«Детская литература: Учебное пособие для учителей и педагогических классов»

Итак, однажды торговец остановился в деревне; и пока он готовил себе завтрак, он одел осла в львиную шкуру и выпустил его в поле ячменя. Сторожа в поле не смели подойти к нему; но, вернувшись домой, они распространили новость. Тогда все жители вышли с оружием в руках; и, дуя в раковины и ударяя в барабаны, они подошли к полю и закричали. Охваченный страхом смерти, осел издал крик — ослиный рев!

И когда он узнал тогда, что это осел, будущий Будда произнес первый стих:

"This is not a lion's roaring,

Nor a tiger's nor a panther's;

Dressed in a lion's skin,

'Tis a wretched ass that roars!"

Но когда жители узнали, что существо — осел, они били его, пока его кости не сломались; и, унеся львиную шкуру, ушли. Затем пришел торговец; и, увидев осла, попавшего в такую беду, произнес второй стих:

"Long might the ass,

Clad in a lion's skin,

Have fed on the barley green;

But he brayed

And that moment he came to ruin."

И даже пока он еще говорил, осел умер на месте.

238

БОЛТЛИВАЯ ЧЕРЕПАХА

Будущий Будда однажды родился в семье министра, когда Брахмадатта правил в Бенаресе; и когда он вырос, он стал советником короля в делах мирских и духовных.

Теперь этот король был очень болтлив; пока он говорил, у других не было возможности вставить слово. И будущий Будда, желая вылечить его от этой болтливости, постоянно искал какие-то средства для этого.

В то время в пруду в Гималайских горах жила черепаха. Две молодые хамсы, или дикие утки, которые прилетали туда кормиться, подружились с ней, и однажды, когда они стали очень близки с ней, они сказали черепахе:

«Друг черепаха! место, где мы живем, у Золотой Пещеры на Горе Красивой в Гималайской стране, — восхитительное место. Поедешь ли ты туда с нами?»

«Но как я могу туда добраться?»

«Мы можем взять тебя, если ты только сможешь держать язык за зубами и не будешь ничего говорить никому».

«О! это я могу сделать. Возьмите меня с собой».

«Это правильно», — сказали они. И заставив черепаху укусить палку, они сами взяли два конца в свои клювы и взлетели в воздух.

Видя его таким образом переносимым хамсами, некоторые жители закричали: «Две дикие утки несут черепаху на палке!» На что черепаха захотела сказать: «Если мои друзья решили нести меня, какое вам до этого дело, вы жалкие рабы!» Так что как раз когда быстрый полет диких уток принес его над королевским дворцом в городе Бенарес, он отпустил палку, которую кусал, и, упав во внутренний двор, раскололся пополам! И поднялся всеобщий крик: «Черепаха упала во внутренний двор и раскололась пополам!»

Король, взяв будущего Будду, отправился на место, окруженный своими придворными; и, глядя на черепаху, он спросил Бодхисаттву: «Учитель! как случилось, что он упал здесь?»

Будущий Будда подумал про себя: «Долго ожидая, желая вразумить короля, я искал какие-то средства для этого. Эта черепаха, должно быть, подружилась с дикими утками; и они, должно быть, заставили ее укусить палку и взлетели в воздух, чтобы отнести ее в горы. Но она, будучи не в состоянии держать язык за зубами, когда слышит, как кто-то другой говорит, должно быть, захотела что-то сказать и отпустила палку; и так, должно быть, упала с неба и таким образом потеряла свою жизнь». И сказав: «Истинно, о король! те, кого называют болтунами — люди, чьим словам нет конца — приходят к беде, как эта», он произнес эти стихи:

"Verily the tortoise killed himself

While uttering his voice;

Though he was holding tight the stick,

By a word himself he slew.

"Behold him then, O excellent by strength!

And speak wise words, not out of season.

You see how, by his talking overmuch,

The tortoise fell into this wretched plight!"

Король увидел, что речь идет о нем самом, и сказал: «О Учитель! вы говорите о нас?»

И Бодхисаттва сказал открыто: «О великий король! будь то ты, или кто другой, всякий, кто говорит без меры, встречает какую-то беду, подобную этой».

И король с тех пор сдерживал себя и стал человеком немногословным.

239

The following is, also, an oriental story. It is taken from the Hitopadesa (Book of Good Counsel), a collection of Sanskrit fables. This collection was compiled from older sources, probably in the main from the Panchatantra (Five Books), which belonged to about the fifth century. Observe the emphasis placed upon the teaching of the fable by putting the statement of it at the beginning and recurring to it at the close.

ЛЕВ, ОБМАНУТЫЙ КРОЛИКОМ

Тот, у кого есть ум, имеет силу. Где сила у того, кому не хватает суждения? Посмотрите, как лев, будучи опьяненным гневом, был побежден кроликом.

На горе Мандара жил лев, чье имя было Дурганта (трудно подойти), который был очень точен в соблюдении предписаний для жертвоприношений животных. Так что, наконец, все разные виды собрались и коллективно заявили, что, поскольку при его нынешнем образе действий лес будет очищен сразу, если будет угодно его Высочеству, они каждый по очереди будут предоставлять ему животное для его ежедневной пищи. И лев дал свое согласие соответственно. Таким образом, каждый зверь доставлял свою оговоренную долю, пока, наконец, когда дошла очередь до кролика, он начал размышлять таким образом: «Политика должна практиковаться тем, кто хочет спасти свою жизнь; и я сам потеряю свою, если не буду осторожен. Предположим, я приведу его к другому льву? Кто знает, как это может обернуться для меня? Я подойду к нему медленно, как будто утомленный».

Лев к этому времени начал быть очень голодным; поэтому, увидев кролика, идущего к нему, он закричал в великой ярости: «Какова причина, что ты приходишь так поздно?»

«Пожалуйста, ваше Высочество, — сказал кролик, — когда я шел, я был насильно задержан другим из вашего вида; но, дав ему слово, что я вернусь немедленно, я пришел сюда, чтобы представить это вашему Высочеству».

«Иди быстро, — сказал лев в ярости, — и покажи мне, где этого мерзкого негодяя можно найти!»

Соответственно, кролик привел льва к краю глубокого колодца, куда прибыв, «Там, — сказал кролик, — посмотри вниз и увидишь его». В то же время он указал на отраженное изображение льва в воде, который, раздуваясь от гордости и негодования, прыгнул в колодец, как он думал, на своего противника; и таким образом положил конец своей жизни.

