«Chambers's Edinburgh Journal, № 441»

Мистер Джердан сменил различные должности в различных газетах, как выражаются изящным языком кокни, и таким образом он смог дать несколько любопытных зарисовок персонала прессы тех дней. В «Морнинг Пост» он принял решительное участие против расследования дела Мэри-Энн Кларк и в результате вызвал поразительное падение тиража. Тем не менее он согласился пойти и увидеть эту знаменитую леди и признается, что был смягчен ее любезностями. Одним из самых примечательных событий того периода было то, что он стал свидетелем убийства премьер-министра Персиваля в мае 1812 года. Он приветствовал премьера, когда тот проходил в вестибюль Палаты общин, и придержал пружинную дверь, чтобы пропустить его вперед, как вдруг внутри раздался шум. «Я увидел, как над его головой поднялось небольшое вьющееся облачко дыма, словно дыхание сигары; я увидел, как он пошатнулся назад к выступу на внутренней стороне двери; я услышал, как он воскликнул: «О Боже!» или «О мой Бог!» и ничего больше или дольше (как сообщали несколько свидетелей), ибо даже это восклицание было слабым; а затем, сделав импульсивный рывок, как бы стремясь достичь входа в Палату на противоположной стороне ради безопасности, я увидел, как он пошатнулся вперед, не дойдя и половины пути, и упал замертво между четырьмя колоннами, стоявшими там в центре пространства, со слабым следом крови, выступающим из его губ.

«Все это произошло прежде, чем с умеренной скоростью можно было сосчитать до пяти! Последовала великая путаница и почти сразу же великая тревога. Раздались громкие крики, и быстро противоречащие друг другу приказы и замечания со всех сторон превратили сцену в настоящий Вавилон; ибо в вестибюле было более двадцати человек, и в тот же миг никто, казалось, не знал, что было сделано или кем. Труп мистера Персиваля был поднят мистером Уильямом Смитом, членом парламента от Нориджа, при содействии лорда Фрэнсиса Осборна, некоего мистера Филлипса и нескольких других, и перенесен в кабинет секретаря спикера, через небольшой проход с левой стороны, за камином и рядом с ним. Бледный и смертельно холодный, он должен был быть совсем рядом с убийцей; ибо мгновение спустя мистер Истафф, один из клерков Офиса голосования у последней двери с той стороны, указал на него и крикнул: «Это убийца!» Беллингем медленно подошел к скамье на ближней стороне камина, неподалеку, и сел. Я в первом случае побежал вперед, чтобы оказать помощь мистеру Персивалю, но лишь стал свидетелем поднятия его тела, проследил за направлением руки мистера Истаффа и схватил убийцу за воротник, но без насилия с одной стороны или сопротивления с другой. Сравнительно говоря, теперь подошла толпа, и среди первых мистер Винсент Даулинг, мистер Джон Норрис, сэр Чарльз Лонг, сэр Чарльз Баррелл, мистер Генри Берджесс, а через минуту или две — генерал Гаскойн из комитета наверху, и мистер Хьюм, мистер Уитбред, мистер Поул и двенадцать или пятнадцать членов из Палаты. Тем временем шейный платок Беллингема был сорван, жилет расстегнут, а грудь обнажена. Разряженный пистолет был найден рядом с ним, а его напарник был вынут, заряженный и взведенный, из его кармана. Лорнет, бумаги и другие предметы были также вытащены, главным образом мистером Даулингом, который был слева от него, в то время как я стоял справа; и, если не считать его ужасного волнения, он был пассивен, как ребенок. Ему мало что говорили. Генерал Гаскойн, подойдя и взглянув через окружающих зрителей, заметил, что знал его в Ливерпуле, и спросил, не Беллингем ли его фамилия, на что он не ответил; но бумаги сделали дальнейшие вопросы по этому пункту ненужными. Мистер Линн, хирург с соседней Грейт-Джордж-стрит, был поспешно вызван и обнаружил, что жизнь полностью угасла, так как пуля вошла в наклонном направлении от руки высокого убийцы и прошла в сердце его жертвы. Кто-то вышел из комнаты с этим известием и сказал Беллингему: «Мистер Персиваль мертв! Злодей! как ты мог погубить такого доброго человека и сделать семью из двенадцати детей сиротами?» На что он почти скорбно ответил: «Мне жаль». Другие замечания и вопросы были адресованы ему прохожими; в ответ на которые он говорил бессвязно, упоминая о несправедливостях, которые он претерпел от правительства, и оправдывая свою месть основаниями, подобными тем, которые он использовал, в конце концов, в своей защите в Олд-Бейли.

«Я упомянул об «ужасном волнении» Беллингема, когда он сидел на скамье, а вся эта страшная работа продолжалась; и я возвращаюсь к этому, чтобы описать его, насколько слова могут передать представление об этом шокирующем зрелище. Я мог только вообразить нечто подобное в перегруженном описании могучего романиста, но никогда прежде не мог представить физические страдания сильного мускулистого человека под пытками расстроенного ума. В то время как его язык был холоден, агонии, сотрясавшие его тело, были поистине ужасны. Его лицо приобрело цвет могилы, синее и трупное; огромные капли пота стекали с его лба, как дождь по оконному стеклу во время сильного шторма, и, пробегая по его бледным щекам, падали на его одежду, где их влага была отчетливо видна; а от нижней части груди до горла поднималось и опускалось с каждым вздохом спазматическое движение, как будто тело размером с бильярдный шар или больше душило его. Несчастный негодяй неоднократно ударял себя ладонью в грудь, чтобы уменьшить это ощущение, но оно отказывалось подавляться».

Наш автор делает любопытное замечание по поводу этого дела — а именно, что первые допросы призваны дать будущему историку более верное представление о сделке, чем протокол суда. Даже за короткий промежуток в четыре дня свидетели запутались в своих воспоминаниях, принимая вещи, о которых они только слышали, за вещи, которые они видели. Несчастный преступник погиб на эшафоте всего через неделю после своего преступления.

Джердан, который принял редакцию «Сан» в 1813 году, был пламенным тори в стиле того дня и, соответственно, наслаждался триумфом Европы над Бонапартом. В Париже, сразу после того как союзники вошли в него, он пировал глазами на необычные зрелища и внешний вид героев, которых он был нанят в течение нескольких лет прославлять. Вот сцена в ресторане Бовилье на улице Ришелье, где каждый день обедали 700 человек. «Это было в первый или второй день, когда светловолосый джентльмен саксонской наружности подошел и сел за мой стол. Я думаю, он выбрал место намеренно, заметив или поняв, что я только что из Лондона. Мы быстро вступили в разговор, и он указал мне на некоторых знаменитых личностей, которые отдавали должное парижской кухне за различными столами вокруг — вероятно, около двадцати всего. Когда он называл их имена, я не мог сдержать своего энтузиазма — дух, пылавший над Англией, когда я покинул ее всего несколько дней назад, — и мой новый знакомый, казалось, был очень доволен моими излияниями. «Ну, — сказал он на мой вопрос, — это Давыдов, полковник Черных казаков». Я не буду повторять своих восклицаний удивления и удовольствия при виде этого грозного лидера, который повсюду кружил над врагом, отрезал так много ресурсов и совершил такие невероятные марши и действия, что сделал себя и своих казаков ужасом своих врагов. «Это, — спросил мой спутник, — мнение Англии?» Я заверил его, что это так, и раскрыл секрет своего редакторского значения, в доказательство того, что я компетентный свидетель. После этого последовала смена сцены. Мой инкогнито подошел к Давыдову, который немедленно наполнил и послал мне бокал своего вина — бокал, который он использовал, — и выпил за мое здоровье. Я последовал его примеру и послал свой в ответ, и комплимент был завершен. Но на этом одном случае дело не закончилось. Мой новый светлокожий друг подошел к другому столу и заговорил с загорелым и выносливым на вид воином, от которого он пришел с еще одним подобным бокалом ко мне, с просьбой, чтобы я выпил вина с генералом Чернышевым. Я снова был в огне; но нет необходимости повторять, каким образом я в тот памятный для меня день пил вино с полудюжиной самых выдающихся генералов союзных войск.

