинена на Сарасвати. Веда уже законченная книга (стих 39), Брахма и Вишну — боги (35, 36). Все это действительно утомительно, потому что хочет быть таинственным без идеи. (См. 4 Аштака, седьмая Адхьяя, том iii. стр. 463.) Не является ли Брахма там богом, подобным Индре?

Я полагаюсь на то, что вы отметите все вопиющие ошибки красным карандашом. Многие такие должны были еще остаться, оставляя в стороне все разногласия во мнениях. Расскажите мне как можно больше об этом пункте в письме, ибо на Континенте только заметки для печати разрешено отправлять как пакет. (Но из них вы можете принести столько, сколько пожелаете: копия — дубликат.) В конце я очень хотел бы написать что-то о нынешней невозможности наслаждаться Ригведой и о необходимости духовного ключа. Но я не совсем знаю, прежде всего, можно ли действительно войти во все: есть много того, что является условным и смертным рядом с тем, что является нетленным. Антология в двух или трех томах нашла бы быстрый сбыт и только принесла бы пользу более ученому и совершенному изданию. Если вы пришли к тому же выводу, я затрублю.

Джордж сердечно приветствует вас, как и его мать и сестры. Возможно, я перееду в апреле 1859 года в Бонн; здесь я не останусь. Deus providebit. С истинной любовью, ваш.

Лучшие воспоминания вашей матери. Вы читали мое предисловие к «Дебету и кредиту»? Я излил свое сердце о Кингсли во Введении к немецкой «Ипатии» и сказал ему, что каждый должен сказать себе, рано или поздно: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов».

[pg 490]

[81.]

Charlottenberg, July 31, 1858.

С тройной радостью, мой любимый друг, я услышал новости через вашу большую поклонницу г-жу Швабе о вашем очаровательном намерении порадовать нас в августе визитом. Во-первых, из-за самого плана: затем потому, что я могу теперь сжать в несколько строк бесконечное письмо, которое так долго было в моих мыслях, чтобы развить его в разговоре по моему сердечному желанию; в-третьих, потому что действительно со вчерашнего дня настал день, когда одна половина заключительного тома (iii.) «Бога в истории» пошла в печать, так что его появление обеспечено. Письмо к вам и подобный долг перед Лепсиусом, следовательно, открывают список. И теперь, прежде всего, примите мою сердечную благодарность за ваше дружеское и поучительное письмо и то, что сопровождало его in Vedicis. Оно пришло как раз вовремя, и вы увидите, какое использование я сделал из него в работе.

А теперь здесь прежде всего приходят мои поздравления. Ничто не могло быть более приятным и подходящим; это лично и национально честь и уникальное признание. Я могу только добавить пожелание, чтобы вы наслаждались самим достоинством как можно меньше времени и попрощались как можно скорее с холостяками-членами All Souls'. Вашей карьере в Англии не хватает только этой венчающей точки. Как она была процветающей и полной результатов! Не переставая быть немцем, вы присвоили все, что есть отличного и превосходного в английской жизни, а этого много, и это останется на всю жизнь. Я представляю, что вы привезете свою историческую хрестоматию с собой, и предлагаю вам, так как вы, скорее всего, даете что-то из «Хелианда» и Ульфилы, приберечь мою «Волуспу» для следующего издания, так как я только что установил первый приемлемый текст этой божественной поэмы, на который братья Гримм никогда бы не решились. У меня было это преимущество — работать на хорошем фундаменте моих исследований (с датским переводом) 1815 года из Копенгагена. Ни Магнуссон, ни Мунк, ни Бергман не дали текст единственной рукописи (Cod. Regius); один изуродовал его поздними интерполяциями, другой — несанкционированными перестановками. Я наконец проработал единство песен о Хельги и Сигурде друг с другом и старейший чисто мифологический пласт (солнечная трагедия) обоих, как важное звено в цепи доказательств реальности сознания Бога человечества и его органических законов. Что люди скажут на «результаты» (Книга VI.), которые попадают в руки, я не знаю.