Я повторяю, поэтому:

Тот, у кого есть ум, имеет силу. Где сила у того, кому не хватает суждения?

240

Marie de France lived probably in the latter part of the twelfth century and was one of the most striking figures in Middle English literature. She seems to have been born in France, lived much in England, translated from the Anglo-Norman dialect into French, and is spoken of as the first French poet. One of her three works, and the most extensive, is a collection of 103 fables, which she says she translated from the English of King Alfred. Her original, whatever it may have been, is lost. One of her fables, in a translation by Professor W. W. Skeat, is given below. It contains the germ of Chaucer's "Nun's Priest's Tale," in The Canterbury Tales.

ПЕТУХ И ЛИСА

MARIE DE FRANCE

A Cock our story tells of, who

High on a trash hill stood and crew.

A Fox, attracted, straight drew nigh,

And spake soft words of flattery.

"Dear Sir!" said he, "your look's divine;

I never saw a bird so fine!

I never heard a voice so clear

Except your father's—ah! poor dear!

His voice rang clearly, loudly—but

Most clearly when his eyes were shut!"

"The same with me!" the Cock replies,

And flaps his wings, and shuts his eyes.

Each note rings clearer than the last—

The Fox starts up and holds him fast;

Toward the wood he hies apace.

But as he crossed an open space,

The shepherds spy him; off they fly;

The dogs give chase with hue and cry.

The Fox still holds the Cock, though fear

Suggests his case is growing queer.

"Tush!" cries the Cock, "cry out, to grieve 'em,

'The cock is mine! I'll never leave him!'"

The Fox attempts, in scorn, to shout,

And opes his mouth; the Cock slips out,

And in a trice has gained a tree.

Too late the Fox begins to see

How well the Cock his game has played;

For once his tricks have been repaid.

In angry language, uncontrolled,

He 'gins to curse the mouth that's bold

To speak, when it should silent be.

"Well," says the Cock, "the same with me;

I curse the eyes that go to sleep

Just when they ought sharp watch to keep

Lest evil to their lord befall."

Thus fools contrariously do all;

They chatter when they should be dumb,

And, when they ought to speak, are mum.

241

The following is Wright's translation of the first fable in La Fontaine's collection. Rousseau, objecting to fables in general, singled out this particular one as an example of their bad effects on children, and echoes of his voice are still in evidence. It would, he said, give children a lesson in inhumanity. "You believe you are making an example of the grasshopper, but they will choose the ant . . . they will take the more pleasant part, which is a very natural thing." Another observer said: "As for me, I love neither grasshopper nor ant, neither avarice nor prodigality, neither the miserly people who lend nor the spendthrifts who borrow." These statements represent complex, analytic points of view which are probably outside the range of most children. They will see the grasshopper simply as a type of thorough shiftlessness and the ant as a type of forethought, although La Fontaine does suggest that the ant might on general principles be a little less "tight-fisted." The lesson that idleness is the mother of want, the necessity of looking ahead, of providing for the future, of laying up for a rainy day—these are certainly common-sense conclusions and the only ones the story itself will suggest to the child.

КУЗНЕЧИК И МУРАВЕЙ

LA FONTAINE

A grasshopper gay

Sang the summer away,

And found herself poor

By the winter's first roar.

Of meat or of bread,

Not a morsel she had!

So a begging she went,

To her neighbor the ant,

For the loan of some wheat,

Which would serve her to eat,

Till the season came round.

"I will pay you," she saith,

"On an animal's faith,

Double weight in the pound

Ere the harvest be bound."

The ant is a friend

(And here she might mend)

Little given to lend.

"How spent you the summer?"

Quoth she, looking shame

At the borrowing dame.

"Night and day to each comer

I sang, if you please."

"You sang! I'm at ease;

For 'tis plain at a glance,

Now, ma'am, you must dance."

242

The translation of the following fable is that of W. Lucas Collins, in his La Fontaine and Other French Fabulists. This fable has always been a great favorite among the French, and the translator has caught much of the sprightly tone of his original.

ПЕТУХ, КОТ И МОЛОДАЯ МЫШЬ

LA FONTAINE

A pert young Mouse, to whom the world was new,

Had once a near escape, if all be true.

He told his mother, as I now tell you:

"I crossed the mountains that beyond us rise,

And, journeying onwards, bore me

As one who had a great career before me,

When lo! two creatures met my wondering eyes,—

The one of gracious mien, benign and mild;

The other fierce and wild,

With high-pitched voice that filled me with alarm;

A lump of sanguine flesh grew on his head,

And with a kind of arm

He raised himself in air,

As if to hover there;

His tail was like a horseman's plume outspread."

(It was a farmyard Cock, you understand,

That our young friend described in terms so grand,

As 'twere some marvel come from foreign land.)

"With arms raised high

He beat his sides, and made such hideous cry,

That even I,

Brave as I am, thank heaven! had well-nigh fainted:

Straightway I took to flight,

And cursed him left and right.

Ah! but for him, I might have got acquainted

With that sweet creature,

Who bore attractiveness in every feature:

A velvet skin he had, like yours and mine,

A tail so long and fine,

A sweet, meek countenance, a modest air—

Yet, what an eye was there!

I feel that, on the whole,

He must have strong affinities of soul

With our great race—our ears are shaped the same.

I should have made my bow, and asked his name,

But at the fearful cry

Raised by that monster, I was forced to fly."

"My child," replied his mother, "you have seen

That demure hypocrite we call a Cat:

Under that sleek and inoffensive mien

He bears a deadly hate of Mouse and Rat.

The other, whom you feared, is harmless—quite;

Nay, perhaps may serve us for a meal some night.

As for your friend, for all his innocent air,

We form the staple of his bill of fare."

Take, while you live, this warning as your guide—

Don't judge by the outside.

243

John Gay (1685-1732) was an English poet and dramatist. His work as a whole has been pretty well forgotten, but he has been recently brought back to the mind of the public by the revival of his satirical Beggar's Opera, the ancestor of the modern comic opera. Gay published a collection of fables in verse in 1727, "prepared for the edification of the young Duke of Cumberland." A second group, making sixty-six in all, was published after his death. Since these fables are probably the best of their kind in English, a few of them are frequently met with in collections. "The Hare with Many Friends" has been the favorite, and rightly so, as it has something of the humor and point that belong to the real fable. Perhaps the fact that it has a personal application enabled Gay to write with more vigor and sincerity than elsewhere.

