«Chambers's Edinburgh Journal, № 445»

CHAMBERS' EDINBURGH JOURNAL

CONTENTS

ЭКОНОМИЯ В РАСПРЕДЕЛЕНИИ. ВЕНДЕТТА. КАРТА КОРАБЛЕКРУШЕНИЙ И СПАСАТЕЛЬНЫЕ ШЛЮПКИ. САЛОНЫ ПАРИЖА. СТАРЫЕ ЗАМКИ И ОСОБНЯКИ ШОТЛАНДИИ. АМЕРИКАНСКАЯ ЧЕСТЬ. КОМНАТНЫЙ АКВАРИУМ. СВАДЕБНЫЙ ОБЕД. СБЕРЕГАТЕЛЬНЫЕ КАССЫ В РОССИИ. КАЛОРИЧЕСКИЕ СУДА. ФИАЛКИ. КИТАЙСКАЯ ПРАЧЕЧНАЯ В КАЛИФОРНИИ.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ УИЛЬЯМА И РОБЕРТА ЧЕМБЕРСОВ, РЕДАКТОРОВ «ИНФОРМАЦИИ ДЛЯ НАРОДА ЧЕМБЕРСА», «ОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО КУРСА ЧЕМБЕРСА» И ДР.

No. 445. New Series. SATURDAY, JULY 10, 1852. Price 1½d.

ЭКОНОМИЯ В РАСПРЕДЕЛЕНИИ.

Return to Table of Contents

Недавно нам довелось добираться на омнибусе из провинциального города до железнодорожной станции, откуда мы должны были вернуться в город, где постоянно проживаем. Прибыв на станцию, мы узнали, что нам придется целый час ждать поезда, идущего в город, поскольку расписание омнибуса было привязано к поезду, идущему из города, который вот-вот должен был пройти. Если бы это было единственным возможным решением в данной ситуации, нам пришлось бы безропотно смириться с потерей часа, но на деле это было не так. Мы приехали на одном из трех омнибусов, и ни в одном из них не было более двух-трех пассажиров. Почему бы одному омнибусу не приходить в это время с пассажирами, едущими из города, а другому — часом позже с пассажирами, едущими в город, тем самым при тех же затратах усилий обеспечивая больше удобств? Мы выяснили, что эти три омнибуса принадлежат разным отелям и что организовать общее удобство невозможно, так как это могло бы помешать гостиничному бизнесу. На континенте правительство распорядилось бы иначе: у нас же принцип невмешательства позволяет делам идти так, как мы описали.

В той же части страны существует система среди пекарей, которую мы описывали много лет назад на этих страницах. Есть три города, расположенные треугольником на расстоянии около десяти миль друг от друга. У одного или нескольких пекарей в каждом городе есть фургон, на котором он каждый день отправляет хлеб в два других города. Поскольку в выпечке хлеба нет никакого колдовства, жителям каждого города было бы лучше снабжаться исключительно пекарями своего города, и тогда расходы на перевозку были бы сэкономлены. Однако конкуренция в этом деле настолько остра, что каждый пекарь стремится найти сторонников в соседних городах и охотно платит за фургон, лошадь и кучера, чтобы удержать их клиентуру. Мы полагаем, что каждый фургон проезжает тридцать миль в день и что в связи с этими тремя городами еженедельно совершается не менее 2000 миль таких нерентабельных поездок.

Любой, кто искренне уважает принцип свободной промышленности, должен сожалеть, видя эти ее злоупотребления или недостатки. Но наш коммерческий мир полон таких аномалий. Причина легко прослеживается в чрезмерном количестве лиц, занятых в различных профессиях. Не так давно количество пекарей в известном нам городе, такого же размера, как один из упомянутых выше, составляло четырнадцать, в то время как все признавали, что хватило бы и четырех. В таких обстоятельствах неудивительно, что прибегают к таким уловкам, как фургон, несмотря на то, что это может лишь уменьшить совокупную прибыль, получаемую и без того бедствующей отраслью.

Мало кто из тех, кто идет по улице мимо красиво украшенных и, казалось бы, хорошо укомплектованных магазинов, имеет хоть малейшее представление о призрачности многих из этих внешних проявлений. Реальность была частично проверена инквизицией подоходного налога, которая выявила удивительное количество респектабельных на вид магазинов, не достигающих того уровня прибыли, который подводит владельца под действие налогообложения. Может быть, некоторые люди, подлежащие налогообложению, ухитряются казаться таковыми, но это не может происходить в такой степени, чтобы сильно повлиять на общий факт. При оценке налога чаще всего встречается такой результат: выручка за год — 2200 фунтов стерлингов; расчетная прибыль 15 процентов — 330 фунтов стерлингов; вычеты на аренду магазина, налоги, зарплату продавцов и безнадежные долги — 193 фунта стерлингов; оставляя в качестве чистой прибыли 137 фунтов стерлингов. Комиссарам остается только удивляться, как торговец может достойно содержать свою семью на столь малый доход, пока они не задумаются о том, что, возможно, сын приносит немного денег в качестве продавца, или дочь — в качестве приходящей гувернантки, или, возможно, пожилая родственница живет с семьей и вкладывает свой небольшой доход в общий бюджет. В конечном счете, это факт, поддающийся самому ясному доказательству: огромное количество семей лавочников поддерживают приличный вид при доходе ниже того, которым пользуются многие ремесленники — то, что в одном случае уходит на приличный вид, в другом случае тратится на существенные удобства или же расходуется не по назначению, к деградации тела и духа.

Зло в первую очередь заключается в ошибочном распределении труда. Когда двадцать человек предлагают свои услуги обществу, для которого достаточно трех, это не может быть хорошо ни для одной из сторон; тогда как, если бы лишние семнадцать применили себя в других сферах труда, необходимого для всех, для всех двадцати настали бы лучшие времена. Легкие, нетрудные и приятные занятия — это те, которые чаще всего осаждаются лишними руками. Торговля в лавке, как правило, легка, а зачастую и приятна; отсюда и чрезмерное количество людей, посвящающих себя ей. В затруднительных обстоятельствах прибегают к заметности расположения, экстравагантному оформлению и обильной рекламе как к средствам получения предпочтения. Многие, чтобы увеличить прибыль, прибегают к уловкам и обману. Расходы, понесенные таким образом сверх необходимого при распределении определенных товаров, должны быть огромными. Доставка большинства товаров в руки потребителя должна быть простым делом. Каждый член общества должен чувствовать, что его одежда будет такой же хорошей, если она поступит со склада на третьем этаже за 30 фунтов стерлингов в год, как и из броского углового магазина, который обходится в 300 фунтов стерлингов. Он почувствует, что для того, чтобы заставить его купить новую шляпу, когда она ему нужна, не обязательно, чтобы по улицам постоянно грохотал рекламный фургон. Его чай и сахар от ближайшего бакалейщика не могут быть лучше от того, что в радиусе двух миль от его дома есть еще пятьдесят бакалейщиков, сорок из которых не нужны. Тем не менее, из-за огромной конкуренции почти во всех профессиях эти огромные расходы, которые ничего не дают обществу, постоянно совершаются. Средства, использованные не по назначению, — это потерянные средства. Сообщество становится настолько беднее. И мы должны объявить лишних лавочников, тех, кто живет за счет аренды прекрасных магазинов, и тех, кто занимается рекламой сверх того, что строго необходимо для информирования общественности, обузой для промышленности страны.