[pg 491] Я был вынужден отложить поездку в Италию с сентября на ноябрь. Октябрь (23-е) — великий кризис для Пруссии, и я не должен покидать Отечество тогда, и охотно согласился не делать этого. Приближается более яркий, лучший день. Да даст Бог свое благословение. Каждый должен помочь; это самое время.

Но ничто не отвлекает меня от дела моей жизни. Четвертый том «Библейской работы» идет в печать послезавтра; 1 сентября — пятый (Документы I. a). Я теперь закончил свою предварительную работу для Ветхого Завета в главных пунктах и только оставил последнее слово перед стереотипированием; так что я начинаю сразу над Новым Заветом и Жизнью Иисуса. Дружеское и умное уведомление о первом томе «Библейской работы» в «Continental Review» доставило мне и всей моей семье большое удовольствие: и Бернайс здесь со вчерашнего дня (на август и сентябрь), что очень помогает печати Пятикнижия, так как я всегда посылал ему последнюю корректуру, и теперь все может быть отработано здесь. Я заканчиваю с Хаугом в начале сентября; он поедет, вероятно, в Пуну со своей очень разумной невестой. Чарльз и Теодор здоровы. Я жду Джорджа на этой неделе с Эмилией в гости. Моя семья приветствует вас. Бернайс вздыхает. Он снова сделал несколько прекрасных открытий; то, что Аристотеля (о трагедиях), я развил дальше философски. Предложите тому доброму Артуру Стэнли (которому я послал свою «Библейскую работу») прислать мне свою «Палестину». Я не могу получить ее здесь и хотел бы сказать что-то о ней.

С самой истинной любовью, ваш.

[82.]

Charlottenberg, July 23, 1859.

Мои сыновья слишком хорошо знали, какую радость они доставят мне своим доверительным сообщением, которое уже дало нам всем предвкушение радости вашего визита с вашей невестой, а тем временем принесло мне ваше ожидаемое и нежное письмо.

Я чувствовал все эти годы, что с вами происходит, и я сочувствую вашему счастью, как если бы оно касалось одного из моих собственных детей. Поэтому я теперь, мой любимый друг, желаю вам тем более счастья и благословения в приобретении величайшего из жизненных призов, потому что ваша любовь уже показала правильный эффект и силу, в том, что вы приобрели мужество для завершения в это настоящее время вашей трудной и великой работы о Ведах. Работа также даст вам дальнейшее освежение для будущего, пока редактирование Вед все еще висит на ваших руках.

Поэтому давайте все пожелаем вам радости от всего сердца (моя жена получила радостную новость в Вильдбаде) и примем нашу общую благодарность заранее за ваше доброе намерение посетить нас в скором времени с вашей молодой женой. К тому времени мы все будем снова объединены здесь. Будет не хватать только вашей замечательной матери. Попросите вашу невесту заранее чувствовать себя дружелюбно по отношению ко мне и ко всем нам. Вы знаете, как высоко я ценю ее двух тетушек, хотя без личного знакомства с ними, и как дорог мне культурный, благородный, христианский круг, в котором движется вся семья. Я пока выполнил свой любимый план с хорошей надеждой на успех; шесть месяцев в Шарлоттенберге над истинно духовно-исторической интерпретацией Ветхого Завета, в первых томах второго раздела работы (так называемые документы); шесть месяцев зимы над «Жизнью Иисуса» и тем, что в моем представлении непосредственно присоединяется к этому. Первый том библейских документов напечатан, Пятикнижие. Вы увидите, что я обращался с Авраамом и Моисеем здесь так же свободно, как я делал с Заратустрой и Буддой в моей последней работе; объяснение книг и истории от Иорама до Седекии почти закончено.