ЗАЯЦ СО МНОГИМИ ДРУЗЬЯМИ

JOHN GAY

Friendship, like love, is but a name,

Unless to one you stint the flame.

The child whom many fathers share,

Hath seldom known a father's care.

'Tis thus in friendship; who depend

On many rarely find a friend.

A Hare, who, in a civil way,

Complied with everything, like Gay,

Was known by all the bestial train

Who haunt the wood, or graze the plain.

Her care was, never to offend,

And every creature was her friend.

As forth she went at early dawn,

To taste the dew-besprinkled lawn,

Behind she hears the hunter's cries,

And from the deep-mouthed thunder flies.

She starts, she stops, she pants for breath;

She hears the near advance of death;

She doubles, to mislead the hound,

And measures back her mazy round:

Till, fainting in the public way,

Half dead with fear she gasping lay.

What transport in her bosom grew,

When first the Horse appeared in view!

"Let me," says she, "your back ascend,

And owe my safety to a friend.

You know my feet betray my flight;

To friendship every burden's light."

The Horse replied: "Poor honest Puss,

It grieves my heart to see thee thus;

Be comforted; relief is near,

For all your friends are in the rear."

She next the stately Bull implored;

And thus replied the mighty lord,

"Since every beast alive can tell

That I sincerely wish you well,

I may, without offence, pretend,

To take the freedom of a friend;

Love calls me hence; a favorite cow

Expects me near yon barley-mow;

And when a lady's in the case,

You know, all other things give place.

To leave you thus might seem unkind;

But see, the Goat is just behind."

The Goat remarked her pulse was high,

Her languid head, her heavy eye;

"My back," says he, "may do you harm;

The Sheep's at hand, and wool is warm."

The Sheep was feeble, and complained

His sides a load of wool sustained:

Said he was slow, confessed his fears,

For hounds eat sheep as well as hares.

She now the trotting Calf addressed,

To save from death a friend distressed.

"Shall I," says he, "of tender age,

In this important care, engage?

Older and abler passed you by;

How strong are those, how weak am I!

Should I presume to bear you hence,

Those friends of mine may take offence.

Excuse me, then. You know my heart.

But dearest friends, alas, must part!

How shall we all lament! Adieu!

For see, the hounds are just in view."

244

Tomas de Yriarte (1750-1791) was a Spanish poet of some note, remembered now mainly as the author of Literary Fables, the first attempt at literary fable-writing in Spanish. As the name is meant to imply, they concern themselves with the follies and weaknesses of authors. There are about eighty fables in the complete collection, and they are full of ingenuity and cleverness. One of the simplest and best of these is given here in the translation by R. Rockliffe, which first appeared in Blackwood's Magazine in 1839. It laughs at the lucky chance by which even stupidity sometimes "makes a hit" and then stupidly proceeds to pat itself on the back.

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ОСЕЛ

TOMAS YRIARTE

The fable which I now present

Occurred to me by accident;

And whether bad or excellent,

Is merely so by accident.

A stupid ass one morning went

Into a field by accident

And cropp'd his food and was content,

Until he spied by accident

A flute, which some oblivious gent

Had left behind by accident;

When, sniffing it with eager scent,

He breathed on it by accident,

And made the hollow instrument

Emit a sound by accident.

"Hurrah! hurrah!" exclaimed the brute,

"How cleverly I play the flute!"

A fool, in spite of nature's bent.

May shine for once—by accident.

245

Ivan Andreevitch Krylov (1768-1844) was a Russian author whose fame rests almost entirely upon his popular verse fables (200 in number) which have been used extensively as textbooks in Russian schools. They have "joyousness, simplicity, wit, and good humor." The following specimen is from I. H. Harrison's translation of Krylov's Original Fables. It gives a good illustration of the necessity of "teamwork."

ЛЕБЕДЬ, ЩУКА И РАК

IVAN KRYLOV

When partners with each other don't agree,

Each project must a failure be,

And out of it no profit come, but sheer vexation.

A Swan, a Pike, and Crab once took their station

In harness, and would drag a loaded cart;

But, when the moment came for them to start,

They sweat, they strain, and yet the cart stands still; what's lacking?

The load must, as it seemed, have been but light;

The Swan, though, to the clouds takes flight,

The Pike into the water pulls, the Crab keeps backing.

Now which of them was right, which wrong, concerns us not;

The cart is still upon the selfsame spot.

246

This fable from the Old Testament is one of the very oldest on record in which a story is practically applied to a human problem. The causes of political corruption apparently have not changed much in three thousand years. American citizens gather together at certain times to choose mayors and other officers to rule over them, and when they say to the fruitful olive tree, or fig tree, or vine, "Come thou and reign over us," he replies, "Should I forsake my productive factory, or mine, or profession, to be mayor?" But when they say to the bramble, "Come thou and reign over us," he replies, "Put your trust in me, and let those suffer who object to my management of public affairs." Jotham's lesson of political duty is one greatly needed in the present-day attempt to raise our standard of citizenship.

ТЕРНОВНИК СДЕЛАН КОРОЛЕМ

Judges ix: 6-16

И все люди Сихема собрались вместе, и весь дом Милло, и пошли, и сделали Авимелеха царем, у дуба, который был в Сихеме. И когда рассказали об этом Иоафаму, он пошел и встал на вершине горы Гаризим, и возвысил голос свой, и закричал, и сказал им:

«Послушайте меня, люди Сихема, чтобы Бог послушал вас. Пошли однажды деревья помазать над собою царя; и сказали маслине: «царствуй над нами». Но маслина сказала им: «неужели я оставлю свою тучность, которой чествуют Бога и людей, и пойду скитаться по деревьям?»

«И сказали деревья смоковнице: «иди ты, царствуй над нами». Но смоковница сказала им: «неужели я оставлю свою сладость и свои хорошие плоды, и пойду скитаться по деревьям?»

«Тогда сказали деревья виноградной лозе: «иди ты, царствуй над нами». И виноградная лоза сказала им: «неужели я оставлю мое вино, которое веселит Бога и людей, и пойду скитаться по деревьям?»

«Тогда сказали все деревья терновнику: «иди ты, царствуй над нами». И терновник сказал деревьям: «если вы по истине помазуете меня на царство над собою, то идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то выйдет огонь из терновника и пожрет кедры ливанские».