Одним из прискорбных сопутствующих явлений конкуренции является то, что она порождает у отдельного торговца идею, которая ставит его в ложное положение по отношению к общим интересам. В общих интересах, чтобы все пригодные для использования вещи были в изобилии; но когда человек занимается производством какой-либо из этих вещей, он видит, что в его непосредственных интересах, чтобы они были в дефиците, потому что тогда то, что он должен продать, принесет большую цену. В общих интересах, чтобы все полезные вещи производились и распределялись как можно дешевле; но каждый отдельный производитель и дистрибьютор чувствует, что чем они дороже, тем лучше для него. Именно так торговля начинает рассматривать себя как нечто отделенное от общества; что человек также рассматривает свой особый торговый интерес как главный принцип, которому все остальное должно уступить. Действительно, можно было бы легко показать, что все, что хорошо для всего общества, должно в конечном итоге быть полезным для каждого его члена. Он либо не может заглянуть так далеко, либо чувствует себя неспособным отказаться от немедленной выгоды от того, что плохо для общества. Короче говоря, каждая отрасль торговли считает, что мир живет для нее, а не она живет для мира — ошибка настолько чудовищная, что нет причин удивляться огромным непроизводительным расходам, к которым она приводит.

Идея, неразрывно связанная с этими ложными позициями, о том, что, поскольку в определенном месте есть определенные люди, занимающиеся торговлей, они должны там быть, и что первостепенным соображением в отношении них является то, как позволить им продолжать жить этой торговлей — как если бы они были закреплены там каким-то провидением — является одной из самых извращенных и трудных для решения в политической экономии. Утверждение любого принципа, действующего в противоположном направлении, кажется множеству поверхностных мыслителей своего рода жестокостью по отношению к людям, причем суровость естественного закона, путем легкого скольжения мысли, возлагается на простого философа, который обнаруживает и объявляет о его действии. В действительности, жестокие люди — это те, кто с удовлетворением наблюдал бы, как большое количество их собратьев из года в год пребывает в нищете, которая, будучи навлеченной на них самих невежеством и отсутствием правильного духа предприимчивости, может быть изгнана или уменьшена только путем их правильного информирования и побуждения к вступлению на правильный путь.

Если бы в обществе распространились правильные знания и справедливые взгляды на эти предметы, человек постыдился бы вступать в дело, в котором уже занято достаточное количество людей, зная, что он тем самым тратит впустую свое время и состояние, и, возможно, поощряет в себе любовь к покою или какое-то другое желание, которое он не имел права удовлетворять. Он предпочел бы отправиться в какую-нибудь новую страну, где мог бы в суровой независимости вкушать плоды реального труда. Однако на самом деле требуется не то, чтобы люди покидали свою страну, а чтобы они вступали там в такие занятия, которые могут сохранить равное, а не неравное распределение труда по различным областям, в которых есть что сделать для общей пользы. Распределение должно быть менее предпочтительным отделом, а производство — более. С большим количеством производителей и меньшим количеством дистрибьюторов расточительство, которое мы пытались описать, было бы в значительной степени сэкономлено, и на земле было бы меньше несчастных людей.

Даже среди всех заблуждений, которые преобладают по этому вопросу, любопытно наблюдать, что существует сильное течение к исправлению того, что не так. Интересы индивида, которые порождают так много заблуждений, в конечном счете приносят исправление. Активный, оригинально мыслящий торговец, видя, что с обычной долей всего бизнеса своего отдела он едва может заработать на хлеб с маслом, задумывается о создании магазина-левиафана, в котором он может обслуживать весь город галантереей с относительно небольшой прибылью для себя, рассчитывая на большое и частое обращение для своего вознаграждения. Общество, со всеми своими сентиментальностями, никогда не упускает возможности взять товар, при равном качестве, по самой низкой цене, и, соответственно, дилер-левиафан процветает, в то время как почти все мелкие дилеры истребляются. Теперь это ход вещей, который порождает частичные неудобства; но его общий эффект хорош. Это снижает стоимость распределения для потребителя, и это решает многих взяться за новые и более обнадеживающие курсы, которые в противном случае могли бы цепляться за отрасль бизнеса, которая стала почти безжизненной. Демпинг обычно имеет те же результаты. Когда в торговле, в которой распределение обычно стоит 43 процента, один человек объявляет себя готовым уменьшить это на 15 или 20 процентов, его поведение склонно казаться небратским и эгоистичным остальным; но факт в том, что для товаров любого рода стоить 43 процента, в простом распределении, — это чудовищность; и тот, кто может в какой-то мере уменьшить эту стоимость, будет рассматриваться обществом как действующий в духе справедливой экономии и как заслуживающий их благодарности. Это можно рассматривать как грубую борьбу конкуренции за исправление своих собственных зол. Общество видит два эгоизма, работающих в этом случае, и оно естественно покровительствует тому, который служит его собственному интересу.

Расточительство, возникающее из-за слишком дорогостоящей системы распределения, вероятно, приведет к другим коррективам, даже более радикальным, чем демпинг или создание магазинов-левиафанов. Для большинства товаров, необходимых для повседневного использования, люди начинают обнаруживать, что достаточно простой кооперативной договоренности. Определенное количество людей соглашается объединиться, чтобы получать товары по оптовым ценам; после чего клерка, продавца и носильщика достаточно, чтобы распределить их. Таким образом, они экономят во многих профессиях до 15 процентов. Настолько далеко от того, чтобы они были в каком-то особом невыгодном положении относительно качества товаров, они скорее в большей безопасности, чем обычно, в этом отношении; и, действительно, свобода от опасности получения фальсифицированных или некачественных товаров является одной из рекомендаций системы. Она, вероятно, распространялась бы быстрее, если бы не трудности, связанные с законом о партнерстве, которые, однако, по всей вероятности, будут быстро устранены.

Мы делаем эти замечания о распределении главным образом в надежде уберечь людей от вступления на путь, на котором, не будучи по-настоящему полезными своим ближним, они мало что могут ожидать хорошего для себя. В настоящее время торговля ограничена тем, что один способный писатель дня называет «проверкой банкротством»; то есть люди идут в нее и остаются в ней, пока они могут едва поддерживать себя, не принимая во внимание, что они не процветают и не могут процветать, и что они только добавляют к массе праздности, уже обременительной для общества. Что мы желаем, это видеть людей настолько просвещенными в принципах экономики, что они будут, по крайней мере, менее склонны бросаться в области, где их помощь не требуется. Мы хотим помочь в создании общественного мнения по этому вопросу, которое, фиксируя на торговле в таких обстоятельствах клеймо замаскированной праздности, будет стремиться направить нерешительных на пути реальной активности и полезности; тем самым обеспечивая их собственное благо единственным планом, на который можно безопасно положиться — планом обеспечения блага всего общества в первую очередь.

