«Chambers's Journal: Популярная литература, наука и искусство (№ 50, 1884)»

CHAMBERS’S JOURNAL. ПОПУЛЯРНАЯ ЛИТЕРАТУРА, НАУКА И ИСКУССТВО.

CONTENTS

ЛЕДНИКОВЫЙ САД. ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЫ. ВОСПОМИНАНИЯ АНГЛО-ИНДИЙСКОГО КАПЕЛЛАНА. НАСЛЕДИЕ ПОЛКОВНИКА РЕДГРЕЙВА. ОБРАЗЕЦ МАРСАЛЫ. О ФЛОРИДЕ. МЫШЬЯК В ДОМАШНИХ ТКАНЯХ. ПАРОВАЯ СТИРКА. ПРОЩАЛЬНЫЕ СЛОВА.

№ 50. — Том I.

Цена 1½ пенса.

СУББОТА, 13 ДЕКАБРЯ 1884 ГОДА.

ЛЕДНИКОВЫЙ САД.

Ледниковый сад расположен далеко на крутом склоне холма у озера Четырех Кантонов. Рядом с живописным городом Люцерн небольшая тропинка ведет мимо песчаниковой скалы, в которой высечен знаменитый памятник работы Торвальдсена, к маленькому огороженному участку, затененному деревьями, где недавно были обнаружены следы самых отдаленных дней юности нашей старой матери-земли. Скрытые среди переплетенных папоротников и ярко-зеленой травы, мы видим огромные поверхности коренной породы, некоторые из которых изборождены параллельными линиями, другие — причудливыми окаменелостями морских обитателей; а также гигантские валуны, сглаженные и отполированные, которые совсем не похожи на окружающие скалы, но являются странниками из Альп, оставленными здесь ледниками в последний великий ледниковый период. Это поистине чудесный сад с удивительной историей, и хотя мы, как ненаучные наблюдатели, не можем проследить различные фазы его развития в туманном геологическом прошлом, все же, стоя у этих серых древних камней, на которые легло смягчающее и романтическое влияние бесчисленных веков, кажется, будто перед нашими глазами разворачиваются страницы истории мира.

Доказательства существования ледников в прошлом повсюду вокруг нас: в бороздах и царапинах на скалах, в обточенных льдом камнях и, что еще более примечательно, в глубоких гладких круглых углублениях, которые, возможно, являются самыми совершенными из известных образцов уникального явления, называемого ледниковыми мельницами. Эти эрозионные образования были также найдены в Скандинавии и горах Юра; они возникают из-за быстрого вращения камня под воздействием потока талой ледниковой воды, который с течением веков вымывает в скале все более глубокие и широкие полости. Но в этом маленьком саду мы можем проследить происхождение ледниковых мельниц: от крошечной, только начавшей формироваться эрозии до огромного бассейна диаметром двадцать футов и глубиной более тридцати футов, на гладких стенах которого отчетливо видны спиральные борозды, оставленные камнем, непрерывно вращавшимся с востока на запад. Если вы поднимете ледниковый камень, лежащий на дне этой мельницы, вы увидите не только то, насколько странно круглым и отполированным он стал, но и то, что он состоит из совершенно другой породы и, должно быть, был принесен сюда великим ледником Рёйс с гранитных склонов Сен-Готарда.

Глядя на эти отполированные полости, никто бы не подумал, что они являются лишь свидетельством вихревого воздействия ледяного потока на небольшой фрагмент скалы, и все же геология учит нас, что это именно так; действительно, нет такой породы или минерала, даже кремня или агата, которые в некоторой степени не поддавались бы воздействию воды; и, подобно граниту и мрамору, большинство камней мягче и легче поддаются обработке, пока они не высохли и не затвердели под воздействием воздуха. Разве подобные эффекты воздействия потоков при эрозии скал не видны почти в каждом ущелье, через которое несется горный поток? Кажется почти невероятным, что крошечному журчащему ручейку обязана своим существованием колоссальная эрозия многих альпийских оврагов с их огромной высотой и отвесными стенами. Но наука рассказывает нам очень странные истории, даже о том, что горные потоки в наши дни понижают хребты Альп и Апеннин, поднимают равнины Ломбардии и Прованса и расширяют побережья далеко в воды Адриатического и Средиземного морей. Таким образом, легко понять, как в тот отдаленный период, когда обширный ледяной щит покрывал не только наш сад, но и всю Швейцарию от Альп до Юры, рыхлые камни, отделившиеся от морены и встретившие препятствие во льду, под воздействием стремительной воды вращались, перетирая сначала лед, а затем скалу, и за долгие века износа становились круглыми и гладкими, подобно бассейнам, в которых они вращались.

Очень редко рыхлые фрагменты скал оказывают защитное воздействие на лед; однако на более высоких ледниках встречались случаи, когда крупные камни защищали лед непосредственно под ними от дождя и солнечного излучения; так что по мере того, как ледник с течением времени тает и оседает, эти ледниковые столы остаются возвышаться на ледяных столбах, которые иногда достигают высоты десяти или двенадцати футов над общим уровнем.

В Люцерне, бродя по дорожкам этого архаичного сада, невозможно забыть, что за бесчисленные годы до того, как великие ледники стерли старую флору с лица земли, существовал период тропической жары и тропической растительности, сменивший самую раннюю эпоху в существовании нашего земного шара. Окаменелости первых стадий жизни отчетливо видны на скалах — реликты первобытного океана.

Но в истории этих скал нет ни следа человеческого интереса. Для них время остановилось, и времена года не приносили перемен, пока несколько лет назад, при раскопках грунта для фундамента нового дома, эти неожиданные реликты не были извлечены из песка, гальки и обточенных льдом валунов. Эти реликты не связаны даже с первыми преданиями народов Альп и оставались в тихом сне под ледниковыми наносами долгие века до того, как первые поселенцы возвели свои свайные постройки над синими водами озера. Действительно, были получены доказательства того, что свайные постройки были заселены поколениями людей за две тысячи, или, как утверждают некоторые авторитеты, за шесть тысяч лет до христианской эры. Среди свай из дуба, бука или ели, иногда поднимающихся в три или четыре яруса, один над другим, в скопившихся остатках животной и растительной жизни, найденных на дне озера, были обнаружены каменные топоры и другие орудия из кости или кремня — памятники народа, погибшего в период, недоступный для самых отдаленных летописей; очень древние с исторической точки зрения, хотя в геологическом масштабе они — лишь вчерашний день. Ибо что значит древность самых ранних из этих реликтов по сравнению с последними записями, ясно начертанными на гладкой поверхности скал?

В ледниковом саду мы находим не только неопределимое очарование глубокой древности, но и намек на странный контраст между настоящим и прошлым. С одной стороны — кипучая жизнь, шум, тепло на извилистых берегах спокойного озера, величественные горы, опоясанные лесными деревьями и переплетенные зелеными пастбищами и далекими снегами — все прекрасное земное предстает перед нашими глазами; с другой стороны, мы получаем проблеск далекого и таинственного прошлого, когда солнце светило над безграничным белым миром снега и льда.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЫ.

ГЛАВА XII.