247

The concrete illustrations by means of which Jesus constantly taught are called parables. "Without a parable spake he not unto them." The parable differs from the fable proper in dealing with more fundamental or ideal truth. The fable moves on the plane of the prudential virtues, the parable on the plane of the higher self-forgetting virtues. Because of that difference there is in the parable "no jesting nor raillery at the weakness, the follies, or the crimes of men." All is deeply earnest, befitting its high spiritual point of view. As a rule the parables use for illustration stories of what might actually happen. Two of the most familiar of the parables follow. What true neighborliness means is the message of "The Good Samaritan."

ДОБРЫЙ САМАРЯНИН

Luke x:25-37

И вот, один законник встал и, искушая Его, сказал: «Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» Он же сказал ему: «В законе что написано? как читаешь?» Он сказал в ответ: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя». Иисус сказал ему: «Правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить». Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу: «А кто мой ближний?»

На это сказал Иисус: «Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: "позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе"».

«Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?»

Он сказал: «Оказавший ему милость».

Тогда Иисус сказал ему: «Иди, и ты поступай так же».

248

БЛУДНЫЙ СЫН

Luke xv:10-32

«Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся».

И сказал: «У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: "отче! дай мне следующую мне часть имения". И отец разделил им имение».

«По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему».

«Придя же в себя, сказал: "сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода! встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих"».

«Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: "отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим". А отец сказал рабам своим: "принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся". И начали веселиться».

«Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: "что это такое?" Он сказал ему: "брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым". Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. Но он сказал в ответ отцу: "вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка". Он же сказал ему: "сын мой! ты всегда со мною, и всё мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся"».

249

This little apologue is taken from Norwood (1867), a novel written by Henry Ward Beecher for the New York Ledger in the days when that periodical, under the direction of Robert Bonner, was the great family weekly of America. In the course of the fiction Mr. Beecher emphasizes the value of stories for children. "Story-hunger in children," he says, "is even more urgent than bread-hunger." And after the story has been told: "How charming it is to narrate fables for children. . . . Children are unconscious philosophers. They refuse to pull to pieces their enjoyments to see what they are made of. Rose knew as well as her father that leaves never talked. Yet, Rose never saw a leaf without feeling that there was life and meaning in it."

ТРЕВОЖНЫЙ ЛИСТОК

HENRY WARD BEECHER

Однажды услышали, как маленький листок вздыхает и плачет, как это часто делают листья, когда дует легкий ветерок.

И веточка спросила: «Что случилось, маленький листок?»

А листок ответил: «Ветер только что сказал мне, что однажды он сорвет меня и бросит вниз, чтобы я умер на земле!»

Веточка передала это ветке, на которой росла, а ветка — дереву. И когда дерево услышало это, оно зашумело всей своей листвой и ответило листку: «Не бойся; держись крепче, и ты не упадешь, пока сам не захочешь». И тогда листок перестал вздыхать, а продолжал покачиваться и напевать.

Каждый раз, когда дерево встряхивалось и приводило в движение все свои листья, ветки тряслись, маленькая веточка тряслась, а маленький листок весело танцевал вверх-вниз, как будто ничто не могло его сорвать.

И так он рос всё лето до самого октября. А когда наступили яркие осенние дни, маленький листок увидел, что все листья вокруг стали очень красивыми. Некоторые были желтыми, некоторые — алыми, а некоторые — в полоску обоих цветов.

Тогда он спросил дерево, что это значит. И дерево ответило: «Все эти листья готовятся улететь, и они надели эти прекрасные наряды от радости».

Тогда маленькому листку тоже захотелось улететь, и он стал очень красивым, думая об этом, и когда он стал очень ярким, он увидел, что на ветках дерева нет никакого цвета, и поэтому листок сказал: «О, ветки! почему вы свинцового цвета, а мы золотые?»

«Мы должны оставаться в нашей рабочей одежде, потому что наша жизнь еще не закончена; а ваша одежда — праздничная, потому что ваши задачи выполнены».

В этот момент налетел легкий порыв ветра, и листок, не задумываясь, отпустил ветку, и ветер подхватил его, кружил его снова и снова, вертел, как искру в воздухе, а затем он мягко опустился под край забора среди сотен других листьев, погрузился в сон и так и не проснулся, чтобы рассказать, что ему снилось!

250

Benjamin Franklin (1706-1790), more than any other American, has emphasized for us the value of proverbial sayings and the significance of the symbolic story. This account of how one may pay too much for a whistle was written in 1779 while Franklin was representing the colonies at Paris, and addressed to his friend Madame Brillon. The making of apologues seemed to be a favorite sort of game in the circle in which Franklin moved, and his plain common sense is always uppermost in whatever he produces. The lesson of the whistle is always needed; we are prone to put aside the essential thing for the temporary and showy. More than a century ago Noah Webster put this story in his school-reader, and most school-readers since have contained it. The selection is here reprinted complete. Teachers usually omit some of the opening and closing paragraphs.

СВИСТОК

BENJAMIN FRANKLIN

Я очарован вашим описанием рая и вашим планом жизни там; и я очень одобряю ваш вывод, что тем временем нам следует извлечь как можно больше блага из этого мира. На мой взгляд, мы все могли бы извлекать больше блага, чем делаем, и меньше страдать от зла, если бы старались не платить слишком дорого за свистки. Ибо мне кажется, что большинство несчастных людей, которых мы встречаем, стали таковыми из-за пренебрежения этим предостережением.

Вы спрашиваете, что я имею в виду? Вы любите истории и простите мне, если я расскажу одну о себе.

Когда я был семилетним ребенком, мои друзья в праздник наполнили мои карманы медными монетами. Я сразу же отправился в магазин, где продавали игрушки для детей; и, будучи очарован звуком свистка, который я встретил по дороге в руках другого мальчика, я добровольно предложил и отдал все свои деньги за один. Затем я пришел домой и свистел по всему дому, очень довольный своим свистком, но беспокоя всю семью. Мои братья, сестры и кузены, узнав о сделке, которую я совершил, сказали мне, что я заплатил за него в четыре раза больше, чем он стоил; напомнили мне, какие хорошие вещи я мог бы купить на остальные деньги; и так сильно смеялись над моей глупостью, что я заплакал от досады; и это размышление доставило мне больше огорчения, чем свисток — удовольствия.

Это, однако, впоследствии принесло мне пользу, так как впечатление осталось в моей памяти; поэтому часто, когда у меня возникало искушение купить какую-нибудь ненужную вещь, я говорил себе: «Не плати слишком дорого за свисток», — и сохранял свои деньги.