СНОСКИ:

[1] Г-н Ф. О. Уорд.

ВЕНДЕТТА.

Return to Table of Contents

Утром мы были у побережья Сардинии, быстро двигаясь вдоль него к проливу Бонифачо. Ночь была спокойной, а утро было еще спокойнее; но никто, кто знал капризное Средиземное море, не был уверен в продолжении хорошей погоды. Однако в море разум мало думает о завтрашнем дне или даже о второй половине дня; и когда мы сидели в теплой тени тента, глядя на пурпурный горизонт на востоке или на скалистое и разнообразное побережье на западе, я чувствовал, и если лицо не предательское, все чувствовали, что даже для сухопутных жителей хорошо двигаться по водам, не покрытым рябью, кроме как от активных лопастей, под небом, сияющим светом. Моими спутниками были в основном левантийские купцы или желтолицые ост-индцы; ибо я был на борту французского пакетбота «Ле Кер», направлявшегося из Александрии, Египет, в Марсель.

Я несколько раз проходил пролив, каждый раз с обновленным удовольствием и восхищением. Трудно было бы представить себе сцену более дикую и своеобразную. Обогнув огромную скалу Таволара — по-видимому, мыс, смело уходящий в море, но на самом деле остров, — мы сразу оказываемся у входа в пролив. Горы Корсики, обычно окутанные облаками, поднимаются над горизонтом впереди, а рядом тысячи скал и островов различных размеров, кажется, загромождают проход. Узкий южный канал, всегда выбираемый днем, сложен и был бы опасен для незнакомцев; и, действительно, весь пролив считается настолько трудным, что факт того, что Нельсон, не имея предварительного опыта, провел через него свой флот, приводится даже французскими моряками как чудо.

На одном из скалистых мысов сардинского побережья я заметил руины здания, но расстояние настолько обманчиво, что я не мог сначала определить, была ли это крепость или коттедж. Я попросил у одного из офицеров его телескоп; и, все еще сомневаясь, расспросил его, когда возвращал его. Он улыбнулся и сказал: «Последние пять или шесть лет я никогда не проходил через пролив днем, не рассказав историю, связанную с этими руинами. У меня вошло в привычку делать это; и если бы вы не заговорили, я был бы вынужден, под угрозой провести беспокойную ночь, выложить свой рассказ за обедом. Вы скоро спуститесь в свою каюту; ибо посмотрите, как дым прижат тяжелой атмосферой к палубе и как он катится, словно змея, по водам! То, что вы принимаете за просто местный встречный ветер, дующий через пролив, — это мистраль, терзающий весь Лионский залив. Мы скоро будем качаться таким образом, неприятным для сухопутных жителей; и когда вы будете благополучно устроены, я приду и скоротаю немного времени, рассказав правдивую историю о корсиканской вендетте».

Пророчество было верным. Менее чем через четверть часа «Ле Кер» пробивался через последние сужения против такого сильного шторма, какой я когда-либо чувствовал. Это было похоже на стену движущегося воздуха. Берега, скалы и острова теперь были скрыты гонимым туманом; и по мере того, как море расширялось перед нами, оно покрывалось белопенными волнами. Прежде чем я спустился вниз, группа парусов впереди была указана как английский флот; и предполагалось, что он будет вынужден повторить маневр Нельсона, так как Сардиния и Корсика образуют опасный подветренный берег. Однако атмосфера быстро сгустилась; и мы вскоре потеряли из виду все объекты, кроме волн, среди которых мы качались, и призрачных берегов Корсики.

Офицер присоединился ко мне и сдержал свое обещание. Благодаря постоянной практике он приобрел некоторое мастерство в искусстве рассказывать по крайней мере эту одну историю; и я сожалею, что не помню его точных слов. Однако ниже приводится суть его рассказа: Джустиниани и Бартуччо были жителями маленького городка Санта-Маддалена, расположенного на корсиканской стороне пролива. Они оба были сыновьями уважаемых родителей и с раннего возраста были связаны узами дружбы. Когда они выросли, Джустиниани стал клерком в очень скромном торговом заведении; в то время как Бартуччо, более удачливый, получил хорошее место в таможне. Они оставались в отличных отношениях до возраста около двадцати одного года, когда произошел случай, который, сделав их соперниками, сделал их врагами.

Джустиниани имел случай посетить город Аяччо и отправился в путь в компании небольшой группы верхом на мулах. Бартуччо проводил его до вершины холма, где они расстались после нежных объятий. Путешествие было благополучно совершено; примерно через месяц Джустиниани возвращался обратно и без происшествий, как раз когда наступила ночь, достиг пустынного оврага в нескольких лигах от Санта-Маддалены. Здесь на группу обрушился ужасный шторм с ветром и дождем, из-за чего они сбились с пути и в конечном итоге рассеялись; одни искали укрытия под защитой скал, другие пробирались влево и вправо в поисках тропы или какого-нибудь гостеприимного жилища. Джустиниани блуждал более часа, пока не спустился к равнине и, привлеченный светом, наконец сумел добраться до маленького коттеджа с садом, засаженным деревьями. Молния теперь начала сверкать и показала ему белые стены коттеджа, по которым струился дождь, и промокшую листву, окружавшую его. Ведомый быстро сменяющимися вспышками, он смог найти садовую калитку, где, поскольку не было звонка, он некоторое время тщетно кричал. Свет все еще мягко светил через одно из верхних окон и, казалось, говорил об уютном интерьере и уютных обитателях. Джустиниани напряг свой голос изо всех сил, и вскоре в освещенной комнате послышалось движение — к окну подошла фигура; и после некоторой задержки дверь дома открылась, и голос спросил, кто требует входа в такой час и в такую погоду. Наш путешественник объяснил и вскоре был впущен спокойного вида пожилым джентльменом, который отвел его наверх в маленькую библиотеку, где пылал хороший дровяной огонь. Молодая девушка удивительной красоты встала, когда он вошел, и приняла его с сердечным гостеприимством. Знакомство было вскоре заведено. Джустиниани рассказал свою маленькую историю и узнал, что его хозяин — г-н Альберт Бривар, отставной медицинский офицер, который вместе со своей дочерью Мари выбрал это отдаленное место ради экономии.

По словам моего информатора, Джустиниани сразу же влюбился в прекрасную Мари до такой степени, что едва мог притронуться к предложенному ему ужину. Возможно, его воздержание проистекало из других причин — любовь на самом деле является голодной страстью на ранней стадии — ибо на следующий день молодой человек заболел лихорадкой и был неспособен продолжать свое путешествие. Г-н Бривар и его дочь любезно ухаживали за ним; и так как к вечеру ему стало хуже, они послали гонца в Маддалену. Следствием этого было то, что на следующее утро Бартуччо прибыл в состоянии большой тревоги и беспокойства; но судьба не позволила ему снова встретить своего друга с той цельной и нераздельной страстью дружбы в груди, с которой он расстался с ним месяц назад. Джустиниани спал, когда он вошел в дом, и его встретила Мари. В своем возбужденном состоянии ума он был склонен к новым впечатлениям, и полчаса разговора, кажется, не только наполнили его любовью, но и возбудили то же чувство в груди нежной девушки. Было бы более романтично, возможно, если бы Мари была нежно впечатлена бедным Джустиниани, когда он прибыл ночью, испачканный в дорожной пыли и промокший под дождем, в первом приступе лихорадки; «но женщина», — сказал проницательный рассказчик, получая стакан грога от стюарда, — «это загадка» — мнение, которое я не склонен опровергать.