Мы сохраним мир; Наполеон и Пальмерстон понимают друг друга, и Пальмерстон — единственный государственный деятель в Англии и Европе, который правильно понимает итальянский вопрос. Россия следует за ним. Я все еще надеюсь к осени иметь возможность благословить Бога свободной Италии рядом с могилами Данте и Макиавелли. У нас (Пруссия) дела движутся довольно вперед; здесь они были дураками и начинают стыдиться самих себя. Так что до скорой и счастливой встречи.

Ваш сердечно любящий друг,

Бунзен.

Сноски

1.This article formed the preface to a collection of extracts published in 1858, under the title of German Classics. The extracts are arranged chronologically, and extend from the fourth to the nineteenth century. They are given in the original Gothic, Old High-German, and Middle High-German with translations, while in the more modern portions the difficult words only are explained in notes. A list of the principal works from which the extracts are taken will be found at the end of the article, p. 44.2.“Ut easdam homilias quisque (episcopus) aperte transferre studeat in rusticam romanam linguam aut theodiscam, quo facilius cuncti possint intelligere quæ dicantur.”—Conc. Tur. can. 17. Wackernagel, Geschichte der Deutschen Literatur, § 26.3.Lateinische Gedichte des X. und XI. Jahrhunderts, von J. Grimm und A. Schmeller. Göttingen, 1838.4.Reinhard Fuchs, von Jacob Grimm. Berlin, 1834. Sendschreiben, an Karl Lachmann. Leipzig, 1840.5.Poems of Grave Ruodolf von Fenis, Her Bernger von Horheim; see Des Minnesangs Frühling, by Lachmann and Haupt. Leipzig, 1857.6.Poem of the Kürenberger; see Des Minnesangs Frühling, pp. 8 and 230.7.See an account of the Italian Guest of Thomasin von Zerclaria by Eugene Oswald, in Queene Elizabethe's Achademy, edited by F. J. Furnivall. London, 1869. This thoughtful essay contains some important information on Thomasin.8.Des Minnesangs Frühling. Herausgegeben von Karl Lachmann und Moritz Haupt. Leipzig, 1857.9.Sebastian Brant's Narrenschiff. Herausgegeben von Friedrich Zarncke. Leipzig, 1857.10.Речь о Шиллере, Якоб Гримм. Берлин, 1859.

Шиллер-бух, Танненберг; Вена. Из Императорской типографии, 1859.

Жизнь и труды Шиллера. Эмиль Паллеске. Перевод леди Уоллес. Лондон, Лонгман и Ко., 1860.

Жизнь Шиллера. Ад. Ренье, член Института. Париж, Ашетт, 1859. 11.See The Times' Special Correspondent from Vienna, November 14.12.The Prince of Holstein-Augustenburg was the grandfather of the present Duke and of Prince Christian of Schleswig-Holstein.13.Preface to a new edition of Wilhelm Müller's poems, published in 1868, in the Bibliothek der Deutschen National-literatur des achtzehnten und neunzehnten Jahrhunderts. Leipzig, Brockhaus. Translated from the German by G. A. M.14. “Free, and strong, and pure, and German,

On the German Rhine,

Nothing can be now discovered

Save alone our wine;

If the wine is not a rebel,

Then no more are we;

Mainz, thou proud and frowning fortress,

Let him wander free!”

15.“And let me have my full glass, and let me have my hearty laugh at these wretched times! He who can sing and laugh with his wine, you need not put under the ban, my lords: mirth is a harmless child.”16. “Europe wants but peace and quiet: why hast thou disturbed her rest?

How with silly dreams of freedom dost thou dare to fill thy breast?

If thou rise against thy rulers, Hellas, thou must fight alone,

E'en the bolster of a Sultan, loyal Europe calls a throne.”