«Пока продолжался этот тост, вошел старый джентльмен с потрепанным видом, и я заметил, что некоторые молодые офицеры встали и предложили ему место, от которого он отказывался, пока не освободилось место, и тогда он спокойно сел, проглотил свои две дюжины зеленых устриц в качестве закуски и приступил к обеду с аппетитом. К этому времени мой визави вернулся на свое место, и после того, что произошло, я почувствовал себя вправе попросить его об одолжении сообщить мне, кто он сам такой! Я быстро получил ответ. Это был мистер Пэриш из Гамбурга, чьи колоссальные комиссарские обязательства перед великой армией были выполнены таким образом, чтобы способствовать войне; и теперь я легко нашел объяснение его близости с ее героями. Случилось так, что я знал и был в дружеских отношениях с некоторыми из его близких родственников; и так два часа, которые я описал, приобрели ценность двух лет. Но кульминация была впереди. Кто был этот довольно потрепанный на вид персонаж, которому адъютанты казались такими готовыми услужить? О, это был Блюхер! Если я был возмутителен раньше, то теперь я был безумен. Я объяснил мистеру Пэришу чувства Англии по отношению к этому герою; и что среди всего сонмища великих и прославленных имен его стало самым славным из всех и было действительно тем, которое наиболее единодушно и громко наполняло трубу славы. Он сказал мне, что заверение в этом было бы очень приятно маршалу, который много думал об одобрении Англии, и попросил моего разрешения сообщить ему то, что я сказал. Я не мог возражать; но после короткого разговора Блюхер не послал свой бокал мне — он пришел сам; и я чокнулся с бессмертным солдатом. Я обратился к нему по-французски, чего он не хотел слушать; и тогда я сказал ему по-английски о славной оценке, в которой его держали в моей стране, что мистер Пэриш перевел на немецкий; и если когда-либо человек проявлял высокое удовлетворение, то это был Блюхер по этому случаю. Я имел честь завтракать с ним в его отеле на следующее утро, когда приветственный вопрос обсуждался более обстоятельно; и он проявил величайший восторг».

Здесь мы должны расстаться с мистером Джерданом, но только, надеемся, чтобы встретиться с ним снова вскоре во втором томе.

УГОЛОВНЫЕ ПРОЦЕССЫ.

Return to Table of Contents

ТРАГЕДИЯ СОМЕРСЕТА И ОВЕРБЕРИ.

История недостойных фаворитов, которых Яков I Английский возвел в столь экстравагантную власть, всегда была окружена трагической тайной. Один из них, Бекингем, был зарезан убийцей; другой, Сомерсет, был приговорен к смерти за убийство. Экстравагантные почести и доходы, которыми осыпали этих недостойных людей, совершенно не укладываются в голове тех, кто живет при конституционном правлении наших дней. И мало того, что они получили высшие титулы в пэрстве и крупные гранты из государственных денег; их вознаграждали способом, еще более опасным для общественного благосостояния, наделяя великими, ответственными государственными должностями, которые таким образом занимали молодые люди, совершенно неопытные, вместо ответственных и способных министров. Конечно, они распределяли все низшие должности между своими родственниками и связями; и остроумный летописец того времени описывает детей родни правящего фаворита как роящихся вокруг дворцов и прыгающих вверх и вниз по черным лестницам, как множество фей. Они были вознесены в ранней юности из скромного положения на эту ослепительную высоту, и было лишь слишком в соответствии с немощью человеческой природы, что они теряли голову — чувствовали себя так, будто не несут никакой ответственности перед своими ближними, — и, как говорит Шекспир, «вытворяли перед небесами такие фокусы, что ангелы плакали». Такое быстрое и необоснованное процветание никогда не длится долго; и, как правило, тот, кто поднялся, как пылающая ракета, падает на землю, как ее обугленный и почерневший остов.

Карр, впоследствии ставший графом Сомерсетом, был необтесанным шотландским юношей, без образования и подготовки, когда он впервые попал в поле зрения короля, случайно сломав ногу в королевском присутствии при попытке сесть на горячего коня. Как только он вошел в милость, король не заботился о том, кого он обижает или какую несправедливость совершает, чтобы обогатить удачливого юношу. Когда его умоляли пощадить наследие прославленного и несчастного Рэли, он раздраженно сказал: «Я должен иметь это для Карра — я должен иметь это для Карра!» Фаворит пожелал взять в жены леди Фрэнсис Говард, которая была замужем за графом Эссексом. Святейшие узы должны были быть разорваны, чтобы угодить ему, и брак был позорно расторгнут. Это, впрочем, не причинило большого вреда Эссексу. Союз был чисто деловым, заключенным, когда оба были еще детьми. Это был тот самый Эссекс, который впоследствии фигурировал в гражданской войне — серьезный, добросовестный, искренний человек, который вряд ли мог испытывать симпатию к такой легкомысленной и беспринципной женщине. Она больше подходила распутному Сомерсету; но если бы не то, что фаворит короля потребовал расторжения, первоначальный союз считался бы священным.

Великие придворные празднества и торжества приветствовали брак Карра с разведенной леди Эссекс, и самая гордая знать Англии соревновалась друг с другом в оказании почестей двум подлым особам, столь неблагополучно соединившимся. Главный судья Коук и прославленный Бэкон склонялись в общей толпе перед их возвышением. Утверждалось, что Бен Джонсон в своей грубой независимости отказался писать маску по случаю этих нечестивых свадеб; но это было опровергнуто; и говорят, что причина, по которой его произведения не содержат явных ссылок на это событие, заключается в том, что они не были опубликованы до падения Сомерсета. Событие произошло в 1613 году: три года спустя та же толпа придворных и великих чиновников собралась в Вестминстер-холле, чтобы увидеть графа и графиню на суде по обвинению в убийстве.

Сэр Томас Овербери, человек большого таланта, который жил, как и многие другие люди того периода, применяя свои способности к государственным интригам, был заключен в Тауэр по наущению Сомерсета. Он умер там внезапно; и возникло подозрение, что он был отравлен Сомерсетом и его графиней. Любопытный отчет о событиях, которые последовали непосредственно за этим, сохранился в работе под названием «Разоблачение состояния и двора Англии в течение последних четырех царствований». Он тем более любопытен, что автор, Роджер Коук, был внуком сэра Эдварда, великого главного судьи, который был главным действующим лицом в этой сцене. Король был в Ройстоне в сопровождении Сомерсета, когда, по-видимому, сэр Ральф Уинвуд сообщил его величеству о подозрениях, которые ходили против фаворита. Король немедленно решил сообщить Коуку; но есть опасение, что это решение возникло не из желания совершить строгое правосудие, а потому, что другой фаворит, Джордж Вильерс, ставший впоследствии герцогом Бекингемом, уже вытеснил Сомерсета из расположения короля.