Мисс Гейсфорд нашла тихий уголок в нижней части территории отеля, скрытый от окон, где было мало шансов быть потревоженной обычными посетителями. Время от времени молодожены или пара влюбленных, которые еще не были женаты, но надеялись вскоре ими стать, вторгались в ее уединение; но такие минутные прерывания скорее забавляли ее, чем мешали. «Вот еще один ходячий роман, — замечала она про себя. — Если бы только эти двое молодых людей подошли и сели рядом со мной, и рассказали мне все, сначала один, потом другой, пока я не выучила бы их историю наизусть, они оказали бы мне настоящую услугу и избавили бы от необходимости много выдумывать. Все молодожены должны быть обязаны писать свои любовные мемуары, которые впоследствии следовало бы переплетать в тома (в телячью кожу) и хранить в своего рода архиве, где мы, бедные рассказчики, могли бы получить к ним доступ, когда у нас возникнут трудности с сюжетом».

В этот укромный уголок из отеля принесли стол и стул, и здесь, в пятницу до полудня, мисс Гейсфорд была занята писательством. Но она откладывала перо чаще, чем обычно, когда была так занята, и временами предавалась коротким раздумьям.

«Я сегодня не в духе, это точно, — сказала она наконец. — Мои мысли в полном беспорядке. Я не могу выбросить Мору из головы. Она озадачивает меня и заставляет нервничать. Именно душевная, а не телесная болезнь удерживает ее в комнате. Полковник Вудрафф долго беседовал с ней в среду, а затем отвез ее обратно в отель, чего он вряд ли сделал бы, думаю я, если бы получил решительный и окончательный отказ. Здесь какая-то тайна; но Мора — женщина, которую нельзя расспрашивать. Я не сомневаюсь, что она расскажет мне все, когда сочтет себя вправе это сделать. Тем временем, это хороший урок в обуздании того любопытства, которое некоторые циничные моралисты мужского пола имели бесстыдство назвать бичом нашего пола. — Но это легкомыслие». Она обмакнула перо в чернильницу и, пробежав глазами по нескольким последним строкам, прочитала их вполголоса:

«“В следующий момент экипаж Монблазона, запряженный шестью угольно-черными скакунами и предваряемый двумя форейторами в ливреях, остановился у дворцовых ворот. Когда герцог вышел из своей кареты, женщина, молодая и красивая, хотя и в лохмотьях, пробилась сквозь толпу так, что оказалась почти достаточно близко, чтобы коснуться его. “Ради всего святого, монсеньор!” — вскричала она жалобным голосом. Роскошно одетый лакей хотел оттолкнуть ее, но властный жест руки Монблазона, украшенной перстнями, остановил его. В выражении лица женщины было что-то такое, что поразило его, словно это было лицо, виденное давным-давно во сне. Монблазон, который не привык носить деньги при себе, вытащил из кармана своего расшитого жилета бриллиант — один из горсти, которую он имел обыкновение носить при себе россыпью, чтобы раздавать по прихоти или из милосердия, — и уронил его в протянутую ладонь женщины. Затем, не дожидаясь благодарности, он зашагал вверх по дворцовой лестнице, и несколько мгновений спустя оказался в зале, освещенном мириадами ароматизированных восковых свечей, установленных в бра из полированного серебра. Монблазон, который был на голову выше всех присутствующих, огляделся вокруг с мрачной улыбкой”».

«Да, я думаю, это подойдет, — сказала мисс Пен, снова обмакнув перо в чернила. — “Мрачная улыбка” — неплохо».

Ее прервал звук шагов. Она подняла глаза, и в этот момент тень досады промелькнула на ее лице. «Я думала, что здесь я в безопасности от нее. Интересно, как она меня нашла», — сказала она про себя.

Объектом этих замечаний была не кто иная, как леди Реншоу. Совершенно случайно она обнаружила мисс Гейсфорд. Новости, рассказанные ей мистером Этериджем, взволновали ее необычайно; в отеле не было никого, с кем бы ей хотелось поговорить; поэтому, обнаружив, что невозможно оставаться в помещении, она искала облегчения на свежем воздухе. Она ждала Беллу и мистера Голайтли с минуты на минуту; тем временем она бесцельно бродила по территории и просияла при виде мисс Пенелопы. Здесь, по крайней мере, был кто-то, кого она знала — кто-то, с кем можно поговорить. Она подошла с улыбкой. «Как много у вас должно быть корреспондентов, дорогая мисс Гейсфорд, — сказала ее светлость после нескольких слов приветствия. — Вы, кажется, проводите половину своего времени за писательством». Она пристально взглянула на плотно исписанные листы рукописи мисс Пен.

«Да, я много пишу, — ответила та, начиная приводить свои листы в порядок. — Мне это довольно нравится. Между нами говоря, когда Септимус занят другими делами или наслаждается своим отпуском, я иногда пробую писать для него проповеди».

«Неужели! И неужели прихожане никогда не замечают разницы между вашими речами и его?»

«Не думаю, чтобы они хоть немного ломали над этим голову. Пока мы не используем слишком много сложных слов и заканчиваем проповедь за двадцать минут, они вполне довольны».

Леди Реншоу обладала определенным секретом, и хотя она дала слово, что не раскроет его в настоящее время, было бы слишком много ожидать от бедной человеческой натуры, что она не сделает на него намека, если представится возможность, особенно в разговоре с другой представительницей своего пола.

«Я понимаю, что сегодня вечером у нас в отеле ожидается один или два важных приезда», — заметила она с нарочитым безразличием, стряхивая немного пыли с оборок своего платья.

«Действительно. Русский принц, посол, император, путешествующий инкогнито, или кто?»

«Боже мой, нет! — никто подобного рода. Но мои уста запечатаны. Я не должна говорить больше».

«Тогда зачем вы вообще что-то сказали?» — заметила мисс Пен про себя.

«Тем не менее, когда вы узнаете, я уверена, что вы будете удивлены — очень сильно удивлены. Странные события могут произойти здесь до завтрашнего дня. Но я не смею сказать больше, так что вы не должны настаивать».

«Я и не буду», — решительно ответила мисс Пен.

«О, клянусь, вон идут мои дорогие Белла и мистер Голайтли! Я ждала их уже целый час или больше. — Вы извините меня, моя дорогая мисс Гейсфорд, я уверена».

«Разумеется», — последовал бескомпромиссный ответ.

Ее светлость улыбнулась и кивнула, а затем просеменила прочь так же легко и грациозно, как мог бы сделать юный слон.

«Ну, что может означать эта старая дура? — спросила мисс Пен сама себя. — Что в ее словах есть какой-то смысл, я не сомневаюсь. Она не подруга Моры, я уверена. Может ли то, что она сказала, иметь какое-то отношение к ней? Но я в полном неведении, и беспокоиться нет смысла. Если назревает беда, мы узнаем об этом достаточно скоро».

«Он сделал предложение — я знаю это по его манере, — воскликнула леди Реншоу своей племяннице, как только они остались одни в отеле; — так что нет смысла говорить мне, что он этого не делал».

«У меня не было намерения говорить вам ничего подобного», — ответила девушка скромно.

«Что ты сказала ему в ответ?»

«Очень мало. Вы сказали мне не говорить много. К тому же, — добавила Белла лукаво, — ему, казалось, нравилось делать большую часть разговора самому».

«Мужчины обычно так и делают в такие моменты. — Но разве молодой человек не говорил ничего о том, чтобы поговорить со мной?»

«О да, тетя».