Через несколько дней Джустиниани был достаточно здоров, чтобы вернуться домой, куда он прибыл в мрачном и неудовлетворенном состоянии духа. Он уже заметил, что Бартуччо, который приезжал каждый день якобы навестить его, на самом деле чувствовал себя неловко в его компании, больше не говорил с обильной фамильярностью и уходил через несколько минут, заявляя, что обязан вернуться к своим обязанностям. Однако из своей постели он мог слышать, как тот некоторое время после смеялся и разговаривал с Мари в саду; и он чувствовал, сам того не зная, все муки ревности: не то чтобы он верил, что его друг вмешается и оспорит с ним обладание драгоценностью, которую он обнаружил и на которую внутренне претендовал как на право собственности, но он был подавлен тревожным чувством будущего зла и измучен неуверенностью в своих собственных силах нравиться, что заставило его сказать адью Мари и ее отцу с холодной благодарностью — которая казалась впоследствии им, и ему, когда пришло размышление, чистой неблагодарностью.

Когда он полностью восстановил свои силы, он также в некоторой степени восстановил свое спокойствие духа. Бартуччо часто был с ним и никогда не упоминал тему Мари. Однажды поэтому, в состоянии смешанной надежды и любви, он решил нанести визит своему доброму хозяину; и отправился пешком. День был солнечный; пейзаж, хотя и суровый, был прекрасен в свете; бальзамический ветерок нежно играл на его щеке. Опьянение возвращающейся силы наполнило его уверенностью и радостью. Он встретил старого доктора, собирающего травы недалеко от своего дома, и приветствовал его так сердечно, что к холодному поклону, с которым он был встречен сначала, добавилось сердечное рукопожатие. Джустиниани немного понимал в ботанике и порадовал старика своими вопросами и замечаниями. Они медленно пошли к дому вместе. Когда они достигли его, г-н Бривар тихо заметил: «Вы найдете мою дочь в саду», и вошел с сокровищами, которые он собрал. Сердце молодого человека подпрыгнуло от радости. Теперь было время. Он бросится сразу к ногам Мари, признается в бурной страсти, которую она возбудила, и получит из ее уст свой приговор счастья, или—— Нет, он не будет рассматривать альтернативу; и с подпрыгивающим шагом и жадным взглядом он побежал по саду, под апельсиновыми и миртовыми деревьями, пока не достиг маленькой беседки на другом конце.

То, что он увидел, могло легко повергнуть его сразу в отчаяние. Мари только что услышала и одобрила любовь Бартуччо, который заключил ее, не сопротивляющуюся, в свои объятия. Их момент радости был краток, ибо в следующее мгновение Бартуччо был на земле, с коленом Джустиниани на груди, и яркий кинжал сверкнул в воздухе. «Пощади его — пощади его!» — вскричала несчастная девушка, опускаясь на колени. Принятый возлюбленный тщетно боролся в хватке своего обезумевшего соперника, который, однако, воздержался от удара. «Поклянись, Мари», — сказал он, — «памятью твоей матери, что ты не выйдешь за него замуж в течение пяти лет, и я дам ему отсрочку на столько же». Она поклялась с искренностью; и в следующее мгновение Джустиниани прорвался через живую изгородь и бросился в исступлении к Санта-Маддалене.

Когда он оправился от своего замешательства, Бартуччо, который из-за своей физической неполноценности был сведен к пассивной роли в этой сцене, попытался убедить Мари, что она дала абсурдную клятву, которую она не обязана соблюдать; но г-н Бривар, хотя он и одобрил выбор своей дочери, хорошо знал корсиканский характер и постановил, что на данный момент, по крайней мере, все разговоры о браке должны быть отложены. Тщетно Бартуччо умолял о правах принятого возлюбленного. Старик стал более упрямым и не только настаивал на том, чтобы его дочь соблюдала свое обещание, но и намекнул, что если будет предпринята какая-либо попытка противостоять его решению, он немедленно покинет страну.

Как можно легко представить, Бартуччо вернулся в город с чувствами горькой ненависти против своего бывшего друга; и вполне вероятно, что уязвленная гордость воздействовала на него так же сильно, как и разочарованная страсть. Несколько человек слышали, как он произносил клятвы мести — редко бессмысленные на этом нецивилизованном острове — и немногие были удивлены, когда на следующий день распространилась новость, что Джустиниани исчез. Общественное мнение сразу указало на Бартуччо как на убийцу. Он был арестован, и было начато тщательное расследование; но ничего, чтобы оправдать или обвинить его, не выяснилось, и после нескольких месяцев заключения он был освобожден.

Прошло пять лет. В течение первой половины этого периода Бартуччо холодно принимался как г-ном Бриваром, так и его дочерью, хотя он решительно протестовал против своей невиновности. Время, однако, работало в его пользу, и он в конце концов занял положение обрученного возлюбленного, так что никто не был удивлен, когда по истечении назначенного времени состоялась свадьба. Многие действительно удивлялись, почему, поскольку Джустиниани исчез и, вероятно, был мертв, какое-либо внимание уделялось вырванному обещанию; в то время как все предвещали хорошее союзу, которому предшествовал столь значительный пример добросовестности. Наблюдательные, действительно, заметили, что на протяжении всей церемонии Бартуччо был отсутствующим и беспокойным — время от времени тревожно оглядывая собравшуюся толпу. «Он боится увидеть призрак Джустиниани», — прошептал неосторожный прохожий. Жених уловил последнее слово и, вздрогнув, как будто получил удар, вскричал: «Где, где?» Никто не ответил; и церемония продолжалась в зловещем мраке.

На следующий день Бартуччо и его молодая жена в сопровождении г-на Бривара покинули Санта-Маддалену, не сказав, куда они направляются; и добрые люди города строили много странных догадок на этот счет. Однако через неделю или около того судно, потерпевшее крушение в проливе, дало новую пищу для разговоров; и все эти обстоятельства стали совершенно забыты, за исключением немногих. «Но эта драма еще не была увенчана никакой катастрофой», — сказал офицер, — «и все законы гармонии были бы нарушены, если бы она закончилась здесь». «Вы, значит, выдумываете?» — спросил я. «Вовсе нет», — ответил он; «но судьба — больший трагик, чем Шекспир, и готовит развязки с превосходным мастерством». Я слушал с возросшим интересом.