Повзрослев, я подумал, что встречал многих, очень многих, кто платил слишком дорого за свисток.

Когда я видел человека, слишком жаждущего придворной милости, жертвующего своим временем, своим покоем, своей свободой, своей добродетелью и, возможно, своими друзьями, чтобы достичь ее, я говорил себе: «Этот человек платит слишком дорого за свой свисток».

Когда я видел другого, любящего популярность, постоянно занимающегося политической суетой, пренебрегающего собственными делами и разоряющего их этим пренебрежением, я говорил: «Он, действительно, платит слишком дорого за свой свисток».

Если я знал скрягу, который отказывался от всякого комфорта, от всей радости делать добро другим, от всякого уважения сограждан и от радостей дружеского общения ради накопления богатства, я говорил: «Бедный человек, ты платишь слишком дорого за свой свисток».

Когда я встречал человека, живущего ради удовольствий, жертвующего всяким похвальным совершенствованием ума или своего состояния ради простых телесных ощущений и губящего свое здоровье в их погоне, я говорил: «Заблуждающийся человек, ты готовишь себе боль вместо удовольствия; ты платишь слишком дорого за свой свисток».

Если я вижу кого-то, любящего внешний блеск, или дорогую одежду, красивые дома, изысканную мебель, роскошные экипажи — всё не по средствам, из-за чего он влезает в долги и заканчивает свою карьеру в тюрьме, — «Увы! — говорю я, — он заплатил дорого, очень дорого за свой свисток».

Когда я вижу красивую, кроткую девушку, вышедшую замуж за мужа — злого грубияна, — «Как жаль, — говорю я, — что ей пришлось так дорого заплатить за свисток!»

Короче говоря, я полагаю, что большая часть человеческих страданий вызвана ложными оценками ценности вещей и тем, что люди платят слишком дорого за свои свистки.

И все же я должен быть снисходителен к этим несчастным людям, если вспомню, что при всей той мудрости, которой я хвастаюсь, в мире есть определенные вещи, столь заманчивые, например, яблоки короля Джона, которые, к счастью, нельзя купить; ибо если бы они были выставлены на аукцион, я мог бы очень легко довести себя до разорения при покупке и обнаружить, что снова заплатил слишком дорого за свисток.

251

"The Ephemera" was also addressed to Madame Brillon, the "amiable Brillante" of the final sentence. It is an allegorical story emphasizing the relative shortness of human life. Franklin's "Alas! art is long and life is short!" anticipates Longfellow's "Art is long and time is fleeting." But hundreds of writers had preceded both of them in calling attention to this at the same time commonplace and significant fact. At the end, Franklin's quiet acceptance of the rather gloomy outlook suggested by the ephemeral nature of life is noteworthy, and is characteristic of his general temper.

ПОДЕНКИ

An Emblem of Human Life

BENJAMIN FRANKLIN

Вы, возможно, помните, мой дорогой друг, что когда мы недавно провели тот счастливый день в восхитительном саду и приятном обществе Мулен-Жоли, я немного задержался на одной из наших прогулок и остался позади компании. Нам показали бесчисленные скелеты маленьких мушек, называемых поденками, чьи сменяющие друг друга поколения, как нам сказали, рождались и умирали в течение одного дня. Мне довелось увидеть живую компанию их на листе, которые, казалось, были заняты разговором. Вы знаете, что я понимаю языки всех низших животных. Мое чрезмерное усердие в их изучении — лучшее оправдание, которое я могу дать за тот незначительный прогресс, который я сделал в вашем очаровательном языке. Из любопытства я прислушался к беседе этих маленьких существ; но так как они, в своей национальной живости, говорили втроем или вчетвером одновременно, я мало что мог понять из их разговора. Однако по некоторым обрывочным фразам, которые я время от времени слышал, я понял, что они горячо спорили о достоинствах двух иностранных музыкантов, одного — «кузена», другого — «москито»; в этом споре они проводили свое время, казалось, столь же не заботясь о краткости жизни, как если бы были уверены, что проживут месяц. Счастливые люди! — подумал я; вы, безусловно, живете при мудром, справедливом и мягком правительстве, раз у вас нет общественных жалоб, на которые можно было бы сетовать, и нет иного предмета для споров, кроме совершенств и несовершенств иностранной музыки. Я отвернулся от них к старому седому насекомому, который был один на другом листе и разговаривал сам с собой. Забавляясь его монологом, я записал его в надежде, что он также позабавит ту, которой я так многим обязан за самое приятное из всех развлечений — ее восхитительную компанию и небесную гармонию.

«Это было, — сказал он, — мнение ученых философов нашей расы, которые жили и процветали задолго до моего времени, что этот огромный мир, Мулен-Жоли, сам по себе не может просуществовать более восемнадцати часов; и я думаю, что для этого мнения были основания, поскольку, судя по видимому движению великого светила, которое дает жизнь всей природе и которое в мое время явно значительно склонилось к океану на краю нашей земли, оно должно закончить свой путь, погаснуть в водах, окружающих нас, и оставить мир в холоде и тьме, что неизбежно приведет к всеобщей смерти и разрушению. Я прожил семь из этих часов, почтенный возраст, составляющий не менее четырехсот двадцати минут времени. Как же мало кто из нас живет так долго! Я видел поколения, которые рождались, процветали и умирали. Мои нынешние друзья — это дети и внуки друзей моей юности, которых теперь тоже нет! И я скоро должен последовать за ними; ибо, по ходу природы, хотя я все еще здоров, я не могу ожидать, что проживу более семи или восьми минут. Что теперь толку от всех моих трудов и усилий по сбору медвяной росы на этом листе, которой я не доживу, чтобы насладиться! Что значат политические битвы, в которых я участвовал ради блага моих соотечественников, обитателей этого куста, или мои философские изыскания на благо нашей расы в целом! Ибо в политике что могут сделать законы без морали? Наша нынешняя раса поденок за несколько минут станет развращенной, как и те, что жили на других, более старых кустах, и, следовательно, столь же несчастной. А в философии как мал наш прогресс! Увы! искусство долговечно, а жизнь коротка! Мои друзья утешают меня мыслью об имени, которое, по их словам, я оставлю после себя; и они говорят мне, что я прожил достаточно долго для природы и для славы. Но что будет значить слава для поденки, которой больше не существует? И что станет со всей историей в восемнадцатый час, когда сам мир, даже весь Мулен-Жоли, придет к своему концу и будет погребен во всеобщей гибели?»