«И очень правильно. Но тебе не нужно направлять его ко мне прямо сейчас; я дам тебе знать, когда придет подходящее время. Тем временем, я надеюсь, ты не позволишь себе запутаться настолько, что не сможешь выпутаться, если возникнет такая необходимость».

Беллу охватил внезапный приступ чихания.

«Дело мистера Арчи Ридсдейла отнюдь не является свершившимся фактом, — продолжила ее светлость; — и мы увидим, что мы увидим в течение следующих нескольких часов». Она кивнула головой с таинственным видом и попыталась выглядеть пророчески.

Вскоре Белла пожаловалась на головную боль и сбежала в свою комнату.

Кларисса была на станции по крайней мере за двадцать минут до того, как поезд, на котором должен был приехать Арчи, мог бы прибыть. Это было проявлением большой небрежности со стороны железнодорожников, учитывая, как сильно она ждала приезда своего возлюбленного, что этот самый поезд опоздал на пять минут и четырнадцать секунд. Такое грубое пренебрежение чувствами влюбленных молодых леди должно строго наказываться.

Наконец поезд медленно подошел к платформе, причем голова и половина длинного тела Арчи высовывались из окна, к раздражению всех остальных пассажиров в купе. Он вышел из поезда раньше всех, и пока тот медленно двигался вперед, прежде чем остановиться, те, кто был внутри, получили своего рода панорамный проблеск того, как очень хорошенькую девушку схватил, обнял и беззастенчиво поцеловал молодой человек, для которого в тот момент кодекс мелких социальных приличий был явно пустой фразой.

«Что насчет твоего отца?» — спросила Кларисса, как только она в некоторой мере перевела дыхание и поправила свой сбившийся наряд.

«Что насчет него?» — спросил Арчи, который присматривал за своим чемоданом.

«Конечно, он не приехал этим поездом, иначе вы бы путешествовали вместе. Но я полагаю, ты знаешь, что его ждут в “Палатине” сегодня вечером — по крайней мере, так мне сказал мистер Этеридж».

«Этеридж! Он здесь?»

«Да; разве ты не знал? Он прибыл сюда через несколько часов после того, как ты уехал в Лондон. Он привез тебе письмо от твоего отца из самого Спа».

Арчи почесал в затылке: даже герои иногда проходят через этот неблагородный процесс. «Честное слово, я не знаю, что и думать о губернаторе, — сказал он. — Он, кажется, становится все более капризным с каждым днем. Вот, согласно тому, что ты говоришь, он посылает бедного Этериджа из самого Спа в качестве курьера с письмом, которое любой другой человек доверил бы почте; затем он, по-видимому, меняет свое решение и телеграфирует мне, чтобы я встретил его в Лондоне. Я еду в Лондон и жду там, болтаясь без дела; но никакого мистера Губернатора не появляется. Затем Блетчетт получает телеграмму откуда-то — кстати, он никогда не говорил мне, откуда именно он ее получил, — в которой мне предписывается немедленно вернуться в Уиндермир, и говорится, что мой давно потерянный папа встретит там своего мальчика. Это чертовски раздражает, мягко говоря».

«Мистер Этеридж говорит, что сэр Уильям, возможно, захочет увидеть меня. О Арчи, я никогда в жизни так не пугалась!»

Он успокаивал и ласкал ее так, как, по общему мнению, молодые люди находят эффективным в таких случаях, и вскоре они подъехали к отелю.

Они сразу же направились в гостиную, единственными обитателями которой оказались леди Реншоу, Белла и мистер Голайтли. Последний пришел узнать, не пойдет ли мисс Уинтер на прогулку на лодке по озеру после обеда. Если она согласится, то есть одна конкретная лодка, которую он хотел бы заказать заранее.

Леди Реншоу сомневалась. Она была склонна думать, что Белла простудилась на озере утром. Она чихнула не один раз. Вряд ли было бы целесообразно, подумала ее светлость, чтобы мисс Уинтер снова отправлялась на воду в вечерней прохладе. К тому же облака выглядели угрожающе, а попасть в шторм на озере, как ей говорили, опасно.

Короче говоря, не желая прямо обескураживать мистера Голайтли, она стремилась в некоторой мере охладить его пыл на данный момент. Пока она не сможет судить о том, как будут развиваться события, ему нельзя позволять слишком много возможностей оставаться наедине с Беллой; возможно, в конце концов, может потребоваться и вовсе дать ему от ворот поворот.

Леди Реншоу была в разгаре своих банальностей, когда Арчи и Кларисса вошли в комнату. По дороге со станции Кларисса говорила о недомогании своей сестры, так что Арчи был готов к тому, что не застанет мадам Де Винь внизу; но, вероятно, он вряд ли рассчитывал на столь неожиданную встречу с ее светлостью. Поскольку, однако, она была там, единственной возможностью для него было выглядеть как можно приятнее.

Он поприветствовал ее с такой сердечностью, какую только мог вызвать в себе на скорую руку, а затем повернулся к мисс Уинтер, чье хорошенькое лицо он был искренне рад видеть снова. В его глазах, когда он пожимал ей руку, светился скрытый смысл. Это было так, словно он сказал: «Ты, озорная девчонка, я хотел бы испортить твою маленькую игру, просто ради забавы, но я не буду».

Он, однако, испортил ее мгновение спустя, совершенно невольно. Повернувшись к Дику, который, казалось, рассеянно смотрел в одно из окон, он сердечно хлопнул его по плечу. «Дульсимер, старина, как ты? Рад снова тебя видеть».

В следующий момент он готов был откусить себе язык.

«Дульсимер!» — взвизгнула ее светлость, чьи уши уловили это имя.

Молодые люди обернулись и уставились друг на друга в полном смятении. Дик пожал плечами и первым обрел самообладание. Настал момент взять быка за рога.

«Дульсимер!» — снова воскликнула ее светлость тоном безнадежного недоумения, который был одновременно и комичным, и жалким, когда она взглянула на ошеломленные лица вокруг себя.

«Именно так, леди Реншоу. Я Ричард Дульсимер, к вашим услугам». Он говорил так спокойно, словно упоминал какой-то факт повседневной жизни.

«Вы, тот самый Ричард Дульсимер — тот наглый самозванец — тот — тот василиск, который имел обыкновение следовать за моей племянницей в Лондоне, куда бы она ни пошла! Нет, нет, — вглядываясь в его лицо, — я не могу в это поверить. Вы забавляетесь за мой счет».

«Тем не менее, если меня не подменили в колыбели, я и есть тот самый василиск, Ричард Дульсимер. Поскольку любая дальнейшая попытка скрыться была бы бесполезна, если ваше светлость позволит, я просвещу вас в нескольких словах».

Она только смотрела на него, тяжело дыша, но в остальном не показывая ни единым знаком, что слышит то, что он говорит.

«Я имел удовольствие встречать мисс Уинтер несколько раз в Лондоне, — возобновил Дик. — Верит ли ваше светлость или нет, я влюбился в нее, безнадежно и неисправимо. Я бедный человек, и вы высмеяли мои притязания и запретили вашей племяннице когда-либо говорить со мной снова. Не в моей компетенции винить ваше светлость за то, что вы сделали то, что сочли выгодным для мисс Уинтер; но из этого отнюдь не следовало, что я должен согласиться с вашими взглядами. Я услышал, что вы и мисс Уинтер собираетесь в это место, и решил последовать за вами. Если бы я не изменил свою внешность, вы бы сразу узнали меня, и мои планы были бы сорваны. Я сбрил бороду и усы, покрасил волосы и брови, надел священнический костюм, который случайно оказался у меня для другой цели, и доверился своей удаче, чтобы избежать разоблачения. Остальное известно вашему светлости».