17.I am enabled through the kindness of Mr. Theodore Martin to supply an excellent translation of these two poems, printed by him in 1863, in a volume intended for private circulation only.18.Ptol. ii. 11, ἐπὶ τὸν αὐχένα τῆς Κιμβρικῆς Χερσονήσου Σάξονες.19.Grimm, Geschichte der Deutschen Sprache, p. 609. Strabo, Pliny, and Tacitus do not mention the name of Saxons.20.Grimm, l. c. p. 629.21.See Poeta Saxo, anno 772, in Pertz, Monum. I. 228, line 36; Grimm, l. c. p. 629.22.See Grimm, Deutsche Sprache, p. 781.23.Germania, c. 40. Grimm, l. c. p. 604.24.Grimm, p. 641.25.Beda, Hist. Eccl. I. 15. “Porro de Anglis, hoc est, de ilia patria quæ Angulus dicitur,” etc. Ethelwert, Chron. I., “Porro Anglia vetus sita est inter Saxones et Giotos, babens oppidum capitale, quod sermone Saxonico Sleswic nuncupatur, secundum vero Danos, Haithaby.”26.Grimm, l. c. p. 630.27.“Guti vero similiter cum veniunt (in regnum Britanniæ) suscipi debent, et protegi in regno isto sicut conjurati fratres, sicut propinqui et proprii cives regni hujus. Exierunt enim quondam de nobili sanguine Anglorum, scilicet de Engra civitate, et Angliei de sanguine illorum, et semper efficiuntur populus unus et gens una. Ita constituit optimus Ina Rex Anglorum.... Multi vero Angli ceperunt uxores suas de sanguine et genere Anglorum Germaniæ, et quidam Angli ceperunt uxores suas de sanguine et genere Scotorum; proceres vero Scotorum, et Scoti fere omnes ceperunt uxores suas de optimo genere et sanguine Anglorum Germaniæ, et itu fuerunt tunc temporis per universum regnum Britanniæ duo in carne una.... Universi prædicti semper postea pro communi utilitate coronæ regni in simul et in unum viriliter contra Danos et Norwegienses semper steterunt; et atrocissime unanimi voluntate contra inimicos pugnaverunt, et bella atrocissima in regno gesserunt.” (Die Gesetze der Angelsachsen, ed. Schmid, p. 296.)28.Klaus Groth writes: “The island of Friesian speech on the continent of Schleswig between Husum and Tondern is a very riddle and miracle in the history of language, which has not been sufficiently noticed and considered. Why should the two extreme ends only of the whole Friesian coast between Belgium and Jutland have retained their mother-speech? For the Ost Friesians in Oldenburg speak simply Platt-Deutsch like the Westphalians and ourselves. Cirk Hinrich Stüremburg's so called Ost-Friesian Dictionary has no more right to call itself Friesian than the Bremen Dictionary. Unless the whole coast has sunk into the sea, who can explain that close behind Husum, in a flat country as monotonous as a Hungarian Pussta, without any natural frontier or division, the traveller, on entering the next inn, may indeed be understood if he speaks High or Low German, nay, may receive to either an answer in pure German, but hears the host and his servants speak in words that sound quite strange to him? Equally strange is the frontier north of the Wiede-au, where Danish takes the place of Friesian. Who can explain by what process the language has maintained itself so far and no farther, a language with which one cannot travel beyond eight or ten square miles? Why should these few thousand people not have surrendered long ago this ‘useless remnant of an unschooled dialect,’ considering they learn at the same time Low and High German, or Low-German and Danish? In the far-stretching, straggling villages a Low-German house stands sometimes alone among Friesian houses, and vice versa, and that has been going on for generations. In the Saxon families they do not find it necessary to learn Friesian, for all the neighbors can speak Low-German; but in the Friesian families one does not hear German spoken except when there are German visitors. Since the seventeenth century German has hardly conquered a single house, certainly not a village.” (Illustrirte Deutsche Monatshefte, 1869, p. 330.)29.История Святого Людовика, Жуанвиль. Текст, приближенный к современному французскому, М. Наталисом де Вайи, членом Института. Париж, 1865.