Сообщение было немедленно отправлено сэру Эдварду Коуку, который жил в Темпле. Он был в постели, когда оно прибыло, и его сын, даже ради того, кто пришел именем короля, не хотел беспокоить его; «Ибо я знаю, — сказал он, — нрав моего отца таков, что если его потревожить во сне, он не будет годен ни для какого дела; но если вы сделаете, как мы, вы будете желанным гостем; и часа через два мой отец встанет, и тогда вы сможете делать, что хотите». Это было в час ночи. Ровно в три прозвенел колокольчик, возвещая, что самый трудолюбивый и глубокий юрист, которого когда-либо порождала Англия, начал утомительный труд дня. У него была привычка ложиться спать в девять вечера и просыпаться в три, и во всех других деталях своей жизни он следовал этому с точностью часов. Когда он увидел бумаги, представленные ему гонцом, он немедленно выдал ордер на арест Сомерсета по обвинению в убийстве.

Фаворит, мало зная, какая яма была вырыта на его казалось бы процветающем пути, все еще был в Ройстоне, наслаждаясь самой тесной близостью с королем, когда гонец вернулся. Обман был настолько признанным принципом короля Якова и так искренне поддерживался им как одна из функций и искусств королевской власти, что в его руках он почти терял свой предательский характер и принимал вид искренности. Он считал, что король, который действует открыто и прозрачно, пренебрегает своим долгом как наместник Божества; и что ради хорошего управления и счастья своего народа он обязан всегда скрывать свои намерения под ложными видимостями или, когда необходимо, под ложными утверждениями. Сомерсет сидел рядом с королем, чья рука фамильярно покоилась на его плече, когда ему вручили ордер. Высокомерный фаворит нахмурился и повернулся к своему господину с восклицанием против дерзости осмелиться арестовать пэра королевства в присутствии своего суверена. Но король дал ему слабое ободрение, притворяясь очень встревоженным властью главного судьи и говоря: «Нет, человек, если бы Коук послал за мной, я должен идти». Сомерсет был вынужден сопровождать гонца. Король, все еще поддерживая свое лицемерие, стенал по поводу его отъезда — патетически молясь, чтобы их разлука не была долгой. Окружающие говорили, что когда Сомерсет был вне пределов слышимости, он сказал: «Дьявол с тобой — я больше никогда не увижу твоего лица».

Граф и графиня были официально обвинены перед своими пэрами в убийстве. Именно здесь начинается тайна этой истории. Никогда не было ясно, какой мотив они могли иметь для убийства сэра Томаса Овербери, и доказательства против них очень неясны и бессвязны; однако графиня призналась, а ее муж был признан виновным. Пытались показать, что Овербери выступал против развода графа и графини Эссекс и тем самым сделал все возможное, чтобы предотвратить союз фаворита с леди; но какое бы сопротивление он ни оказывал, оно было преодолено; и трудно предположить, что мстительные страсти были настолько безвозмездно настойчивы, чтобы породить глубокий заговор об убийстве из-за такой причины. Насколько можно судить по крайне разрозненным заметкам о доказательствах в «Государственных процессах» и других местах, они были очень неубедительны. Сэр Томас, безусловно, умер от какого-то сильного внутреннего приступа. Другие лица строили планы отравить его и, по-видимому, преуспели. Связь этих лиц с графом и графиней была, однако, слабой. Они были в общении с Овербери, и это правда, что ими использовались некоторые таинственные выражения — такие как слова леди кому-то, что ее лорд писал ей, как «он удивлялся, что дела еще не закончены», и тому подобные выражения. Затем была история о передаче от графини «белого порошка», предназначенного в качестве лекарства для сэра Томаса, а впоследствии некоторых пирогов. Что касается последних, то было письмо от графини лейтенанту Тауэра, в котором говорилось: «Мне велели сказать вам, что эти пироги не от меня»; и снова: «Мне велели сказать вам, что вы должны остерегаться пирогов, потому что в них есть письма, и поэтому не давайте их ни жене, ни детям, но вина можете, ибо в нем нет писем». Благодаря влиянию Сомерсета сэр У. Уэйд был смещен с поста лейтенанта Тауэра, а сэр Джервис Элвес назначен. Говорили, что это было сделано с целью иметь лучшую возможность для совершения убийства. Элвес в своем допросе, однако, намекнул на более обыденное преступление — взяточничество — как причину своего возвышения. «Он говорит, что сэр Т. Монсон сказал ему, что Уэйд должен быть удален, и если он сменит сэра У. Уэйда, он должен истечь кровью — то есть дать 2000 фунтов стерлингов». Истечь кровью, как предполагается, при таком использовании, является жаргонным термином современного происхождения. Удивительно, как много этих терминов, считающихся совершенно эфемерными, встречается в старых документах. «Обмануть кучера» встречается в процессе правления Карла II — процессе Коула за убийство доктора Кленча. В важной части процесса Сомерсета встречается другое жаргонное слово: оно в речи сэра Рэндала Крю, одного из королевских сержантов, против обвиняемого. Он представляет призрака Овербери, обращающегося к своим убийцам таким образом: «И неужели вы так пали от меня, или, скорее, вы так тяжело пали на меня, чтобы свергнуть — чтобы угнетать его так жестоко, так предательски, чьей бдительностью, советом и трудом вы достигли своего почетного места, своей оценки в мире как достойный и заслуживающий доверия джентльмен?» После использования этого ныне хорошо известного сленгового выражения ученый сержант продолжает говорить: «Разве я не бодрствовал, чтобы вы могли спать; заботился, чтобы вы могли наслаждаться? Разве я не был шкатулкой ваших секретов, которую я всегда хранил верно, без потери ни одного в ущерб вам; но благодаря услужливому, верному, осторожному и дружескому использованию их, приобрел для вас сладкий и великий интерес чести, любви, репутации, богатства и всего, что могло принести удовлетворение и удовлетворение вашим желаниям? Сделал ли я все это, чтобы пострадать так от вас, для кого я жил так, как если бы мой песок шел в ваших песочных часах?»

Это, хотя и не раскрывает тайну этих странных разбирательств, по-видимому, выводит нас на их след. Оказывается, Овербери выступал в качестве наставника и суфлера Сомерсета как государственного деятеля. Есть выражение, иногда используемое в политике в наши дни, когда неопытный человек, которому посчастливилось подняться на какую-то высокую должность, которой он не обладает достаточными знаниями, чтобы управлять, ищет инструкции и руководства у какого-то менее удачливого ветерана. Тогда говорят, что его отдали к нему в няньки. Молодой прапорщик под обучением ветерана-сержанта — хороший пример этого. Сомерсет, необтесанный, необразованный и неподготовленный, имел в качестве няньки как придворный и политик опытного, но менее удачливого сэра Томаса Овербери. В ходе этой функции Овербери не мог не приобрести некоторые государственные секреты. Предполагается, что именно из-за обладания этими секретами Сомерсет отравил его. Но дело заходит еще дальше, ибо мы обнаруживаем, что король был очень встревожен за себя по этому случаю — был очень обеспокоен тем, чтобы все положение дел между Сомерсетом и Овербери не вышло наружу в суде; и дал основание для очевидного вывода, что какие бы секреты ни существовали, его величество был так же глубоко заинтересован в их сохранении, как и кто-либо другой.