«Остальное — да. Вы сказали, что ваше имя Голайтли, и представились мне как сын епископа Мелминстерского, что ясно показывает, каким порочным негодяем вы должны быть».

«Ваше светлость должны простить меня, если я поправлю вас относительно фактов дела. Я сказал, что мое имя Голайтли. Так оно и есть — Ричард Голайтли Дульсимер; но я никогда не говорил и даже не намекал, что я сын епископа Голайтли. Это ваше светлость пришли к такому выводу путем какого-то процесса рассуждения, известного только вам».

«О!» — это было все, что ее светлость смогла найти сказать в тот момент.

Арчи и Кларисса тихо вышли из комнаты.

Леди Реншоу повернулась к своей племяннице. «Должна ли я предполагать, мисс Уинтер, что вы были участницей этого гнусного мошенничества? — спросила она ледяным тоном. — Должна ли я понимать, что вы все это время знали, что этот человек — мистер Дульсимер, и что вы были осведомлены об этом злом заговоре?»

Белла опустила голову.

«Ваше молчание изобличает вас. Значит, это так. Я пригрела гадюку и не знала этого. Но поймите меня, с этого момента я отрекаюсь от вас; я выгоняю вас; я покончила с вами навсегда!»

Слезы брызнули из глаз девушки. «О тетя, простите меня!» — воскликнула она, бросившись вперед и пытаясь сжать руку ее светлости.

Последняя отступила на шаг или два и отмахнулась от нее. «Не трогай меня! — сказала она. — Отныне вы и я — чужие люди. Вы предпочли пожертвовать мной ради этого самозванца. Выходите за него замуж — вы не можете сделать меньше сейчас — и станьте женой нищего на всю оставшуюся жизнь. Это ваша судьба».

Леди Реншоу повернулась, не сказав ни слова, плотнее закуталась в свои юбки и медленно вышла из комнаты.

Плачущая девушка поспешила бы за ней, если бы Дик не обнял ее и не удержал.

«Нет, — сказал он; — ты не пойдешь прямо сейчас. Она хочет заставить тебя поверить, что она — пострадавшая жертва, тогда как именно ты была жертвой все это время. Да, жертвой ее жадности, ее эгоизма и ее готовности пожертвовать тобой ради собственного социального продвижения. Какое ей было дело до того, за кого ты выйдешь замуж или будешь ли ты счастлива или несчастна, если только с твоей помощью она могла подняться на одну ступеньку выше по лестнице своих амбиций! Вот доказательство: теперь, когда она обнаружила, что ты больше не полезна ей для осуществления ее планов, она отбрасывает тебя с таким же малым сожалением, как старую перчатку. Дорогая, она не стоит твоих слез!»

Но слезы Беллы не так легко было остановить, и некоторое время она отказывалась утешаться.

ГЛАВА XIII.

Полчаса спустя, когда леди Реншоу сидела одна в своей комнате, размышляя с горечью в душе о бренности человеческих дел, ей принесли сообщение. Сэр Уильям Ридсдейл шлет свои комплименты леди Реншоу и не окажет ли она ему честь своим обществом на несколько минут в его апартаментах?

Она встала со вздохом. Ее ожидаемый триумф был лишен половины своей славы. Арчи Ридсдейл мог стать свободным человеком завтра, и это теперь не имело бы значения, насколько это касалось ее. Белла выставила себя дурой, и, несомненно, Арчи все это время был участником обмана. Эта мысль, пришедшая внезапно, взбодрила ее, как стимулятор. Каким было бы ее разочарование по сравнению с его унижением, когда он узнает то, что его отец должен был ему рассказать! Затем была эта высокомерная мадам Де Винь. Для нее тоже приближался час унижения. Размышляя об этом по пути в комнату сэра Уильяма, леди Реншоу снова воспрянула духом. Она чувствовала, что у жизни все еще есть некоторые компенсации для нее.

Слуга с важным видом проводил ее в комнату. Она огляделась; но никого не было видно, кроме полковника Вудраффа, который был ей незнаком, и мистера Этериджа. Последний встал и подошел с тонкой, слабой улыбкой.

«Мне дали понять, что я найду сэра Уильяма Ридсдейла здесь», — сказала ее светлость несколько обиженным тоном.

«Я сэр Уильям Ридсдейл, к вашим услугам», — последовал спокойный ответ улыбающегося седовласого джентльмена перед ней.

Вероятно, за всю свою жизнь леди Реншоу никогда не была так ошеломлена, как в тот момент. Она буквально задохнулась от нехватки слов, но они не шли.

«Не присядете ли вы?» — сказал баронет; и с этими словами он проводил ее к стулу, а затем придвинул другой для себя на небольшом расстоянии.

«Я отдам должное вашему светлости за то, что вы сразу оценили мотивы, которыми я руководствовался, действуя так, как я действовал. Я приехал сюда инкогнито, чтобы иметь возможность видеть и судить самому относительно определенных вопросов, которые могли бы очень существенно повлиять как на будущее моего сына, так и на мое собственное. Арчи был устранен с пути на день или два; и единственным человеком, который знал, что я не мистер Этеридж, был мой старый друг здесь, полковник Вудрафф, которому, кстати, я должен представить ваше светлость».

«Это было действительно слишком нехорошо с вашей стороны, сэр Уильям, разыгрывать нас всех таким образом», — пролепетала ее светлость, когда процесс представления полковнику был завершен. Она не забывала, что пожилые баронеты иногда становились жертвами уловок хорошеньких вдов. «Но со своей стороны, я должна признаться, что с самого начала у меня были подозрения, что вы не тот человек, за которого себя выдаете. В вас было некое je ne sais quoi, невыразимое нечто, что заставляло меня не раз говорить себе: “Любой может видеть, что этот дорогой мистер Этеридж — джентльмен по рождению и воспитанию, тот, кто привык вращаться в высших кругах. Он, должно быть, пережил невзгоды. Очевидно, в один из периодов своей жизни он занимал положение, сильно отличающееся от положения секретаря-переписчика”».

«Мадам, вы мне льстите, — ответил баронет с серьезным наклоном головы. — Как я уже имел случай заметить, проницательность вашего светлости просто феноменальна».

Вдова была несколько в сомнении относительно значения слова «проницательность»; но она приняла это как комплимент. «А теперь, дорогой сэр Уильям, когда вы пришли, увидели и судили сами, у вас не будет трудностей с тем, чтобы принять решение, как действовать».

«Мое решение уже принято, леди Реншоу».

«Ах — вот как. При болезненных обстоятельствах этого дела вы не могли колебаться относительно вывода, к которому должны прийти. Какое счастье, что мне довелось найти тот клочок бумаги именно так, как я это сделала!»

«Очень большое счастье, действительно, потому что, как я заметил сегодня утром, он мог попасть в руки кого-то гораздо менее осмотрительного, чем ваше светлость. Как оказалось, однако, хотя я и не говорил вам об этом в то время, он не сказал мне ничего, чего я не знал бы уже».