Для меня, после всех моих страстных стремлений, не осталось теперь никаких твердых удовольствий, кроме воспоминания о долгой жизни, прожитой с благими намерениями, разумных бесед с несколькими достойными дамами-поденками и время от времени доброй улыбки и мелодии от всегда любезной Брильянты.

252

The brief allegory that follows is very generally regarded as the finest and noblest specimen of its type. It is here reprinted approximately in the form of its first appearance, now more than two hundred years ago, as more in keeping with its spirit than a modern dress would be. The world of recent times is not so much given to this kind of writing as the eighteenth century was. Like Franklin's "Ephemera," Addison's vision grows out of "profound contemplation on the vanity of human life." The key to the symbolism is found in the "threescore and ten arches" of the bridge, representing the scriptural limit of physical existence, with some broken arches for any excess of that limit. The fact that "the bridge consisted at first of a thousand arches" is a reference to the great number of years assigned to some of the patriarchs. The splendid concluding vision in which Mirzah sees the compensations for the ills of this life suggests a very different type of mind from that of the "this-worldly" closing paragraph in Franklin's apologue. "The Vision of Mirzah" is No. 159 of the Spectator (September 1, 1711).

ВИДЕНИЕ МИРЗЫ

JOSEPH ADDISON

Когда я был в Каире, я приобрел несколько восточных рукописей, которые до сих пор храню у себя. Среди прочих мне попалась одна под названием «Видения Мирзы», которую я прочел с большим удовольствием. Я намерен представить ее публике, когда у меня не будет для них другого развлечения; и я начну с первого видения, которое я перевел слово в слово следующим образом:

На пятый день луны, который, согласно обычаю моих предков, я всегда проводил в святости, после того как совершил омовение и вознес утренние молитвы, я взошел на высокие холмы Багдада, чтобы провести остаток дня в размышлениях и молитве. Находясь здесь, на вершинах гор, я погрузился в глубокое созерцание суетности человеческой жизни; и, переходя от одной мысли к другой, я сказал: «Воистину, человек — лишь тень, а жизнь — сон». Пока я так размышлял, я бросил взгляд на вершину скалы, которая была недалеко от меня, где обнаружил человека в одежде пастуха с музыкальным инструментом в руках. Когда я посмотрел на него, он поднес его к губам и начал играть. Звук был необычайно сладким и складывался в разнообразные мелодии, которые были невыразимо мелодичны и совершенно не похожи на всё, что я когда-либо слышал. Они напомнили мне те небесные напевы, которые играют для душ умерших праведников по их прибытии в рай, чтобы изгладить впечатления от их последних мук и подготовить их к наслаждениям этого счастливого места. Мое сердце растаяло в тайном восторге.

Мне часто говорили, что скала передо мной — обитель гения; и что многих развлекали музыкой те, кто проходил мимо нее, но я никогда не слышал, чтобы музыкант до этого показывался на глаза. Когда он возвысил мои мысли теми чарующими мелодиями, которые играл, чтобы я мог вкусить удовольствие от беседы с ним, и я посмотрел на него, словно изумленный, он поманил меня и взмахом руки указал подойти к месту, где он сидел. Я приблизился с тем почтением, которое подобает высшему существу: и так как мое сердце было полностью покорено пленительными звуками, которые я слышал, я пал к его ногам и заплакал. Гений улыбнулся мне с выражением сострадания и приветливости, которое сделало его близким моему воображению и сразу развеяло все страхи и опасения, с которыми я приближался к нему. Он поднял меня с земли и, взяв за руку, сказал: «Мирза, я слышал тебя в твоих монологах: следуй за мной».

Затем он повел меня на самую высокую вершину скалы и поставил на ее вершину. «Обрати взор на восток, — сказал он, — и скажи мне, что ты видишь». «Я вижу, — сказал я, — огромную долину и чудовищный поток воды, катящийся через нее». «Долина, которую ты видишь, — сказал он, — это долина страданий, а поток воды, который ты видишь, — часть великого потока вечности». «В чем причина, — сказал я, — что поток, который я вижу, поднимается из густого тумана на одном конце и снова теряется в густом тумане на другом?» «То, что ты видишь, — говорит он, — это та часть вечности, которая называется временем, измеренная солнцем и простирающаяся от начала мира до его завершения. Исследуй теперь, — сказал он, — это море, которое так ограничено тьмой с обоих концов, и скажи мне, что ты обнаруживаешь в нем». «Я вижу мост, — сказал я, — стоящий посреди потока». «Мост, который ты видишь, — сказал он, — это человеческая жизнь; рассмотри его внимательно». При более неспешном осмотре я обнаружил, что он состоит из семидесяти целых арок, с несколькими разрушенными арками, которые, в дополнение к тем, что были целы, составляли число около ста. Пока я считал арки, гений сказал мне, что мост сначала состоял из тысячи арок; но что великий потоп смыл остальные и оставил мост в том разрушенном состоянии, в котором я его теперь видел. «Но скажи мне далее, — сказал он, — что ты обнаруживаешь на нем». «Я вижу множество людей, проходящих по нему, — сказал я, — и черное облако, висящее на каждом его конце». Когда я посмотрел внимательнее, я увидел, как несколько пассажиров падают через мост в великий поток, который тек под ним; и при дальнейшем рассмотрении заметил, что в мосту скрыто бесчисленное множество люков, на которые пассажиры, едва наступив, проваливались сквозь них в поток и немедленно исчезали. Эти скрытые ловушки были расставлены очень густо у входа на мост, так что толпы людей, едва прорвавшись сквозь облако, падали в них. К середине они становились реже, но множились и лежали ближе друг к другу к концу целых арок.

Были, конечно, некоторые люди, но число их было очень мало, которые продолжали своего рода ковыляющий марш по разрушенным аркам, но падали один за другим, будучи совершенно утомленными и изнуренными такой долгой прогулкой.

Я провел некоторое время в созерцании этого удивительного сооружения и огромного разнообразия объектов, которые оно представляло. Мое сердце наполнилось глубокой меланхолией, когда я видел, как многие неожиданно падают посреди веселья и радости, хватаясь за всё, что было рядом, чтобы спастись. Некоторые смотрели вверх, к небесам, в задумчивой позе и посреди размышлений спотыкались и падали из виду. Множество людей были очень заняты погоней за безделушками, которые сверкали в их глазах и танцевали перед ними, но часто, когда они думали, что находятся в пределах досягаемости, их ноги подводили их, и они тонули. В этом смешении объектов я заметил некоторых с ятаганами в руках, которые бегали взад и вперед по мосту, сталкивая людей в люки, которые, казалось, не лежали на их пути и которых они могли бы избежать, если бы их не заставляли на них наступать.