Было очевидно, что графиню убедили признаться и что были приложены величайшие усилия, чтобы заставить самого Сомерсета последовать ее примеру, хотя, к большому раздражению короля, он держался и сделал суд необходимым. На этом суде, однако, не было ничего похожего на удовлетворительные доказательства — пэры были готовы осудить, и они сделали это на нескольких пустяковых показаниях, которые дали им правдоподобное оправдание для их вердикта. Прославленный Бэкон помогал королю в его цели. Он и в других случаях проявлял низкопоклонство перед Яковом — используя по отношению к нему такие выражения непристойной лести, как: «Ваше величество подражает Христу, позволяя мне коснуться края вашей одежды». Он был генеральным прокурором и должен был в этом качестве вести обвинение. Видя отчетливо склонность короля, он послал ему письмо, умоляя: «Во-первых, чтобы ваше величество были осторожны в выборе стюарда [имея в виду лорда-верховного стюарда, который будет председательствовать на суде в Палате лордов] суждения, который будет способен модерировать доказательства и отсекать отступления; ибо я могу прерывать, но не могу заставить молчать; другое, чтобы была проявлена особая забота об упорядочении доказательств, не только для связки, но и для списка, и, используя собственные слова вашего величества — ограничение их. Чтобы сделать это, если ваше величество соизволите направить это сами, это лучше всего; но если нет, я смиренно прошу вас потребовать от моего лорда-канцлера, чтобы он, вместе с моим лордом-главным судьей, посоветовался со мной и моими товарищами, которые будут использованы для выстраивания и ограничения доказательств, чтобы мы могли иметь помощь его мнения, так же как и мнения моего лорда-главного судьи; чьи великие труды, хотя я высоко ценю, все же эта самая переполненность, или самоуверенность, всегда подвергает вещи большому риску».

Полное значение этих осторожных выражений об ограничении и связывании доказательств не было оценено до открытия некоторых дополнительных документов, относящихся к этому темному предмету, несколько лет назад. Выражения тогда оказались соответствующими другим, столь же осторожным, в переписке Бэкона. Так он говорит о предоставлении королю предлогов, которые «могли бы удовлетворить его честь для пощады жизни графа»; и в другом месте он говорит: «Моей заботой будет так модерировать дело обвинения его, чтобы это не сделало его ненавистным сверх меры милосердия».

Суть всего этого заключается, во-первых, в том, что как можно меньше реальной правды должно быть разглашено на суде, и что Бэкон и другие должны действовать так, чтобы выпустить достаточно для получения обвинительного приговора и не более; отсюда доказательства настолько фрагментарны и неудовлетворительны, что никто, кроме трибунала, готового быть очень легко удовлетворенным, не мог бы сделать из них никакого вывода. Во-вторых, целью короля было то, чтобы Сомерсет был уверен все время, что его жизнь будет пощажена. Целью этого, безусловно, было предотвратить его, в отчаянии, от произнесения того секрета, каким бы он ни был, о котором король был так ужасно встревожен. Читатель теперь может ожидать некоторого дальнейшего разъяснения этой части тайны.

В работе сэра Энтони Уэлдона «Двор и характер короля Якова» (стр. 36) мы имеем следующее заявление в отношении суда:—

«И теперь для последнего акта выходит на сцену сам Сомерсет, которому, будучи сказанным (как это принято) лейтенантом, что он должен идти на следующий день на свой суд, категорически отказался от этого и сказал, что они должны нести его в постели; что король заверил его, что он не предстанет ни перед каким судом — и король не осмелится предать его суду. Это было в высоком тоне и на языке, не очень понятном сэру Джорджу Муру, тогдашнему лейтенанту на месте Элвеса, — что заставило Мура дрожать и трястись. И хотя он считался мудрым человеком, он был близок к тому, чтобы потерять рассудок». Этот разговор произвел такое впечатление на лейтенанта, что, хотя было двенадцать часов ночи, он немедленно поспешил в Гринвич, чтобы увидеть короля. Затем он «стучит в черную лестницу, как безумный»; и Лоустон, шотландский конюх, разбуженный от сна, приходит в великом удивлении спросить «причину этого беспокойства в столь поздний час». Мур говорит ему, что он должен говорить с королем. Лоустон отвечает: «Он спокоен» — что на шотландском диалекте означает крепко спит. Мур говорит: «Вы должны разбудить его». Нам затем говорят, что Мур был вызван и имел тайную аудиенцию. «Он рассказывает королю те отрывки и требует, чтобы король направил его, ибо он вышел за пределы своего собственного разума, услышав такие смелые и непочтительные выражения от виновного подданного против справедливого суверена. Король впадает в страсть слез: «Душой моей, Мур, я не знаю, что делать! Ты мудрый человек — помоги мне в этой великой беде, и ты обнаружишь, что делаешь это для благодарного господина»; с другими печальными выражениями. Мур оставляет короля в этой страсти, но заверяет его, что он докажет предел своего остроумия, чтобы служить его величеству — и был действительно вознагражден костюмом, стоящим ему 1500 фунтов стерлингов».

Мур вернулся к своему заключенному и сказал ему, «что он был у короля, нашел его самым любящим господином к нему и полным благодати в своих намерениях по отношению к нему; но, — продолжал он, — чтобы удовлетворить правосудие, вы должны явиться, хотя вы вернетесь немедленно снова без каких-либо дальнейших разбирательств — только вы узнаете своих врагов и их злобу, хотя они не будут иметь над вами никакой власти». Сомерсет, казалось, был удовлетворен; но Уэлдон утверждает, что Мур, чтобы сделать дела совершенно безопасными, поставил двух человек, поместив по одному с каждой стороны Сомерсета во время его суда, с плащами, висящими на их руках, «давая им при этом категорический приказ, если Сомерсет каким-либо образом выйдет на короля, они должны немедленно ослепить его этим плащом, насильно увести его с баррикады и унести — за что он обеспечит их от любой опасности, и они не будут нуждаться также в щедром вознаграждении. Но граф, обнаружив, что его перехитрили, вспомнил о лучшем темпераменте и спокойно пошел на свой суд, когда он держал компанию до семи вечера. Но кто видел беспокойное движение короля весь тот день, посылая к каждой лодке, которую он видел причаливающей к мосту, проклиная всех, кто приходил без известий, легко судил бы, что все было не так, и были некоторые основания для его страхов перед смелостью Сомерсета; но наконец один принес ему весть, что он осужден, и отрывки, все было тихо».