«Ничего, чего вы не знали бы уже!» — ахнула ее светлость.

«Ничего. Мадам Де Винь по своей собственной воле уже поручила своему другу, полковнику Вудраффу, рассказать мне без утайки всю историю ее крайне несчастной супружеской жизни».

«Какая же идиотка эта женщина!» — был невысказанный комментарий ее светлости; но она только уставилась в лицо баронета в полном изумлении. Овладев собой с усилием, она сказала с хитрой улыбкой: «Люди иногда ставят себе в заслугу признание того, что они больше не могут скрывать. Вы будете знать, как оценить такое заявление по его истинной стоимости. Вы говорите, что ваше решение уже принято, сэр Уильям. Я думаю, что с самого начала не могло быть сомнений в том, каким будет результат».

«Очень мало сомнений, действительно, — ответил он сухо. — Например, вот доказательство этого».

Он встал, говоря это, и перешел на противоположную сторону комнаты, где было окно в нише, которая в данный момент была частично скрыта тяжелой занавеской. Быстрым движением руки сэр Уильям отдернул занавеску и открыл изумленному взору леди Реншоу мистера Арчи Ридсдейла, сидящего с мотком шелка на поднятых руках в непосредственной близости от мисс Лорейн, которая как раз сматывала шелк в клубок. Молодые люди вскочили на ноги в смятении, когда занавеска была отдернута. Это была красивая картина. «Нет нужды беспокоиться, — сказал сэр Уильям с улыбкой; — я просто хотел сделать ее светлости приятный сюрприз». С этими словами он опустил занавеску и вернулся к своему стулу.

«Приятный сюрприз, действительно! Вы не хотите сказать, сэр Уильям...» — Ее светлость поперхнулась и замолчала.

«Я хочу сказать, леди Реншоу, что в мисс Лорейн вы видите будущую жену моего сына. Он выбрал мудро и хорошо; и что его супружеская жизнь будет счастливой, я не сомневаюсь. В принятом образе мистера Этериджа я познакомился с мисс Лорейн, так что я не чужой ее милому нраву и прекрасному характеру. Если что, она даже чуточку слишком хороша для мастера Арчи».

Леди Реншоу чувствовала, как будто земля уходит у нее из-под ног. На самом деле, в тот момент землетрясение вряд ли удивило бы ее. Поистине сэр Уильям был назван эксцентричным человеком: он был более чем эксцентричен — он был сумасшедшим! У нее оставалась в колчане только одна стрела, но она была пропитана ядом.

«Тогда бедный Арчи, когда он женится, станет шурином человека, чей муж был или является каторжником, — пробормотала она вскоре, скорее как будто скорбно беседуя сама с собой, чем обращаясь к сэру Уильяму. Ее глаза были устремлены на карниз одного из окон; и когда она покачала головой, что она сделала с видом глубокой меланхолии, она, казалось, качала ее в сторону этого полезного предмета мебели. Сэр Уильям и полковник Вудрафф обменялись взглядами. Затем баронет сказал: «Не окажете ли вы мне услугу, леди Реншоу?»

Он повел ее к противоположному концу комнаты, где все, что они могли сказать, с меньшей вероятностью могло быть подслушано молодыми людьми за занавеской. «Да, как очень справедливо замечает ваше светлость, — сказал баронет, — когда мой сын женится на мисс Лорейн, он станет шурином бывшего каторжника — ибо этот субъект жив — человека, которого я поистине считаю одним из самых больших негодяев на лице земли. Это будет большим несчастьем, я признаю, но таким, которому, при данных обстоятельствах, никак нельзя помочь».

«Это будет то, о чем мир никогда не устанет говорить».

«Бедная мадам Де Винь! Я жалею ее от всего сердца; и вы сами, как женщина, леди Реншоу, вряд ли можете не делать того же».

Леди Реншоу пожала плечами, но промолчала.

«Какое несчастье для нее, быть вовлеченной из-за отцовского эгоизма, когда она была девушкой, только что вышедшей из школы, в брак с таким злодеем! — возобновил баронет. — Но каким образом она могла помочь себе? Увы! в таком случае нет помощи для женщины. Когда — спустя годы после того, как он ограбил и бросил ее и попал в лапы закона — она получила известие о его смерти, невозможно было, чтобы она чувствовала что-либо, кроме благодарности за свое освобождение. Время шло, и у нее не было причин сомневаться в факте своего вдовства, когда внезапно, всего три дня назад, ее муж объявился — здесь! Я рассказал вам все это, леди Реншоу, чтобы вы знали правду о деле в том виде, в каком она сейчас стоит, а не были введены в заблуждение какой-либо искаженной его версией. Ах, бедная мадам Де Винь! Как она могла помочь себе?»

«Это не тот вопрос, на который я призвана отвечать — это не тот вопрос, который мир даже снизойдет задать. Факт остается фактом: она жена каторжника, и как таковую мир будет судить ее».

«Да, да; я знаю, что то, что мы называем миром, очень сурово обходится в таких делах — что невинные слишком часто смешиваются с виновными. Но в этом случае, по крайней мере, мир никогда не должен быть мудрее, чем он есть сейчас. Секрет жизни мадам Де Винь известен только трем людям — вам, кому единственный в своем роде случай дал возможность узнать часть его; полковнику Вудраффу; и мне самому. Даже ее сестра не знакома с историей ее супружеской жизни. Раз дело обстоит так, нам троим остается только хранить молчание; нам остается только решить, что ни одно слово из того, что мы знаем относительно этой крайне несчастной истории, никогда не сорвется с наших уст, и лояльно и верно выполнить это решение, и мир никогда не должен знать больше о прошлой жизни мадам Де Винь, чем он знает в настоящий момент. Что касается самого субъекта, я буду знать, как заставить его держать язык за зубами. Я уверен, что вы согласны со мной, дорогая леди Реншоу».

Мстительный блеск появился в глазах ее светлости. Пришло время ей показать свои когти. Такой момент компенсировал многое из того, что ему предшествовало.

Она издала короткий диссонирующий смешок. «Действительно, сэр Уильям, кто бы мог подумать, что в вашем составе столько скрытого романтизма? Кто бы мог мечтать о том, что вы выступите в роли защитника Красоты в беде? Конечно, если вы будете упорствовать в своих нынешних договоренностях, эта мадам Де Винь станет вашей родственницей, и, рассматривая с этой точки зрения, я вполне могу понять ваше беспокойство о том, чтобы замять подробности ее очень некрасивой истории. Семейные скандалы — это вещи, которых всегда следует избегать, не так ли, сэр Уильям?»

«Всегда, леди Реншоу — когда это осуществимо».

«Вот именно. Но поскольку мадам Де Винь, слава богу! не будет моей родственницей ни близкой, ни дальней, вы простите меня, если я вряд ли вижу необходимость в такой крайней сдержанности с моей стороны. Мир узнает, что я была в некоторой степени замешана в этом деле — почему-то он всегда узнает такие вещи — и меня будут расспрашивать со всех сторон. Что мне сказать? Какой ответ я должна дать на такие вопросы? Должна ли я сказать неправду и сказать, что ничего не знаю — что я в абсолютном неведении? Или я должна увиливать и намекать, например, что мадам Де Винь — леди высочайшей респектабельности и безупречного прошлого — человек, короче говоря, которого любая семья могла бы гордиться считать одной из своих? Вы признаете, сэр Уильям, что положение, в котором я окажусь, будет крайне неловким?»