Гений, видя, что я предаюсь этому меланхолическому зрелищу, сказал мне, что я достаточно долго останавливался на нем: «Отведи глаза от моста, — сказал он, — и скажи мне, видишь ли ты что-нибудь, чего не понимаешь». Взглянув вверх, я спросил: «Что означают те огромные стаи птиц, которые постоянно кружат над мостом и время от времени опускаются на него?» «Я вижу стервятников, гарпий, воронов, бакланов, а среди многих других пернатых существ — несколько маленьких крылатых мальчиков, которые садятся в большом количестве на средние арки». «Это, — сказал гений, — зависть, алчность, суеверие, отчаяние, любовь и подобные заботы и страсти, которые заражают человеческую жизнь».

Я глубоко вздохнул; «Увы, — сказал я, — человек был создан напрасно! Как он предан страданиям и смертности! замучен в жизни и поглощен смертью!» Гений, тронутый состраданием ко мне, велел мне оставить столь неприятное зрелище. «Не смотри больше, — сказал он, — на человека на первой стадии его существования, в его начале пути к вечности; но обрати свой взор на тот густой туман, в который поток несет поколения смертных, падающих в него». Я направил свой взгляд, как было велено, и (укрепил ли его добрый гений какой-либо сверхъестественной силой или рассеял часть тумана, который был слишком густ для глаза, чтобы проникнуть сквозь него) я увидел, как долина открывается в дальнем конце и переходит в необъятный океан, через середину которого проходила огромная адамантовая скала, разделяющая его на две равные части. Облака всё еще покоились на одной половине, так что я ничего не мог в ней разглядеть; но другая показалась мне огромным океаном, усеянным бесчисленными островами, покрытыми фруктами и цветами и переплетенными тысячами маленьких сияющих морей, которые бежали между ними. Я мог видеть людей, одетых в великолепные одежды, с гирляндами на головах, проходящих среди деревьев, лежащих у краев фонтанов или отдыхающих на клумбах с цветами; и мог слышать смешанную гармонию поющих птиц, падающих вод, человеческих голосов и музыкальных инструментов. Радость росла во мне при открытии столь восхитительной сцены. Я пожелал иметь крылья орла, чтобы улететь в те счастливые места; но гений сказал мне, что нет пути к ним, кроме как через врата смерти, которые я видел открывающимися каждое мгновение на мосту. «Острова, — сказал он, — которые лежат столь свежими и зелеными перед тобой и которыми вся поверхность океана кажется усеянной, насколько ты можешь видеть, более многочисленны, чем пески морского берега; за теми, что ты здесь обнаруживаешь, есть мириады островов, простирающихся дальше, чем могут достичь твои глаза или даже твое воображение. Это обители праведников после смерти, которые, в зависимости от степени и вида добродетели, в которой они преуспели, распределены по этим островам, изобилующим удовольствиями различных видов и степеней, подходящими для вкусов и совершенств тех, кто поселился в них; каждый остров — это рай, приспособленный для своих обитателей. Разве это не обители, о Мирза, за которые стоит бороться? Кажется ли жизнь несчастной, если она дает возможность заработать такую награду? Стоит ли бояться смерти, которая перенесет тебя к столь счастливому существованию? Не думай, что человек был создан напрасно, если для него уготована такая вечность». Я с невыразимым удовольствием смотрел на эти счастливые острова. Наконец, сказал я: «Покажи мне теперь, умоляю тебя, тайны, которые скрыты под теми темными облаками, что покрывают океан с другой стороны адамантовой скалы». Гений не ответил мне, я обернулся, чтобы обратиться к нему во второй раз, но обнаружил, что он покинул меня. Затем я снова повернулся к видению, которое так долго созерцал, но вместо катящегося потока, арочного моста и счастливых островов я не увидел ничего, кроме длинной пустой долины Багдада, с волами, овцами и верблюдами, пасущимися на ее склонах.

253

"The Discontented Pendulum" was one of seventy-nine brief prose selections by Jane Taylor (1783-1824) which appeared first in a paper for young people and were, after the author's death, gathered together and published as Contributions of Q. Q. (1826). This one selection only from that volume still lives, is reprinted often in school-readers, and by virtue of its cleverness and point deserves its happy fate. The author attached to it a "Moral" almost as long as the story itself, and that has long since fallen by the wayside. Perhaps that is because the story is too clear to need the "Moral." Here are a few sentences from it: "The present is all we have to manage: the past is irrecoverable; the future is uncertain; nor is it fair to burden one moment with the weight of the next. Sufficient unto the moment is the trouble thereof. . . . One moment comes laden with its own little burden, then flies, and is succeeded by another no heavier than the last; if one could be sustained, so can another, and another. . . . Let any one resolve to do right now, leaving then to do as it can, and if he were to live to the age of Methuselah, he would never err. . . . Let us then, 'whatever our hands find to do, do it with all our might, recollecting that now is the proper and the accepted time.'"

НЕДОВОЛЬНЫЙ МАЯТНИК

JANE TAYLOR

Старые часы, которые пятьдесят лет простояли на кухне фермера, не давая владельцу повода для жалоб, однажды ранним летним утром, еще до того, как семья проснулась, внезапно остановились.

После этого циферблат (если мы можем верить этой басне) изменился в лице от тревоги: стрелки предприняли безуспешную попытку продолжить свой ход; колеса оставались неподвижными от удивления; гири висели безмолвно; каждый механизм был готов возложить вину на других. Наконец, циферблат начал официальное расследование причины застоя; когда стрелки, колеса и гири в один голос заявили о своей невиновности. Но тут внизу послышалось слабое тиканье маятника, который проговорил:

«Признаю себя единственной причиной нынешней остановки; и готов, для всеобщего удовлетворения, изложить свои доводы. Правда в том, что я устал тикать». Услышав это, старые часы пришли в такую ярость, что были на грани того, чтобы пробить.

«Ленивая проволока!» — воскликнул циферблат, поднимая свои стрелки.