Уэлдон торжественно заявляет, что он получил все эти факты из собственных уст Мура. Он был, однако, саркастическим, недовольным писателем; и будучи тем, что называлось выскочкой, предполагалось, что он имел злобу против королей и дворов. По таким причинам, как эти, его повествование не вызывало доверия, пока его фундаментальный характер, во всяком случае, не был подтвержден недавним открытием связки писем, адресованных королем сэру Джорджу Муру. Связка была найдена тщательно завернутой и соответствующим образом одобренной в хранилищах потомка сэра Джорджа. Письма будут найдены напечатанными в восемнадцатом томе «Археологии», или трудах Английского антикварного общества. Следующих кратких выдержек из них может быть достаточно для настоящего случая — орфография модернизирована:—

«Добрый сэр Джордж — я крайне сожалею, что ваш несчастный заключенный обращает всю великую заботу, которую я имею о нем, не только против себя, но и против меня также, насколько он может. Я не могу винить вас, что вы не можете предположить, что это может быть, ибо Бог знает, это только трюк его праздного мозга, надеющегося тем самым отложить свой суд; но легко увидеть, что он хотел бы угрожать мне наложением на меня клеветы о том, что я в некотором роде соучастник его преступления.... Дайте ему заверение от моего имени, что если он еще, до своего суда, признается весело комиссарам в своей виновности в этом факте, я не только выполню то, что обещал через моего последнего гонца как в отношении него, так и его жены, но я расширю это, согласно фразе гражданского права, и т.д. Я не имею в виду, что он должен признаться, если он невиновен, но вы знаете, как маловероятно это; и сами вы можете поспорить с ним, что должна означать его уверенность сейчас выдержать суд, когда, как он помнит, что этой последней зимой он признался главному судье, что его дело было настолько маловероятным, как он знал, что ни одно жюри не могло оправдать его. Уверьте его, что я протестую на свою честь, моя цель в этом — для его и его жены блага. Вы сделаете хорошо, также, сами по себе, бросить ему, что вы боитесь, что его жена будет слабо защищать его невиновность; и что вы находите, что комиссары имеют, вы не знаете как, некоторое тайное заверение, что в конце она признается в нем — но это должно быть только как от себя».

То, что существовала некая тайна, в разглашении которой король был до крайности напуган, не вызывает сомнений. Что же это было? Нет никаких способов это установить. Как будет видно, Яков намекает Муру, что это было обвинение в соучастии в убийстве сэра Томаса Овербери. Но в том же письме Яков дает нам понять, что сам Мур не знал точной тайны; и мы можем справедливо предположить, что этот намек был сделан для того, чтобы сбить его со следа.

Графу и графине было позволено жить, влача жалкое существование под дамокловым мечом наказания. Описания состояния, в которое пришла некогда прекрасная и столь обворожительная женщина, слишком отвратительны, чтобы их повторять. Было много других судебных разбирательств, связанных с обвинениями в отравлении сэра Томаса Овербери, которые проливают любопытный свет на нравы двора и, в особенности, на преступные попытки избавиться от соперников и врагов с помощью яда и колдовства. Возможно, они могли бы стать подходящей темой для отдельной статьи.

НОЧЬ В НЕМЕЦКОМ ЛЕСУ.

Return to Table of Contents

Здесь так много лесов, растущих в возвышенных и живописных местах, что можно было бы совершить весьма обширное и интересное путешествие, имея целью только их посещение. Однако в такие увлекательные экскурсии не следует отправляться без проводника или, по крайней мере, компаса; ибо эти немецкие леса часто очень запутанны и переходят один в другой самым озадачивающим образом. Я убедился в этом на собственном горьком опыте несколько месяцев назад; и в качестве предостережения другим туристам-пешеходам, которые могут быть столь же неопытны в таких делах, каким был тогда я сам, я хотел бы привлечь внимание читателя к моим переживаниям во время «Ночи в немецком лесу».

В начале осени прошлого года, во время визита к немецкому другу, который проживает в одном из самых холмистых и лесистых районов Вестфалии, на границе классического Тевтобургского леса, после того как я почти весь день занимался писательством, свежесть вечернего воздуха и великолепие заходящего солнца побудили меня выйти прогуляться по парку, который, кстати, является одним из самых красивых и хорошо спланированных, что я видел в любой части континента, и сам по себе служит доказательством того, что подобные вещи можно делать — и делать хорошо — даже за пределами Англии. Мое намерение состояло лишь в том, чтобы размять затекшие ноги прогулкой до южного угла поместья и вернуться к тихому раннему ужину семьи. Пройдя четверть часа под сенью прекрасных старых буков у подножия крутого берега, нависающего над ровным лугом, я вышел на окраину лесных насаждений; а затем, резко повернув налево, пошел вдоль них, пока не достиг, как мне показалось, их края. Здесь, развернувшись, я начал свой путь домой; и, чтобы немного разнообразить маршрут, свернул на тенистую тропинку, прорубленную в лесу, которая, насколько я мог судить по своим ориентирам, вела почти так же прямо к шлоссу — как здесь называют все большие загородные особняки, — как и та, по которой я вышел. Но после того, как я некоторое время быстро продвигался по своей темной аллее, я в конце концов, к своему великому удивлению, вышел на огромное вспаханное поле, которое, постепенно поднимаясь к тому месту, где только что село солнце, казалось, заканчивалось лишь на видимом горизонте, который, однако, из-за очень крутого угла подъема земли был недалеко. Уверенный в правильности своего направления, я продолжал идти прямо вперед, полагая, что мне нужно только пересечь это возвышение, чтобы оказаться дома; но после того, как я проплутал добрых полчаса и из-за водотока, пересекавшего его наискосок, немного сбился с прямого пути, я оказался при лунном свете на краю лесного участка, который был мне совершенно незнаком. Однако таково было мое заблуждение и столь тверда моя уверенность в том, что я правильно определил относительное положение луны, которая была уже во второй четверти, и дома, что я без колебаний погрузился в чащу деревьев, ожидая каждую минуту увидеть, как тропинка среди них выведет меня на какое-нибудь знакомое место в поместье или часть окружающей местности, по которой я, возможно, уже ходил при дневном свете. Хотя в полной темноте из-за тесного переплетения листвы, я все же, высоко поднимая ноги, как слепая лошадь, чтобы преодолеть неровности пути, и постоянно размахивая палкой над головой, чтобы не столкнуться с каким-нибудь случайным деревом или веткой, выступающей на тропинку, благополучно прошел эту часть леса. Но снова я вышел на нечто совершенно чуждое мне — узкую долину, простиравшуюся, насколько я мог судить по последним отблескам сумерек, на значительное расстояние, окаймленную с обеих сторон мрачными лесами, примерно в четверти мили друг от друга, и засеянную рожью, которая была почти готова к жатве и сочилась от ночной росы. Дела теперь начали принимать серьезный оборот. Я был в полном замешательстве и совершенно утратил всякую уверенность в своей способности ориентироваться. Луна оказалась ненадежным проводником, или, скорее, я неверно истолковал ее положение; а моего маленького карманного компаса при мне не оказалось, благодаря настойчивым просьбам моего младшего сына, который ценит его выше всех своих игрушек.