На следующий день после отъезда супружеской пары маленькая лодка с парусом типа «баранья нога» покинула маленькую гавань Санта-Маддалены за пару часов до заката и с сильным ветром на четверть смело вышла через пролив. Некоторые люди, которые привыкли видеть этот маневр, правда, кричали единственному человеку на борту, предупреждая его, что обещана грубая погода; но он не обратил внимания и продолжал свой путь. Если бы я писал роман, если бы, действительно, у меня было какое-то разумное пространство, я бы поддерживал возбуждение любопытства некоторое время, описал бы множество ужасных приключений, неизвестных морякам, и чудесных спасений, понятных только сухопутным жителям, и таким образом сделал бы второстепенным героем смелого мореплавателя. Но я должен довольствоваться тем, что сообщу читателю, что это был Паоло, слуга матери Джустиниани, которая жила в полном уединении с момента исчезновения сына, заявляя, что не имеет от него никаких известий. В действительности, однако, она прекрасно знала, что он удалился на Сардинию и, пробыв некоторое время во внутренних районах, обосновался в маленьком коттедже, руины которого привлекли мое внимание. Причиной его уединения, которую он впоследствии назвал, было то, что он мог сопротивляться искушению отомстить Бартуччо и, если возможно, победить свою любовь к Мари. Он больше не питал никакой надежды обладать ею сам; но он думал, что, по крайней мере, она устанет ждать истечения пяти лет и выйдет замуж за незнакомца — завершение достаточно удовлетворительное, думал он, чтобы вернуть ему душевное спокойствие. Раз в месяц, по крайней мере, он получал через посредство верного Паоло помощь и новости от своей матери; и к своему бесконечному огорчению узнал, по мере того как время шло, что его враг, некогда его друг, должен быть счастлив в конце концов. Его ярость не знала границ от этого; и несколько раз он был на грани возвращения в Санта-Маддалену, чтобы совершить акт мести, от которого он до сих пор воздерживался. Однако он решил дождаться истечения пяти лет.

Паоло благополучно прибыл в коттедж некоторое время после наступления темноты и сообщил известие как о браке, так и об отъезде семьи. В некоторой степени и он, и мать Джустиниани одобряли проекты мести, вынашиваемые последним, но думали, что честь семьи была достаточно очищена тем, что было явно бегством. Паоло был разочарован и озадачен поведением несчастного отшельника. Вместо того чтобы разразиться яростными обвинениями, он стал бледен как пепел, а затем, спрятав лицо в ладонях, громко заплакал. Его агония продолжалась более часа; после чего он поднял голову и продемонстрировал безмятежный лоб изумленному слуге. «Вернемся в Санта-Маддалену», — сказал он; и они соответственно отправились, оставив коттедж на растерзание штормам, которые вскоре превратили его в руины и, вероятно, вскоре сметут всякий след.

Джустиниани достиг дома своей матери незамеченным и провел много часов в тесном разговоре со своей обрадованной родительницей. Он, однако, не показался в городе, а отправился по следам беглецов на следующий же день. Он проследил их до Аяччо, оттуда в Марсель, в Ниццу, обратно в Марсель, в Париж, но там он потерял след. Несколько месяцев прошли таким образом; его деньги были все потрачены, и он был вынужден принять положение в конторе купца из Маре и отказаться от погони и осуществления катастрофы, которую он запланировал для своей вендетты.

Пару лет спустя Джустиниани имел случай отправиться в один из городов на севере Франции — Лилль, я полагаю. В его окрестностях, как сказал мне мой рассказчик — и на него я возлагаю всю ответственность, если покажется что-то невероятное в том, что должно последовать, — молодой человек был снова застигнут штормом и вынужден искать убежища в коттедже, который открыли ему вспышки молнии. На этот раз он был пешком и, постучав в дверь, был немедленно впущен молодой женщиной, которая, казалось, ждала в коридоре его прибытия. Она собиралась броситься в его объятия, когда внезапно отпрянула и воскликнула: «Это не он!» Взяв свечу, которую она поставила на пол, она направила ее свет на свое собственное лицо и лицо незнакомца, который оставался неподвижным, словно окаменевшим от звука ее голоса. «Мадам», — сказал он, приведенный в чувство этим действием, — «я незнакомец в этих краях, застигнутый штормом, и я прошу часового гостеприимства».

«Добро пожаловать, сэр», — ответила Мари, жена Бартуччо, ибо это была она; но она в тот момент не узнала несчастного человека, который стоял перед ней.

Они вскоре были в уютной комнате, где находился г-н Бривар, теперь несколько сломленный возрастом, и колыбель, в которой спал красивый мальчик около года от роду. Джустиниани, после обмена несколькими словами — возможно, чтобы избежать слишком пристального изучения своего лица — наклонился над колыбелью, чтобы рассмотреть черты ребенка; и подушка была впоследствии найдена влажной от слез. Непроизвольным движением он схватился за место, где обычно был кинжал, а затем сел на стул, который стоял в тусклом углу. Через несколько минут Бартуччо радостно вошел в комнату, обнял свою жену, спросил ее, не холодно ли ей, ибо она очень дрожала — вежливо заговорил с незнакомцем и начал снимать свой мокрый плащ и пальто. В этот момент высокая фигура Джустиниани поднялась, как призрак, в углу, и страсти, которые он сам считал подавленными, отразились на его изношенном лице. Бривар увидел и теперь понял, и был пригвожден к своему стулу невыразимым ужасом, в то время как Бартуччо весело попросил свои тапочки. Внезапно Мари, которая следила за каждым движением незнакомца и с яркой интуицией жены и матери поняла, какая роль принадлежит ей, бросилась к колыбели, схватила спящего ребенка и, не говоря ни слова, поместила его в объятия Джустиниани. Человек с сильными страстями выглядел изумленным, но не недовольным, и после минутного колебания опустился на колени и обнял младенца, который, проснувшись, обвил своими маленькими ручками его голову——

Оглушительный грохот наверху прервал хорошо подготовленную перорацию рассказчика; и, по правде говоря, я не был огорчен тем, что парус был сорван и одна из наших шлюпок была пробита в этот точный момент, ибо я услышал достаточно, чтобы позволить мне угадать завершение истории этой безобидной вендетты.

КАРТА КОРАБЛЕКРУШЕНИЙ И СПАСАТЕЛЬНЫЕ ШЛЮПКИ.