«Крайне неловким, действительно, леди Реншоу — почти таким же, на самом деле, как если бы кто-то сказал вам: “Я проходил мимо лавки вашего дедушки на Друри-Лейн на днях. Место выглядит точно так же, как сорок лет назад. Ничего не изменилось, кроме имени над дверью”. Это могло бы быть довольно неловко для вас, не так ли?»

Внезапно леди Реншоу выглядела так, будто собиралась упасть в обморок. Румяна на ее щеках проступили в жуткой насмешке над мертвенной бледностью, которая охватила остальную часть ее лица. Ее губы судорожно дергались. Она сидела, глядя на сэра Уильяма, не в силах вымолвить ни слова.

«В большинстве семей, леди Реншоу, нет, в большинстве индивидуальных жизней, есть определенные секреты, определенные личные дела, которые касаются только нас самих и о которых мы предпочли бы бесконечно больше, чтобы мир, и, возможно, даже наши самые близкие друзья, оставались в счастливом неведении. Это не могло бы доставить удовольствия вашему светлости, например, если бы круг ваших знакомых узнал, что ваш дедушка начал жизнь как торговец тряпьем и костями в модном районе, только что названном — “Соломон Иззард” было имя, написанное над его дверью — и что ваше светлость впервые увидели свет под крышей этого неприятного заведения. Нет; конечно, это не могло бы доставить вам удовольствия. Ваш отец в то время только начинал закладывать фундамент состояния, которое он впоследствии накопил как спекулятивный строитель. Мой отец владел определенной недвижимостью в этом районе, и он нанимал вашего отца присматривать за ремонтом. Вот почему, в двух случаях, когда я был немногим больше, чем юношей, меня посылали с деловыми сообщениями на Лейн, и именно в один из этих случаев я впервые имел честь встретить ваше светлость. Вы были сущим ребенком в то время, и ваш отец имел обыкновение называть вас “Пегги”, если я не ошибаюсь. Он держал вас на руках, и вы вырывались, чтобы спуститься; но он не хотел вас отпускать. “Она хочет убежать к другим детям, — сказал он мне; — а потом она играет в сточной канаве и делает из себя такой беспорядок”. Это были его точные слова. Ваше светлость простите меня за то, что я скажу, что вы поразили меня в то время как удивительно хорошенький ребенок, хотя возможно, что ваше лицо могло бы с преимуществом быть немного чище, чем оно было».

Никогда прежде за всю свою жизнь леди Реншоу не оказывалась в таком положении, когда обстоятельства оборачивались против нее подобным образом. Жгучие слезы ярости и унижения подступили к ее глазам, но она до боли закусила губу и сдержалась. В тот момент ей казалось, что она с готовностью вонзила бы кинжал в сердце сэра Уильяма.

Она сидела, не произнося ни слова. Что, в самом деле, она могла сказать?

«Полно, полно, леди Реншоу, — возобновил сэр Уильям с улыбкой, — нет причин для уныния. Лучшее, что мы с вами можем сделать, — это составить и подписать, метафорически выражаясь, мирный договор, свидетелем которого выступит Вудрафф. Условия договора будут таковы: вы со своей стороны обещаете хранить в глубине души как священную тайну, о которой не стоит даже намекать вашим ближайшим друзьям, те сведения о семейной жизни мадам Де Винь, которые столь странным образом оказались в вашем распоряжении; я же со своей стороны даю честное слово хранить в тайне те подробности вашего раннего прошлого, о которых я только что упомянул — и которые, как и другие, о которых я мог бы рассказать, вы, я уверен, несмотря на то, что они от вас никак не зависели, вряд ли пожелали бы выставить на всеобщее обозрение. Ну что скажете, заключим сделку?»

«Как пожелаете», — угрюмо ответила она, поднимаясь со стула, и добавила с презрительным пожатием плеч: «У меня нет желания вредить мадам Де Винь».

«А у меня нет ни малейшего желания унижать леди Реншоу».

Неужели этот человек, чей язык умел так больно ранить, мог быть тем самым мягким и тихим мистером Этериджем, который, казалось, и мухи не обидит!

Ее светлость, по-видимому, заколебалась на мгновение или два, а затем произнесла: «Я увижусь с вами завтра, когда вы будете одни», — бросив при этом мстительный взгляд на бесстрастного полковника Вудраффа.

«Я буду в распоряжении вашей светлости в любое время и в любом месте, которое вам будет наиболее удобно».

Он подошел к двери, открыл ее и отвесил ей один из своих самых величественных поклонов, когда она медленно вышла, с высоко поднятой головой и глазами, устремленными прямо перед собой, хотя ярость и горькое унижение терзали ее сердце.

«Нам еще предстоит свести счеты с этим негодяем Ларошем», — тихо сказал сэр Уильям полковнику, закрыв дверь за ее светлостью.

ВОСПОМИНАНИЯ АНГЛО-ИНДИЙСКОГО КАПЕЛЛАНА.

БАНГАЛОР — АНГЛИЙСКИЙ КАНТОНМЕНТ.

Примерно в миле от старого форта и города Бангалор расположены английский кантонмент и современный туземный город. Представьте себе поле или плац длиной в полторы мили и шириной в четверть мили, обсаженное по обеим сторонам аллеями больших прекрасных деревьев, затеняющих окаймляющие его пешеходную дорожку и проезд для экипажей. Вдоль южной границы этого плаца расположены дома и лавки европейцев и евразийцев; в то время как к северу находятся ряды казарм как для европейских, так и для туземных войск, посреди которых возвышается башня церкви Святого Андрея, являющаяся, или являвшаяся, самым красивым и высоким зданием в Бангалоре. Множество прекрасных дорог тянется от этого плаца в сельскую местность, где расположены живописные жилые дома гражданских лиц и офицеров, чьи окружающие их сады круглый год находятся в вечном цвету — ибо Бангалор, хотя и находится в тропическом регионе, обладает итальянским климатом. Счастливые европейцы, расквартированные там, не изнывают от ужасной жары, под которой вынуждены страдать их незадачливые соотечественники в Мадрасе и на южных равнинах; и Рождество приходит к ним в Бангалор не увенчанное снежинками и украшенное сосульками, как к нам, а прекрасное, с розами и пестрыми цветочными гирляндами.