Теперь ничего не оставалось, как выбрать направление, в котором долина, казалось, слегка понижалась; но в неверных сумерках это было нелегко определить. После долгих колебаний я наконец решил повернуть направо, решив идти до тех пор, пока не наткнусь на какой-нибудь ручей, который, возможно, в конечном итоге приведет меня к быстрой форелевой речке, протекающей прямо под окнами моего друга, или пока не выйду на какую-нибудь тропинку, которая может вывести меня на проселочную дорогу, а оттуда, возможно, в деревню, где я легко найду проводника до дома. Итак, с дрожащими коленями и колотящимся сердцем — ибо к этому времени я был почти бездыханным — я продолжал продвигаться вдоль края стоящего хлеба в таком темпе, какой мог выдержать, время от времени издавая громкий крик в надежде, что меня услышит какой-нибудь запоздалый жнец или возвращающийся лесоруб. Но мои призывы не имели иного эффекта, кроме как пробудить насмешливое эхо леса или таинственный и почти человеческий крик неясыти, и оставить меня наедине с еще более сильным чувством одиночества, когда они затихали. В конце концов я оказался на глубокой, ложбинной полевой дороге, похожей на те, что в изобилии встречаются в Южном Девоне, а высоко над головой, на высоком берегу, стоял двухрожковый, потрепанный непогодой указатель и большой деревенский крест рядом с ним, вырисовывавшийся в лунном свете. Вскарабкавшись на берег, я с тревожным вглядыванием разглядел при сомнительном лунном свете, что на одном из вытянутых деревянных плеч грубо вырезанными буквами было написано название деревни, рядом с которой я жил; и так как расстояние было указано, я обнаружил, что, несмотря на все мои петляния и блуждания, я сбился с пути всего на пол-немецкой мили, или около одной лиги! Это было очень приятное открытие; и поэтому я быстро развернулся и с новыми силами отправился под прямым углом к моему предыдущему маршруту, все еще питая надежды оказаться дома до одиннадцати часов вечера, как раз вовремя, чтобы предотвратить любую тревогу по поводу моего отсутствия.

Однако дорога вскоре выродилась в простую полевую тропу, которую, поскольку луна скрылась за облаками как раз перед своим окончательным заходом, можно было с трудом распознать лишь по случайной глубокой колее, ощущаемой моей палкой в мягкой земле; даже эта тропа в конце концов разветвлялась на две другие — одна уходила в лес справа; другая, более открытая и лишь с редкими деревьями по бокам, — влево. Последняя казалась наиболее многообещающей, и я выбрал ее, проследовав по ней около десяти минут, когда она тоже вышла на опушку другого леса в противоположном направлении. Кроме того, насколько я мог судить по нескольким слабым проблескам окружающей местности в минутном лунном свете, она, казалось, уводила меня далеко от цели: и я, соответственно, снова вернулся туда, где дорога разделилась, и, выбрав недавно отвергнутый путь направо, в отчаянии нырнул между деревьями, посреди «тьмы, которую можно было ощутить». Идя уверенно и быстро вперед в течение того, что казалось в глубоком мраке значительным временем, я в конце концов вышел в «ясную мглу», так как луна наконец зашла, оставив небо и всех таких же странников, как я, на попечение звезд. Я был теперь на противоположной опушке леса, чем та, через которую вошел, и оказался рядом с узким хлебным полем, с другим лесистым холмом на его дальней стороне, и услышал на расстоянии оклика — более восхитительный для моего уха, чем музыка, — скрежещущий звук тележных колес, которые, казалось, двигались в косом, но почти противоположном направлении тому, в котором я только что двигался. Было совершенно невозможно увидеть что-либо на таком расстоянии, но я неоднократно окликал предполагаемого возчика на своем самом громком и лучшем немецком языке, спрашивая дорогу.

«Идите вдоль подножия леса, и вы вовремя доберетесь», — был ответ, наконец слабо услышанный вдали, и телега тяжело загрохотала прочь, оставив меня в таком же неведении, как и прежде; ибо где у леса голова, а где подножие, я знал не больше, чем нерожденный младенец. И все же я побоялся броситься через разделяющее меня хлебное поле в направлении удаляющейся и уже далекой телеги, не зная ни того, каков будет характер промежуточной местности, ни того, не приведет ли такое нарушение сельской собственности к неприятным последствиям, если предположить, что это осуществимо в темноте, и ни в коем случае не поможет мне в получении той информации, в которой я так нуждался. Поэтому я наугад свернул налево, как наиболее удаленную от указателя, на который я наткнулся полтора часа назад.

Звук телеги, который долго звенел в моих ушах, и полное разочарование от внезапно возникших надежд лишь усилили мое чувство одиночества и беспомощности. Действительно, я иногда почти сомневался, не было ли все это — телега и возчик, или, скорее, грохочущие колеса и слабый, леденящий, далекий голос — заблуждением моего кружащегося мозга, ослабленного переутомлением и долгим голоданием (ибо каждый знает, в какой ранний час происходит немецкий обед); и при последующем расспросе я не смог услышать ни о какой телеге, проезжавшей в той стороне вообще.

Удивительно, как долго я бродил, причем время от времени в возделанных районах, не слыша ни единого человеческого голоса даже в ранней части вечера — нет, вообще никаких звуков, кроме одного или двух раз яростного предупреждающего лая пастушьей собаки, когда я непреднамеренно подходил слишком близко к овчарне, — пугающего шума какой-нибудь испуганной птицы в лесу, дико хлопающей крыльями в листве, — далеких деревенских часов в каком-то неопределенном направлении над вершиной холма — или, наконец, как в одном случае, нескольких отдаленных выстрелов, которые я сначала принял за выстрелы моих друзей, чтобы направить меня домой, но впоследствии приписал, возможно, более правильно, браконьерам в лесах. То, как живут здесь крестьяне — в отдельных деревнях, построенных иногда на значительном расстоянии друг от друга, а не в коттеджах, разбросанных повсюду по стране, как у нас, — достаточно объясняет эту широко распространенную тишину.

Как раз когда я терял веру в правильность своего нынешнего курса, отчетливо послышался бой часов, доносившийся, по-видимому, с вершины лесистого холма слева от меня. Я немедленно снова свернул в лес и попытался промаршировать прямо через деревья в направлении звука, прямо вверх по крутому подъему, который был покрыт ими до самой вершины. Но вскоре я обнаружил, что это совершенно неосуществимо при отсутствии чего-либо похожего на тропинку или проход; ибо хотя я довольно легко пробирался через старые деревья, которые стояли далеко друг от друга и были довольно свободны от веток у земли, но ближе к верхней части холма я запутался в таком густорастущем молодом поколении, через которое было почти невозможно пробиться. Я часто почти отчаивался в том, что смогу выбраться даже из своего нынешнего затруднительного положения и вернуться по своим следам на открытую местность внизу; в своем истощенном состоянии, так как было уже далеко за полночь, я готовился заночевать с совами на развилке дерева; и даже предвкушал возможность стать там постоянным пугалом, когда мои кости будут скрыты в чаще от тревожных поисков моих друзей.

Возможно, под влиянием чрезмерной усталости и общего расслабления воли, последовавшего за этим, моя решимость теперь, казалось, была на грани того, чтобы уступить; более того, сама привязанность к жизни, ради меня самого, казалась угасающей, и нежелание продолжать борьбу дальше, по-видимому, постепенно овладевало мной. Я примирялся с тем, что казалось неизбежным, и мог смотреть на свою собственную вероятную судьбу почти так же спокойно, как если бы она была судьбой незнакомца. Я полагаю, что нечто очень похожее нередко происходит, по милосердному провидению, на смертном одре, где слабость является главной чертой случая. Однако после нескольких минут отдыха и мечтательной задумчивости я очнулся от этого состояния апатии и, движимый чувством долга, а также сочувствием к чувствам тех, кто дороже самой жизни, снова вскочил на ноги и мужественно выбрался из сплетения ветвей, в котором запутался, пока после еще нескольких яростных усилий не обнаружил, что попадаю в довольно более открытый и более развитый лесной массив, и в конце концов преуспел в том, чтобы пробиться наружу — почти к самому месту на лугу, с которого я начал!