Return to Table of Contents

Многие из наших читателей, вероятно, знают, что принц Альберт, в своем качестве президента Общества искусств, мануфактур и торговли, предложил, чтобы лекции о результатах различных классов Великой выставки читались джентльменами, особо квалифицированными своими профессиями и занятиями. Это предложение было замечательно выполнено; но мы предлагаем в настоящее время обратить внимание только на одну из двадцати четырех лекций, о которых идет речь, — а именно, на лекцию о спасательных шлюпках капитана Вашингтона, Королевского флота; наше личное призвание в ранней жизни было таково, что позволило нам полностью понять технические детали и судить о точности взглядов и мнений, выдвинутых галантным и умным лектором.[2]

Сначала мы поговорим о карте кораблекрушений Британских островов, приложенной к лекции. Вокруг всего побережья находится огромное количество черных точек двух видов — одна простая круглая точка, а другая с линией, проведенной через нее. Все они указывают на место кораблекрушений в течение 1850 года, а последняя точка показывает, что крушение было полным. Английские побережья наиболее густо усеяны точками, но этого и следовало ожидать из-за большей доли судоходства; следующей в масштабе является Ирландия, а затем Шотландия, которая имеет сравнительно мало черных точек, причем самая плотная часть находится на западном побережье, от Эйра до Ларгса, где мы насчитываем одиннадцать, девять из которых указывают на полные крушения. В заливе Ферт-оф-Форт их всего три, одно полное. Некоторое количество точек видно среди Восточных Гебридских островов, но не так много, как можно было бы ожидать. Переходя к Англии, мы насчитываем около сорока пяти кораблекрушений только в Бристольском канале, причем подавляющее большинство из них — полные. На Гудвилл-Сэндс их четырнадцать, все полные, кроме одного. На Ганфлит-Сэндс их девять, четыре полных. Они многочисленны на побережьях Норфолка и Линкольншира, особенно у Ярмута и Уошуэя. На валлийском побережье, особенно вокруг Бомариса, Холихеда и т. д., их число очень велико. В заливе, ведущем к Ливерпулю, мы насчитываем не менее двадцати одного, из которых двенадцать — полные. На северном побережье Англии цифры ужасающие. У Хартлпула их пятнадцать, восемь из которых полные. У Сандерленда их двенадцать, все полные, кроме трех. У Ньюкасла их пятнадцать, восемь полных. Ах, этот страшный, скованный железом берег Нортумберленда! Мы тесно прижимались к нему в спокойную погоду, при попутном ветре, и виды, которые мы уловили на его берегах, заставляли нас содрогаться при мысли о том, что случится с судном в штормовую ночь, когда берег под ветром. Ниже приводится ужасающая сводка за 1850 год: — «Крушений британских и иностранных судов на побережьях и в морях Соединенного Королевства было 681. Из них 277 были полными крушениями; затонули из-за течей или столкновений — 84; сели на мель и получили повреждения, потребовавшие выгрузки груза, — 304; брошены — 16. Всего крушений и т. д. — 681; всего потеряно жизней — 784».

Определенные особые отметки на этой карте указывают места, где хранятся спасательные шлюпки. В окрестностях Ливерпуля мы насчитываем не менее семи, и ни одной лишней; но во многих частях побережья, где происходят многочисленные кораблекрушения, их нет совсем. Во всей Англии восемьдесят спасательных шлюпок; в Ирландии — восемь; в Шотландии — восемь. Весьма зловещее примечание на карте информирует нас, что «около половины шлюпок непригодны к использованию!» Подумайте о Шотландии с ее скалистым побережьем в 1500 миль: всего восемь спасательных шлюпок, и некоторые из них «совершенно непригодны!» Шлюпки в Сент-Эндрюсе, Абердине и Монтрозе спасли восемьдесят три жизни; а ракеты на восьми станциях — шестьдесят семь жизней. «Оркнейские и Шетландские острова не имеют никаких средств для спасения жизни; и за исключением Порт-Логана в Уигтоншире, где есть мортира, все западное побережье Шотландии, от мыса Кейп-Рет до залива Солуэй-Ферт — протяженностью 900 миль, не включая острова, — находится в таком же состоянии». Что касается основного распределения английских спасательных шлюпок, то на побережье Нортумберленда приходится одна на каждые восемь миль; в Дареме и Йоркшире — одна на каждые десять миль; в Линкольншире — одна на пятнадцать миль; и в Норфолке и Саффолке — одна на пять миль — факт, который, как справедливо отмечает лектор, делает честь окружным ассоциациям двух последних графств. Но «от Фалмута вокруг Лендс-Энда, через Тревоз-Хед до Хартленд-Пойнта, на протяжении 150 миль самого открытого морского побережья в Англии, нет ни одной по-настоящему эффективной спасательной шлюпки». На валлийских побережьях двенадцать шлюпок, некоторые очень дефектные. На пяти ливерпульских станциях девять хороших шлюпок, «щедро поддерживаемых попечителями доков и имеющих постоянные экипажи». Эти ливерпульские шлюпки за последние одиннадцать лет оказали помощь 269 судам и доставили на берег 1128 человек. Что касается острова Мэн, расположенного на пути огромного трафика, с берегами, часто усеянными обломками кораблекрушений, нам говорят, что там нет ни одной спасательной шлюпки; ибо четыре шлюпки, установленные там сэром Уильямом Хиллари, баронетом, «были позволены прийти в упадок, и едва ли остался хоть след от них!» Скудные восемь спасательных шлюпок для всего ирландского побережья в 1400 миль, как утверждается, также неэффективны.

В целом, нам кажется, что нынешнее количество эффективных спасательных шлюпок составляет не более одной четверти того, что должно постоянно содержаться готовым к немедленному использованию. Только подумайте о количестве кораблекрушений, происходящих иногда за один шторм: 13 января 1843 года на британских побережьях было потеряно не менее 103 судов. В 1846 году почти сорок судов были выброшены на берег только в заливе Хартлпул. В марте 1850 года количество кораблекрушений на наших побережьях составило 134; во время шторма 25 и 26 сентября 1851 года число потерпевших крушение, севших на мель или поврежденных в результате столкновения составило 117; а в январе текущего года это число составило 120. Вышеприведенные цифры фактически установлены; но хорошо известно, что «Ллойдс Лист» является несовершенным реестром, хотя в настоящее время это лучший из существующих.

Вторичный способ связи с севшим на мель судном — это стрельба ракетами с прикрепленным к ним тросом, с помощью которого с корабля можно протянуть канат и закрепить его на берегу. Мортиры также используются для той же цели; последний план был изобретен сержантом Беллом и впервые опробован в 1792 году. План Белла был значительно улучшен капитаном Мэнби; и все мортиры, используемые сейчас для этой цели, названы в его честь. Г-н Деннетт с острова Уайт впервые представил ракетный план в 1825 году. Ракеты или мортиры, или и то, и другое, хранятся на большинстве станций береговой охраны; но во многих случаях при испытании они оказывались бесполезными из-за обрыва тросов или из-за того, что ракеты были старыми и плохо сделанными. Тем не менее, на двадцати двух станциях с их помощью было спасено 214 жизней. Зло в том, что ни ракеты, ни мортиры не приносят никакой пользы, если только место крушения не находится на небольшом расстоянии от берега; ибо максимальная дальность составляет всего 350 ярдов, а при сильном встречном ветре часто не более 200–300 ярдов. Если судно, следовательно, садится на мель на низком пологом берегу, оно почти наверняка окажется вне досягаемости спасательной ракеты или мортиры Мэнби. Основная надежда, следовательно, на спасательную шлюпку, и к ней мы возвращаемся.