Было довольно необычно для моих друзей, доктора Нормана Маклауда и доктора Уотсона, отправиться в новогодний день, как я повез их в 1868 году, на великолепную выставку цветов и фруктов в садах «Лалбаг» в Бангалоре. В своей обычной жизнерадостной манере знаменитый Норман так описывает свой визит: «Европейский квартал так же отличается от Петты, как Белгравия от Ист-Энда в Лондоне. Здесь дома стоят на собственных участках, среди кустарников и цветников, совершенно свежих и цветущих. Повсюду открытые парковые пространства, широкие дороги, такие же гладкие и красивые, как самые лучшие в Англии. Проносятся экипажи, мимо проезжают верхом дамы и джентльмены. Мелькнет церковная башня или шпиль; и все это вместе с мягким воздухом заставляет почувствовать себя снова как дома; по крайней мере, на кусочке территории, который кажется вырезанным из дома и перенесенным в Индию. Есть восхитительные дороги, одна из них ведет к Лалбагу, заложенному в прошлом веке Хайдером Али. Наше чувство дома значительно усилилось от посещения выставки цветов. Играл обычный военный оркестр; толпы экипажей доставляли модные компании к входу. Там были военные офицеры и гражданские служащие всех рангов, вплоть до мистера Боуринга, главного комиссара Майсура. Самым примечательным и интересным зрелищем для меня были великолепные овощи всех видов, включая картофель, который привел бы в восторг ирландца; лук-порей и репчатый лук, достойные упоминания, подобно египетским; капуста, репа, цветная капуста, горох, бобы, с которыми Англия вряд ли могла бы сравниться; великолепные фрукты: яблоки, персики, апельсины, инжир и гранаты; выставка завершалась великолепным набором цветов, ни один из которых не порадовал меня больше, чем прекрасные розы, столь напоминающие о доме. Таковы были виды зимнего дня в Бангалоре».

Вокруг английского кантонмента, особенно с северной его стороны, расположен современный город Бангалор, насчитывающий около шестидесяти или семидесяти тысяч жителей, в основном тамилов, потомков тех туземных маркитантов и приверженцев, которые сопровождали британские войска из Мадраса и равнин Карнатаки, когда те завоевали и овладели этой землей. В Бангалоре также проживает немалое количество английских и ирландских пенсионеров, которые предпочли остаться в Индии, нежели возвращаться в эту страну; и, безусловно, при скудных средствах им там лучше в теплом и мягком климате, чем было бы здесь, с нашими долгими, унылыми, холодными и ледяными зимами. И когда эти пенсионеры трезвы и трудолюбивы, у них в Индии есть масса возможностей, позволяющих им содержать себя и свои семьи в большом комфорте и даже стать тем, что мы, шотландцы, называем «состоятельными людьми». Я мог бы привести много приятных примеров их «успеха в жизни». Я знал трех шотландских джентльменов, которые были весьма уважаемыми банковскими агентами и которые приехали в Индию в качестве артиллеристов на службе Почтенной Ост-Индской компании. Но хотя это приятный факт, что многие из наших солдат-пенсионеров преуспели и процветали в Индии, печально сообщать, что значительная их часть страдает от отсутствия трезвости и трудолюбия, и, следовательно, их дальнейшее пребывание в этой стране приносит не пользу, а вред. Я был настолько впечатлен этим, что, когда один высокопоставленный военный чиновник спросил меня, следует ли правительству больше поощрять отслуживших свой срок солдат селиться в Индии на постоянное жительство, я сразу и решительно ответил «нет»; потому что, освободившись от военной дисциплины, они слишком часто вели такой образ жизни, что роняли престиж английского имени и способствовали подрыву того спасительного уважения, которое туземцы до сих пор питали к своим белолицым правителям.

В красивой деревушке недалеко от Мадраса, называемой Пунамали, так же как и в Бангалоре, проживает очень много таких пенсионеров со своими семьями. Я имел обыкновение периодически посещать это место по служебным делам; и, конечно, поначалу мне казалось не только странным, но и гротескным видеть молодых людей, девушек и многочисленных детей с лицами черными, как сюртук священника, но при этом носящих добрые старые шотландские имена и говорящих по-английски с таким акцентом, будто они родились и выросли в диких краях Лохабера. Мой бидл, такой же чернокожий юноша, каким только можно быть, был Маккормиком и с гордостью называл себя уроженцем Инвернесс-шира. Помню, ближе к концу восстания, как я ехал с женой лунным вечером через красивую пальмовую рощу, когда внезапно наши уши уловили отдаленные звуки волынки. Ошибиться было невозможно; пусть и слабо, мы могли различить, как она плывет и стонет в тихой ночи, исполняя «Плач МакКлаймонта». Постепенно музыка становилась громче, пока мы не смогли обнаружить, откуда она исходит. Я вышел из экипажа перед просветом в деревьях и, пробираясь по узкой тропинке, наконец вышел к небольшому бунгало, где человек расхаживал взад-вперед по веранде, играя на настоящей шотландской волынке. Его одежда была белой, но лицо — совершенно черным. Он был удивлен моим появлением, как и я его; и мое удивление не уменьшилось, когда в ответ на вопрос о его имени он ответил мне с приятным акцентом Аргайлшира: «Меня зовут Колл МакГрегор, сэр; мой отец был волынщиком в сорок втором полку горцев, и я полагаю, он был родом из места, которое называли Инверари». Бедный МакГрегор! С той ночи я хорошо его узнал. Черный, как он был, он был достойнейшим человеком; и одним из последних печальных долгов, которые я исполнил перед отъездом из Индии, было посещение его в больнице, когда он умирал, и погребение его после смерти среди спящих шотландцев на кладбище церкви Святого Андрея.

В «Иллюстрированных лондонских новостях» есть картина под названием «Рекруты», которая дает очень верное представление о составе британской армии. Бойкий вербовочный сержант уводит в плен группу молодых людей — бездумного, безрассудного приказчика, деревенского увальня, недовольного ремесленника и поникшего «молодого джентльмена», который растратил свое состояние на распутную жизнь. Картина воскрешает в моей памяти несколько примеров последнего типа. В следующих историях, как будет видно по очевидным причинам, имена, где они упоминаются, являются вымышленными.

В непосредственной близости от Бангалора есть группа деревьев, известная как «Роща мертвеца». В ней находится одинокая могила, могила молодого шотландца. В течение многих лет туземцы утверждали, что его «призрак» можно было видеть печально бродящим среди деревьев, ибо, говорили они, он не мог обрести покой, пока не истекли назначенные ему годы. Он был капралом в шотландском полку, расквартированном в Бангалоре, любимым всеми своими товарищами, но, к несчастью, ненавидимым сержантом своей роты. Наконец, доведенный до отчаяния несправедливым обращением со стороны этого сержанта, он в порыве гнева сбил его с ног. В те времена дисциплина была суровой; молодого капрала судили и приговорили к повешению в присутствии всего гарнизона. Казнь состоялась; но чувства против сержанта были настолько сильны, что его пришлось отправить из полка в Мадрас под охраной военного конвоя. Генерал-офицер, который рассказал мне эту историю, был свидетелем этой печальной сцены и переводил туземным солдатам причину казни. Тот молодой капрал был родом из Глазго и был связан родственными узами со многими уважаемыми семьями в городе.

Вот история поприятнее. Джон Хоум после многих лет службы в артиллерии Почтенной компании вышел в отставку с пенсией и поселился в Бангалоре. Он стал редактором небольшой местной газеты и в течение нескольких лет был видным членом общества. Он женился, и у него родился единственный сын. Мальчик был еще младенцем, когда отец умер, причем его смерть была ускорена невоздержанным образом жизни. Когда открыли личный письменный стол Хоума, родственники с изумлением обнаружили лист бумаги, написанный рукой покойного, в котором он сообщал свое настоящее имя — ибо Хоум было вымышленным именем, которое он взял при вербовке, — откуда он родом и где можно найти его родственников. Эти откровения были сделаны, как говорилось в бумаге, по единственной причине: возможно, в будущем они могли бы принести пользу его мальчику; и если бы не эта надежда, тайна ушла бы вместе с ним в могилу. Как ни странно, прошло не так много месяцев, как в эдинбургской газете появилось объявление, подписанное юридической фирмой, с просьбой предоставить информацию об этом самом человеке с указанием его настоящего имени. Конечно, с эдинбургскими джентльменами немедленно связались; и после того, как все доказательства были представлены и, несомненно, тщательно изучены, права вдовы и ее ребенка были признаны. Мальчика привезли домой и дали образование; и я верю, что он до сих пор является тем, кем был несколько лет назад, — владельцем «небольшого уютного поместья». Такова романтика «рядового состава» нашей армии.