Находясь еще в лесу, я был удостоен некоторых новых впечатлений — новых, по крайней мере, для меня, так как это была моя первая ночь в таком положении. Так, почти каждая ветка, за которую я хватался в темноте, чтобы помочь себе продвигаться вперед, казалась усеянной улитками, которые слизисто раздавливались под моей содрогающейся рукой! Светлячки сверкали в подлеске в таких мириадах, каких я никогда не видел раньше, кроме одного раза во время вечерней прогулки недалеко от Салерно. Чувство полного одиночества и нерушимой тишины в этих мрачных лесах было поистине ужасающим. Время от времени, по мере моего продвижения, случайный просвет в ветвях открывал минутный проблеск неба со всеми его тысячами мерцающих огней; и падающие звезды необычайной яркости проносились по его темным, синим глубинам почти так же часто, как в те знаменитые дни августа и ноября, когда путь нашей земли пересекает самые густые ливни этих небесных фейерверков.

Вернувшись на луг, я совершенно не знал, куда повернуть или что предпринять дальше. Я уже проплутал около полудюжины часов и все это время не знал, не приближает ли меня каждый дополнительный шаг не только к дому, но и к самим жилищам людей. Почти изнемогший в конце концов и не надеясь выбраться из своего лабиринта до тех пор, пока дневной свет не придет мне на помощь, я снова на мгновение был склонен тихо смириться со своей, казалось бы, неизбежной судьбой и лечь спать на земляной вал под живой изгородью, у которой я стоял, и так дождаться рассвета. Но сырая трава, деревья, капающие росой, ползучий осенний туман и усиливающийся холод заставили меня остановиться и почувствовать, что спать в моем легком летнем платье в таких обстоятельствах — значит, если не умереть, то по крайней мере приобрести за ночь такую болезнь, которая сделала бы существование не стоящим того, чтобы жить — мучительный ревматизм на всю жизнь, или лихорадку, или воспаление в какой-либо из их многочисленных форм и бесконечные последствия. Поэтому я решил продолжать двигаться, пока у меня были силы пошевелить конечностью, так как это дало бы мне шанс поддерживать кровообращение и животное тепло в течение оставшихся часов ночи, если бы только моих сил хватило на столь долгое время. Подобно утопающему, я снова устремился к жизни; снова попробовал полевую дорогу, которую недавно слишком опрометчиво покинул; снова проплутал через ее лужи и колеи; снова вскарабкался на ее высокие берега или двигался вдоль тени леса рядом с ней. Наконец, после едва ли получасовой дополнительной ходьбы, мое упорство было вознаграждено, так как я оказался у входа в деревню и услышал недалеко шумный стук каких-то трудолюбивых льнотрепальщиков, которые превращали ночь в день за своей работой. Это оказалось окончанием моего злоключения; ибо инструкции, которые я получил, позволили мне найти дорогу домой к трем часам.

В течение нескольких последующих дней моим развлечением было попытаться при дневном свете точно восстановить свои полуночные блуждания. Я обнаружил, что не мог пройти менее двадцати миль, хотя ни разу не был дальше трех миль от дома. Я был в непрерывном движении почти восемь часов; и по крайней мере трижды был на правильных путях, которые, если бы по ним следовали уверенно лишь немного дольше, привели бы меня к моему пристанищу. Звон старых монастырских колоколов, который я принял за звон нашей собственной хорошенькой маленькой церкви, на самом деле доносился с совершенно противоположного направления, чем я полагал, — звук, который я слышал, был просто их эхом, отраженным к моему уху от лесистого склона холма.

Таким образом, утверждение, с которого я начал, а именно, что с немецкими лесами не следует шутить или опрометчиво входить в них без проводника или компаса, полностью подтверждается моим собственным неудачным опытом. Большая часть окружающей местности была мне уже хорошо известна, и в своих различных прогулках я обходил стороной и даже пересекал некоторые из этих самых лесов; но то, как они распределены для снабжения соседних, но не связанных между собой деревень дровами, и озадачивающий способ, которым они перемешаны, когда владения нескольких собственников переходят друг в друга в данной точке, делают исключительно трудным ориентирование в них даже днем, а для непосвященных — совершенно невозможным ночью.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ А.Д.Л.Л. В ЛИВЕРПУЛЕ.

Return to Table of Contents

В Ливерпуле, пожалуй, меньше реликвий археологического характера, чем в любом другом городе Соединенного Королевства; и это поначалу кажется немного странным, если вспомнить, что он занимает свое место в более романтических эпохах нашей истории и что замок значительной прочности когда-то давал ему защиту. Его старый замок, его башни и стены, которыми он был окружен, были сметены шумными толпами, которые теперь заполняют его улицы. Даже прежние названия мест в большинстве случаев были изменены, как будто для того, чтобы стереть все воспоминания и ассоциации, связанные с его ранней историей. Так, ряд домов, которые несколько лет назад носили не очень благозвучное название Замковый ров (Castle Ditch), из-за того, что он следовал части линии рва, которым была окружена крепость, когда-то стоявшая рядом с ним, был изменен на Сент-Джордж-Кресент, и многие другие претерпели подобные превращения. Но если физический облик места не представляет собой никаких или почти никаких достопримечательностей для антиквара, то моральный облик его жителей, насколько это касается его любимого предмета, столь же непривлекателен; ибо, взятое в целом, было бы трудно найти население, менее подверженное влиянию или заинтересованное в таких исследованиях.

Единственной реликвией старых времен, которую Ливерпуль долгое время сохранял, был длинный, низкий, живописный на вид соломенный коттедж в маленькой деревне Эвертон (известной своей ириской), который носил название Коттедж принца Руперта, из-за того, что он был штаб-квартирой этого пламенного лидера, когда он осаждал город с хребта, на котором расположена деревня. Но даже он был снесен около шести лет назад владельцем, чтобы позволить улице, которую он наметил, примыкать к деревне в том месте, которое он занимал. Проект не удался, и очертания предполагаемой улицы — это все, что до сих пор отмечает место, где стоял этот интересный объект.

Признаюсь в мягком обвинении в том, что в очень ранний период моей жизни я был привит истинным энтузиазмом Монкбарнса, и я всегда был большим поклонником того прекрасного замечания лорда Бэкона, что «древности можно рассматривать как обломки кораблекрушения, которые мудрые и благоразумные люди собирают и сохраняют от потопа времени».

Несколько месяцев назад я шел по так называемой Брек-роуд, ведущей из маленькой деревни Эвертон, о которой я говорил, когда мое внимание привлек рыночный крест в поле на противоположной стороне дороги. Я был несколько удивлен, что он ускользнул от моего внимания, когда я раньше проходил той дорогой, и немедленно перешел на другую сторону, чтобы осмотреть его. Он был сформирован, как и все английские рыночные кресты, из ряда плоских ступеней с вертикальным валом в центре, был построен из красного песчаника этого района и имел вид глубокой древности. Поле находилось недалеко от того, что можно было бы назвать главной улицей деревни; и так как я знал, что в последние годы в окрестностях произошли значительные изменения, мне пришло в голову, что, возможно, когда-то крест занимал центр пространства, на котором проводились рынки. Однако, поскольку мое время было ограничено, я не смог сделать никаких немедленных запросов относительно него, но решил воспользоваться первой же возможностью, чтобы ознакомиться с его ранней историей, чтобы спасти хотя бы одну интересную реликвию этого места от, по-видимому, очень незаслуженной безвестности. Эта возможность не представлялась несколько недель; но в конце концов она появилась, и я отправился на место, чтобы собрать всю информацию, как традиционную, так и другую, которую я мог о нем получить.