Герцог Нортумберленд недавно предложил награду за лучшую модель спасательной шлюпки. На это предложение откликнулись английские, французские, голландские, немецкие и американские судостроители; и было прислано удивительное количество — 280 моделей и планов. Около пятидесяти лучших из них были переданы герцогом на Великую выставку; и он также напечатал отчет, планы и чертежи к ним, 1300 экземпляров которых он распространил по всему миру. Барон Дюпен, председатель жюри VIII класса, так подытожил решение жюри относительно них: — «Эти модели фигурируют среди самых ценных экспонатов на нашей Великой выставке и служат примером щедрости в деле гуманности и прикладной науки, который никогда не был превзойден, если когда-либо был равен. Таковы мотивы, по которым мы сочли Его Светлость герцога Нортумберленда достойным получения Медали Совета».

Изобретателем спасательных шлюпок, как хорошо известно, был Генри Грейтхед из Саут-Шилдса в 1789 году. Его шлюпка была 30 футов в длину, с 10 футами ширины по бимсу, 3¼ фута глубины в талии, нос и корма одинаковые, почти 6 футов высотой, и имела десять весел (двойной ряд). Пробковая обшивка шла спереди и сзади толщиной 12 дюймов, внутри шлюпки, от пола до банок; а снаружи был пробковый кранцевый брус, 16 дюймов глубиной, 4 дюйма шириной и 21 фут длиной. «Она не могла освободиться от воды, ни самовыпрямиться в случае опрокидывания». Она была спущена на воду в 1790 году, и в 1802 году изобретатель был награжден Обществом искусств золотой медалью и пятьюдесятью гинеями; а парламент проголосовал за выплату ему 1200 фунтов стерлингов «в знак признания полезности его изобретения». Многие предполагаемые улучшения и модификации оригинальной шлюпки были осуществлены с большим или меньшим успехом. Джеймс Бичинг, ярмутский судостроитель, получил приз, предложенный герцогом, и мы можем поэтому предположить, что его модель была лучшей из представленных. Капитан Вашингтон так описывает модель Бичинга, отправленную на выставку: «Из модели этой шлюпки видно, что по своей форме она будет хорошо идти как на веслах, так и под парусом в любую погоду; будет обладать большой остойчивостью и будет хорошей морской шлюпкой. Она имеет умеренно малую внутреннюю емкость ниже уровня банок для удержания воды и достаточные средства для быстрого освобождения от любой воды, которая могла бы попасть внутрь; она балластируется с помощью воды, поступающей в танк или колодец на дне после того, как она на плаву; и с помощью этого балласта и приподнятых воздушных камер на оконечностях она выпрямится сама в случае опрокидывания. Таким образом, видно, что эта модель сочетает в себе большинство качеств, требуемых от спасательной шлюпки; и шлюпка, которая с тех пор была построена по ней и сейчас находится на станции в Рамсгите, как говорят, отлично выполняет свое назначение».

Г-н Лаюр из Гавра прислал полноразмерную железную лодку, а г-н Фрэнсис из Нью-Йорка — модель спасательной шлюпки из гофрированного оцинкованного железа. Капитан Вашингтон полагает, что если металл и использовать, то предпочтительнее всего медь. Со своей стороны, мы можем лишь сказать, что нам доводилось участвовать в постройке лодок, пусть и не спасательных, и доводилось работать на веслах, но мы предпочли бы чувствовать под ногами доброе крепкое дерево, а не какой-либо металл. И в качестве плавучего материала мы предпочли бы пробку, а не герметичные ящики, медные трубки или любые другие приспособления, которые применяются для придания плавучести залитой водой шлюпке. Воздушные камеры очень подвержены протечкам, их может пробить море, или они могут быть раздавлены при столкновении с обломками судна или скалами, но пробку повредить невозможно. Что же касается металлических воздушных камер, то при вскрытии бортов спасательной шлюпки в Вулвичской верфи выяснилось, что ее медные трубки, которые считались герметичными, прокорродировали до дыр; ведь медь подвержена коррозии при контакте с морской водой, особенно когда она попеременно то намокает, то высыхает, как это и происходит в спасательных шлюпках.

Мы не можем здесь следовать за капитаном Вашингтоном в его критических и технических подробностях, но считаем правильным выразить наше твердое подозрение, что столь восхваляемая способность к самоостойчивости некоторых новых спасательных шлюпок достигается лишь ценой большей склонности к опрокидыванию. Несомненно, можно построить лодку, которая выпрямляется после опрокидывания, но нам это кажется чем-то вроде запирания конюшни после того, как лошадь украли; ведь даже если она выпрямится в то же мгновение после переворота, три четверти экипажа почти наверняка погибнут. Мы считаем гораздо более важным построить лодку, которая почти не опрокидывается, чем ту, что выпрямляется после опрокидывания; ибо мы повторяем свое мнение: последняя будет склонна к перевороту ровно в той степени, в какой она способна к самоостойчивости.

Со спасательными шлюпками случалось много фатальных происшествий, и подробности некоторых из них, упомянутых лектором, своеобразны и интересны. В 1810 году на побережье Нортумберленда одна из лодок Грейтхеда, спасая несколько экипажей рыбачьих коблов, возвращалась к берегу, когда тяжелая волна накрыла ее и своей колоссальной массой и силой переломила пополам; весь экипаж в составе тридцати четырех человек погиб. В 1820 году оригинальная спасательная шлюпка Грейтхеда после спасения экипажа судна «Графтон» у Шилдса наскочила на скалу и была залита водой; тем не менее, эта храбрая старая лодка — хотя она и не обладала хваленой способностью к самоостойчивости — сохранила центр тяжести и доставила оба экипажа на берег. В Скарборо в 1836 году спасательная шлюпка, направляясь к судну, перевернулась через нос, «заперев одного из членов экипажа внутри, где он оставался в безопасности, получая свежий воздух через трубки в днище, и был извлечен, когда лодку прибило к берегу вверх дном: десять жизней было потеряно». В 1841 году спасательная шлюпка в Блайте, Нортумберленд, перевернулась, и десять человек утонули. В Робин-Худс-Бэй, Йоркшир, в 1843 году спасательная шлюпка перевернулась, трое мужчин остались под ее днищем, в то время как другие забрались на него. Происшествие было замечено с берега, и пять человек отчалили на кобле, оснащенной воздушными камерами, как спасательная шлюпка; но она почти сразу перевернулась через нос, и двое мужчин утонули. Саму спасательную шлюпку прибило к берегу, и трое мужчин под ее днищем были спасены. Всего было потеряно двенадцать жизней. Но самая прискорбная катастрофа, когда-либо случавшаяся со спасательной шлюпкой, произошла в Саут-Шилдсе 4 декабря 1849 года, когда двадцать четыре человека, все лоцманы, отправились спасать экипаж «Бетси», севшей на мель Херд-Сэнд. «Лодка достигла места крушения и стояла вдоль борта носом на восток, с канатом, закрепленным за корму, но носовой фалинь не был закреплен. Потерпевшие кораблекрушение собирались спуститься в спасательную шлюпку, когда тяжелый вал, отхлынувший от носа судна, подхватил нос лодки и поставил ее вертикально, сбросив весь экипаж и воду на корму. Поскольку носовой фалинь не удержал, лодку в таком положении отнесло к корме судна, где отливное течение, быстро хлынувшее в ее корму, полностью перевернуло лодку через нос, и ее вынесло на берег вверх дном. В этом случае двадцать из двадцати четырех человек — или двойной штатный экипаж — утонули под лодкой. Увидев аварию, две другие спасательные шлюпки немедленно бросились из Норт- и Саут-Шилдса, спасли четырех человек и сняли экипаж с «Бетси»». Добавляется, что спасательные шлюпки постоянно использовались в Шилдсе с тех пор, как Грейтхед впервые спустил там свою лодку в 1790 году, и, за исключением вышеупомянутого случая, в них или из-за их отсутствия не было потеряно ни одной жизни. В период с 1841 по 1849 год они спасли 466 жизней. Но добро часто извлекается из зла, и именно эта катастрофа в Шилдсе побудила герцога Нортумберлендского предложить премию за лучшую спасательную шлюпку; и его светлость теперь с княжеской щедростью обязался разместить хорошо построенную спасательную шлюпку в каждом из наиболее подверженных опасности пунктов побережья своего графства, с ракетами или мортирами на каждой промежуточной станции.