НАСЛЕДСТВО ПОЛКОВНИКА РЕДГРЕЙВА.

В ЧЕТЫРЕХ ГЛАВАХ. — ГЛАВА III.

На следующий день после описанных нами событий сестры-старые девы провели военный совет. Они не были разочарованы неудачей брачных предложений мисс Фрейзер; ибо эта барышня отнюдь не была тем опекуном, которого они выбрали бы для своего брата в качестве оплота против невзгод и тревог этой бренной жизни. Путь к успеху их первоначального плана стал теперь яснее, чем когда-либо. Септимус узнал об их идеях и пожеланиях и постепенно стал более восприимчив к доводам разума. Красота и таланты красивой вдовы были полностью обсуждены. Не упустила из виду практичная Пенелопа и ее денежные качества. Вопрос о соответствии возрастов был деликатно, но твердо затронут обеими сестрами.

«Миссис Фрейзер всего на десять лет моложе тебя, Септимус, и это та разница, которая всегда должна существовать между мужем и женой. В самом деле, я не вижу возражений даже против большей диспропорции, но это минимум, необходимый для супружеского счастья. Я уверена, что миссис Фрейзер питает к тебе нежные чувства и что любое твое предложение встретит всяческую поддержку».

Септимус покинул комнату значительно смягчившимся, и сразу после того, как он это сделал, Пенелопа повернулась к сестре и сказала: «Надеюсь, Лавиния, ты одобряешь все, что я говорила дорогому Септимусу?»

«Полностью, дорогая сестра; но...» — Лавиния замолчала.

«У тебя всегда есть «но», Лавиния. Прошу, говори прямо».

«Что ж, у меня есть подозрение, что миссис Фрейзер питает скрытую симпатию к мистеру Локвуду».

«Боже милостивый, Лавиния! Ты, конечно, придумываешь самые невероятные идеи».

«Я ни на мгновение не говорю, что это чувство взаимно», — ответила Лавиния.

«Да ведь Фрэнк Локвуд годится ей в сыновья!» — возмущенно воскликнула Пенелопа.

«Вряд ли, Пенелопа, если только миссис Фрейзер не была готова к замужеству в шесть лет, — продолжала Лавиния. — К тому же я не могу отделаться от мысли, что Фрэнк влюблен в Бланш».

Пенелопа сделала жест согласия. «Это весьма вероятно и объяснило бы ее отказ Септимусу».

В конце концов, сестры пришли к взаимному согласию, что было бы разумно подготовить миссис Фрейзер к возможному предложению их брата.

Мы надеемся, что читатель не станет презрительно вешать на сестер-старых дев ярлык «свахи»; ибо, несомненно, сватовство — это подходящая задача для ангелов, если верно то, что нам часто говорят, будто браки совершаются на небесах.

В этот момент в гостиную, где сидели сестры, случайно вошла вдова. На ее лице все еще были заметны следы разочарования, которое она недавно испытала.

«Мы не видели вас все утро, миссис Фрейзер».

«Я проснулась с легкой головной болью и искала уединения в лощине, имея своим единственным спутником книгу», — ответила вдова.

«Надеюсь, вам лучше?» — спросила Лавиния.

«Да, спасибо. Я никогда не наслаждаюсь Теннисоном так сильно, как в окружении шелестящей листвы, когда мои уши наполнены звуком падающей воды».

«Как очаровательно — сохранить в себе такую сентиментальность до сих пор», — сказала Пенелопа подчеркнутым тоном.

Это замечание может показаться не слишком удачным для того, чтобы привести вдову в хорошее расположение духа. Но мисс Редгрейв произнесла его намеренно. Чем больше миссис Фрейзер проникалась мыслью о своих собственных преклонных годах и увядающем очаровании, тем вероятнее было, что она прислушается к ухаживаниям выглядящего пожилым Септимуса.

На мгновение вдова покраснела, словно от гнева. «Это не совсем комплиментарное замечание, моя дорогая мисс Редгрейв. — Ну, не извиняйтесь, ибо я ничуть не обиделась. Как я могу обидеться, когда у меня есть дочь, не только готовая к замужеству, но и фактически помолвленная!»

Сестры одновременно отложили свое рукоделие и, глядя с изумлением на говорящую, сидели такие же безмолвные, как сестры-близнецы, высеченные из камня в песчаной египетской пустыне.

«Да; мистер Локвуд просил моего согласия на его брак с Бланш, и я милостиво дала его. Ох-хо-хо! Это будет большим испытанием для меня, когда придет час расставания».

«Поздравляю вас от всей души, моя дорогая миссис Фрейзер, — воскликнула Пенелопа. — Мы знаем Фрэнка с детства. Он — все, чем должен быть мужчина: умен, образован, с хорошими перспективами и высокими моральными принципами».

Вдова вздохнула. «Я буду очень одинока. У меня нет любящей сестры, как у вас; и когда женщина однажды познала счастье семейной жизни, комфорт и защиту любящего мужа, жизнь становится поистине пустой, когда она остается совершенно одна».

Подобно второму Веллингтону, Пенелопа увидела свои шансы на успешную атаку. В любви и на войне случай — это все. Она нежно положила свои тонкие пальцы на пухлую руку вдовы и тихо прошептала: «Почему вы должны быть совершенно одиноки, дорогая подруга?»

Миссис Фрейзер в ответ одарила говорящую вопросительным взглядом.

«Мы знаем одного, кто был бы только счастлив стать вашим спутником жизни, — продолжала Пенелопа. — Подходящего возраста, любезный и богатый».

Лицо вдовы залилось легким румянцем, когда она сказала: «Где же я найду это земное сокровище?»

«В этом доме, миссис Фрейзер. Наш любимый брат, Септимус».

Миссис Фрейзер стоило больших усилий не скривиться, когда она мысленно сравнила беловолосого «брата» с его бессмысленным выражением лица и черноволосого Фрэнка Локвуда с его ярким, умным взглядом и очаровательной улыбкой. Но теперь было столь же вероятно, что она выйдет замуж за китайского императора, как и за поверенного семьи Редгрейв; поэтому она тихо пробормотала: «У меня не было никаких подозрений на этот счет».

Вдова быстро оценила все сопутствующие обстоятельства дела. Сам фон Мольтке позавидовал бы ее всестороннему взгляду на плюсы и минусы важного стечения обстоятельств. Септимус был из хорошей семьи, подходящего возраста, обладал достаточными средствами и, что немаловажно в глазах вдовы, был не слишком умен; а значит, по всей вероятности, легко управляем — это незаменимое условие для мужа. Мы не уверены, что миссис Фрейзер была права в своем выводе по этому пункту, ибо глупые люди часто бывают упрямы, ошибочно полагая, что тем самым проявляют твердость.