«Очень хорошо!» — ответил маятник, — «вам, госпожа Циферблат, очень легко, ведь вы всегда, как все знают, ставили себя выше меня — вам очень легко, говорю я, обвинять других людей в лени! Вам, у которой не было ничего другого делать всю жизнь, кроме как смотреть людям в лицо и развлекаться, наблюдая за всем, что происходит на кухне! Подумайте, умоляю вас, как бы вам понравилось быть запертой на всю жизнь в этом темном шкафу и качаться взад-вперед, год за годом, как я».

«Что касается этого, — сказал циферблат, — разве в вашем доме нет окна специально для того, чтобы вы могли смотреть сквозь него?»

«Несмотря на это, — возобновил маятник, — здесь очень темно; и хотя есть окно, я не смею остановиться даже на мгновение, чтобы выглянуть. К тому же, я действительно устал от своего образа жизни; и если хотите, я расскажу вам, как я проникся отвращением к своей работе. Сегодня утром мне довелось подсчитывать, сколько раз мне придется тикать в течение только следующих двадцати четырех часов: возможно, кто-то из вас, там наверху, может назвать мне точную сумму».

Минутная стрелка, будучи быстрой в расчетах, мгновенно ответила: «Восемьдесят шесть тысяч четыреста раз».

«Именно так, — ответил маятник: — ну, я взываю ко всем вам, разве одна мысль об этом не была достаточной, чтобы утомить кого угодно? А когда я начал умножать удары одного дня на месяцы и годы, действительно, неудивительно, что я почувствовал разочарование от этой перспективы; поэтому после долгих размышлений и колебаний я подумал про себя — я остановлюсь».

Циферблат едва мог сохранять невозмутимость во время этой тирады; но, вернув себе серьезность, ответил так:

«Дорогой мистер Маятник, я действительно поражена, что такая полезная, трудолюбивая особа, как вы, поддалась этому внезапному внушению. Это правда, вы проделали большую работу за свое время. Так делали и все мы, и будем делать; и хотя это может утомлять нас при мысли об этом, вопрос в том, утомит ли нас само действие: не окажете ли вы мне любезность, сделав около полудюжины ударов, чтобы проиллюстрировать мой аргумент?»

Маятник подчинился и тикнул шесть раз в своем обычном темпе. «Теперь, — возобновил циферблат, — позвольте поинтересоваться, было ли это усилие хоть сколько-нибудь утомительным или неприятным для вас?»

«Ничуть, — ответил маятник, — я жалуюсь не на шесть ударов, и не на шестьдесят, а на миллионы».

«Очень хорошо, — ответил циферблат, — но помните, что хотя вы можете думать о миллионе ударов в одно мгновение, от вас требуется выполнить только один; и что как бы часто вам ни приходилось качаться в будущем, вам всегда будет дано мгновение, чтобы качнуться».

«Это соображение смущает меня, признаюсь», — сказал маятник.

«Тогда я надеюсь, — возобновил циферблат, — что мы все немедленно вернемся к своим обязанностям; ибо служанки будут лежать в постели до полудня, если мы будем так бездельничать».

После этого гири, которых никогда не обвиняли в легкомысленном поведении, использовали всё свое влияние, побуждая его продолжать; когда, как по общему согласию, колеса начали вращаться, стрелки начали двигаться, маятник начал качаться и, к своей чести, тикал так же громко, как всегда; в то время как луч восходящего солнца, пробившийся сквозь отверстие в кухонной ставне, ярко осветил циферблат, и он засиял, как будто ничего не случилось.

Когда фермер спустился к завтраку в то утро, взглянув на часы, он заявил, что его часы ушли вперед на полчаса за ночь.

254

Count Leo Tolstoy (1828-1910) was a Russian novelist, poet, and social reformer; author, among other important works, of War and Peace and Anna Karenina. He wrote many short stories and sketches, a number of which are markedly symbolic in character. The one that follows is a good illustration of a type of such tales pleasing to modern minds. We no longer produce the formal fable or allegory. In Tolstoy's story are two historical characters of so pronounced individuality that their names always suggest definite ideas—Croesus, riches and worldly greatness; Solon, wisdom and worldly poverty and lowliness. These ideas are brought into conflict, and the outcome allows us to see which is the basic one in Tolstoy's theory of life. Who is the happy warrior? One would merely have to quote some words from the story to have an answer. And if the reader feels the force of the answer, as Tolstoy evidently hoped he would, it means a new or at least a more distinctly held ideal of living.

КРЕЗ И СОЛОН

LEO TOLSTOY

В старые времена — задолго до пришествия Христа — правил определенной страной великий царь по имени Крез. У него было много золота и серебра, и много драгоценных камней, а также бесчисленное множество солдат и рабов. Действительно, он думал, что во всем мире не может быть человека счастливее его самого.

Но однажды в страну, которой правил Крез, довелось приехать греческому философу по имени Солон. Солон был широко известен как мудрый и справедливый человек; и, поскольку слава о нем дошла и до Креза, царь приказал привести его к себе.

Сидя на троне и облаченный в свои самые великолепные одежды, Крез спросил Солона: «Видел ли ты когда-нибудь что-либо более великолепное, чем это?»

«Конечно, видел, — ответил Солон. — Павлины, петухи и фазаны сверкают цветами столь разнообразными и столь яркими, что никакое искусство не может сравниться с ними».

Крез молчал, думая про себя: «Раз этого недостаточно, я должен показать ему что-то еще, чтобы удивить его».

Поэтому он выставил все свои богатства перед глазами Солона, а также похвастался количеством врагов, которых он убил, и количеством территорий, которые он завоевал. Затем он сказал философу:

«Ты долго жил на свете и посетил много стран. Скажи мне, кого ты считаешь самым счастливым человеком из живущих?»

«Самым счастливым человеком из живущих я считаю одного бедняка, который живет в Афинах», — ответил Солон.

Царь был удивлен этим ответом, ибо он был уверен, что Солон назовет его самого; однако, несмотря на это, философ назвал совершенно безвестного человека!

«Почему ты так говоришь?» — спросил Крез.

«Потому, — ответил Солон, — что человек, о котором я говорю, всю жизнь тяжело работал, довольствовался малым, вырастил прекрасных детей, достойно служил своему городу и добился благородной репутации».

Когда Крез услышал это, он воскликнул:

«И ты ни во что не ставишь мое счастье и считаешь, что я не достоин сравнения с человеком, о котором ты говоришь?»

На это Солон ответил:

«Часто случается, что бедняк счастливее богача. Не называй человека счастливым, пока он не умер».