Что касается размеров, то существующие спасательные шлюпки делятся на три класса: от 20 до 25 футов в длину, от 25 до 30 футов и от 30 до 36 футов. Некоторые из них имеют длину всего 18 футов, и на малонаселенных побережьях они являются лучшими, так как, если нет постоянного экипажа, большую лодку часто трудно укомплектовать — по крайней мере, эффективно. Самые большие лодки используются в Кейсторе и Кортоне, в Норфолке, их длина составляет от 40 до 45 футов, вес от четырех до пяти тонн, а стоимость — от 200 до 250 фунтов стерлингов за каждую. Говорят, что это превосходные суда своего рода, и они хорошо укомплектованы. 36-футовая лодка используется в Ярмуте, Лоустофте, Диле и т. д., и всегда выходит в море под парусом. 30-футовая лодка используется в Ливерпуле, Шилдсе, Данди и т. д.; и одна из них в Ливерпуле однажды доставила на берег шестьдесят человек. Некоторые модели, присланные на Выставку, были лодками, которые весили не более полутонны; но мы полностью согласны с лектором, что столь легкая лодка никогда не сможет выйти в море при встречном ветре. Спасательная шлюпка должна обладать определенным весом или инерцией, иначе ее будет отбрасывать ветром или засасывать морем, как перышко.

Крайне желательно, чтобы все спасательные шлюпки имели регулярно тренируемые экипажи, ибо обычный матрос или рыбак отнюдь не компетентен должным образом выполнять обязанности спасателя. Рулевой, в особенности, должен быть хорошо обучен.

Капитан Вашингтон отмечает, что «тщательное изучение отчетов о кораблекрушениях, составленных офицерами береговой охраны, внушает болезненное убеждение, что большая часть происходящих несчастных случаев вызвана не суровостью погоды, а в основном причинами, поддающимися контролю, для которых можно найти средство». Это давно является нашим собственным мнением, и мы неоднократно его высказывали. «Везде, где за лодками следили, а экипажи были хорошо обучены, как в Ливерпуле, Шилдсе и на побережьях Норфолка и Саффолка, их усилия вознаграждались самым значительным успехом. Первый шаг — обеспечить наличие безопасной и мощной спасательной шлюпки, и это, мы уверены, было достигнуто; следующий — построить достаточное количество таких лодок, разместить их там, где это необходимо, организовать и обучить экипажи, а также обеспечить их надзор и содержание... Нет причин, по которым через несколько лет спасательная шлюпка не могла бы быть размещена в каждом из опасных пунктов на самых оживленных участках побережья Соединенного Королевства; посредством чего — с благословения Божественного Провидения на усилия тех, кто берется за эту работу — можно с уверенностью ожидать наилучших результатов для дела человечности».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[2] Опубликовано издательством Bogue, Флит-стрит.

САЛОНЫ ПАРИЖА.

Return to Table of Contents

Из Парижа только что пришло известие о смерти мадам Софи Ге. Она была писательницей полуисторической, полусентиментальной школы французской художественной литературы, образцами которой, более или менее достойными, были мадам де Жанлис, герцогиня д'Абрантес и мадам де Соуза; но по легкости и изяществу мадам Ге превосходила всех, кого мы упомянули. На наш взгляд, очень трогательно наблюдать, как последние огни древних салонов Парижа гаснут один за другим. Мадам Ге сама в одном томе, опубликованном в 1837 году под названием «Знаменитые салоны», оставила нам очень красивую картину того, какими они были в период своего расцвета. Мы перевели — сокращая, однако, по ходу дела — вступительные главы этой работы и, возможно, добавим заметку о более современных салонах, как это представлено живым пером мадам Эмиль де Жирарден — урожденной Дельфины Ге — дочери мадам Софи. Читатель сам рассудит, действительно ли модные французы и француженки извлекли большую пользу из бурь и штормов, пронесшихся над их головами. Конечно, картины мадам де Жирарден были даны двенадцать лет назад; но мы полагаем, что они потребовали бы небольших изменений, по крайней мере до окончания правления Орлеанской династии в 1848 году. Том, из которого сделаны эти последние выдержки, называется «Парижские письма». В нем есть весь остроумие и талант умнейшей из модных француженок. Тон иногда чрезвычайно хорош — лучше, чем мы ожидали; но картина, которую он представляет, примерно столь же печальна, как обычно бывают картины французского легкомыслия. Мы, однако, оставим их, чтобы они произвели свое собственное впечатление. Итак, сначала о мадам Софи Ге и древних салонах.

Теперь, когда империя салонов, отмечает она, ушла вместе с империей женщин, было бы трудно передать нашей юной Франции представление о том влиянии, которое некоторые из них имели обыкновение оказывать на государственные дела и на выбор людей, находящихся у власти. Иметь салон — далеко не простое дело; толпа людей может, и делает это каждый день, устраивать концерты и балы в своих позолоченных апартаментах, и все же у них никогда не будет салонов. Требуются существенные условия, которые редко встречаются в сочетании. Самое важное из всех — талант и характер дамы, которая принимает гостей. Не будучи старой, она должна была миновать тот возраст, когда о женщине говорят главным образом из-за ее красоты или нарядов, и находиться в той точке времени, когда ум женщины может управлять самолюбием мужчины больше, чем ее юные прелести позволяли ей управлять его сердцем.

Ранг и состояние были важными элементами, но не совсем обязательными; ибо мадам дю Деффан была бедна, а мадам Жоффрен была женой фабриканта. В салонах этих двух женщин издавались указы и воспитывались академики; но вопросы, обсуждавшиеся там, были далеко не той важности, что те, которые возникали в салоне мадам де Сталь. Было существенно, чтобы хозяйка дома обладала решительным и превосходным вкусом во многих отношениях; а также полным отсутствием тех мелких, завистливых чувств, которые могли бы привести к исключению модной женщины или успешного автора. Она должна была знать, как терпеть врагов в своем присутствии, как расставлять таланты в соответствии с их достоинствами, как указывать скучным людям на дверь — вещи, требующие ловкости и мужества.