По прибытии на место мое удивление можно представить, ибо его нельзя описать, когда, глядя на поле, где он стоял, я обнаружил, что он был удален, и все, что осталось, чтобы указать на место, был голый след на траве от того места, которое он занимал. Изумление Аладдина, когда он встал однажды прекрасным утром и обнаружил, что его великолепный дворец исчез за ночь, было едва ли больше моего при совершении этого печального открытия; и, подобно ему, я осмелюсь сказать, я потер глаза в надежде, что мои зрительные органы обманули меня, но с таким же малым успехом. Посмотрев на другую сторону дороги, я заметил каменщика, работающего над ремонтом противоположной стены какими-то очень подозрительными на вид камнями, и я немедленно перешел на другую сторону и начал категорический допрос предполагаемого преступника. Я спросил, может ли он объяснить мне причину удаления древнего креста, который раньше находился в поле прямо напротив того места, где мы тогда стояли; но он сказал, что, хотя он был старым жителем Эвертона, он даже не знал о существовании такого объекта. Это я счел дополнительным примером отсутствия интереса, который уроженцы этого места проявляют к археологическим предметам. Он сказал мне, однако, что около трех недель назад он заметил нескольких мужчин, облицовывавших стену напротив большими камнями, которые они принесли, по-видимому, из какого-то места поблизости; но что, имея свою собственную работу, он не уделял этому особого внимания. Он сказал, что поле арендовал человек для чистки ковров, и что он не сомневается, что удаление было совершено по его указанию.

Перейдя через дорогу, я обнаружил, что эти подозрения полностью оправдались; ибо там, покоясь на вершине стены, были освященные временем ступени креста, вызывавшего мою тревогу. К счастью для меня, по крайней мере, арендатора не было на месте в то время, так как в том состоянии возбуждения, в котором я находился, я мог бы сделать или сказать что-то, о чем впоследствии пожалел бы. У меня не было иного выбора, кроме как вернуться в город, «лелея свой гнев, чтобы сохранить его теплым», и обдумывая лучший и наиболее эффективный метод, которым я мог бы осуществить наказание агрессора, кем бы он ни был, и добиться восстановления креста во всей его первобытной простоте. Я думал о статье в газетах, в которую все мои язвительные и саркастические способности должны были быть сконцентрированы и обрушены на голову осквернителя, — затем о визите к лорду поместья и упоминании ему об этом деле, чтобы, если возможно, заручиться его влиянием, хотя я считал вполне вероятным, что он мог санкционировать грабеж, чтобы сэкономить расходы на новые камни для ремонта стены своего арендатора. Под этим последним впечатлением, следовательно, и до приведения в исполнение любого из этих воинственных намерений, я подумал, что было бы справедливо дать неприятному человеку возможность объяснить обстоятельства, при которых он взял на себя такую неоправданную ответственность. Соответственно, некоторое время спустя я снова направил свой путь к полю, решив довести дело тем или иным образом до конца, когда увидел очень приятного на вид человека, стоящего у двери дома, в котором ведутся операции по чистке ковров. Полагая его преступником, я постарался как можно больше обуздать свой нарастающий гнев, пока спрашивал его, может ли он рассказать мне что-нибудь об удалении креста, который когда-то стоял в этом поле. С нежной улыбкой, которую я в то время счел почти демонической, он мягко ответил, что он удалил его, потому что цель, для которой он установил его около двенадцати месяцев назад, перестала существовать, и он взял камни, чтобы отремонтировать стену рядом с тем местом, где он стоял!

Шок, который получила нервная система нашего достойного друга Монкбарнса, когда восклицание Эди Окилтри достигло его уха: «Преториум здесь, преториум там, я помню его постройку», — был не больше того, который испытал я, получив этот смертельный удар по всем моим надеждам спасти эту интересную реликвию древности от ее незаслуженного забвения. Проглотив свое унижение, как мог, я, с таким безразличным видом, какой только мог принять, выпросил позволение поинтересоваться, каковы были обстоятельства, которые привели к такому причудливому использованию его времени. Он рассказал мне, что был производителем ковров в Оксфордшире, но был неудачлив в бизнесе, приехал сюда и основал свое нынешнее заведение для чистки изделий, которые он раньше производил; и что, желая увеличить свой доход любыми законными средствами, находящимися в его власти, он регулярно снабжался количеством банберийских пирожных, для продажи которых он установил временную деревянную хижину в одном углу своего поля; что однажды рано утром, около восемнадцати месяцев назад, когда он лежал без сна в постели, ему пришла мысль, что, поскольку в углу поля лежало много больших плоских камней, он установит их перед хижиной в форме хорошо известного креста, известного по конным детским стишкам. Он немедленно встал и, созвав своих рабочих, преуспел в создании очень сносной имитации всемирно известного креста; но что после примерно двенадцати месяцев испытания своей спекуляции с пирожными, обнаружив, что она не удалась, он бросил ее; и, удалив крест, знаком которого она была, обратил камни к более полезной цели.

Так закончилась моя дневная мечта, связанная с этой интересной реликвией; и ничто, я уверен, кроме того несгибаемого энтузиазма, который отличает всех истинных учеников школы Монкбарнса, не могло бы поддержать меня в моем тяжком разочаровании.

«ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА ЖИЗНИ МОРЯКА В МОРЕ».

Return to Table of Contents

В статье с вышеуказанным названием в № 431 плата моряков указана от 2 фунтов 10 шиллингов до 3 фунтов в месяц; но это не доводит информацию до последней даты. В настоящее время, как нам сообщают, самые лучшие квалифицированные матросы (A.B.) получают только от 2 фунтов до 2 фунтов 5 шиллингов; а «обычные» матросы — только от 1 фунта 10 шиллингов до 1 фунта 15 шиллингов. На флоте плата еще меньше, чем на торговом флоте, что является причиной того, что наши лучшие люди так постоянно дезертируют на американский флот, где они получают в среднем около двенадцати долларов в месяц. Следует добавить, что когда одному из наших кораблей не хватает людей в иностранном порту, эти ставки не действуют. Капитаны иногда вынуждены предлагать до 6 фунтов в месяц, чтобы укомплектовать свой экипаж.

ЧРЕЗМЕРНАЯ СКРОМНОСТЬ.

Return to Table of Contents

Д'Израэли рассказывает нам о литераторе из Англии, который провел свою жизнь в постоянном изучении; и было замечено, что он написал несколько фолиантов, которые его скромные страхи не позволяли ему выставить на глаза даже своим критически настроенным друзьям. Он обещал оставить свои труды потомству; и казалось иногда, с сиянием на лице, что он ликует, что они будут достойны их принятия. При его смерти его чувствительность подняла тревогу; он велел принести фолианты к своей постели; никто не мог открыть их, ибо они были плотно заперты. При виде своих любимых и таинственных трудов он остановился; он казался встревоженным в своем уме, в то время как чувствовал, как с каждым мгновением его силы угасают. Внезапно он поднял свои слабые руки усилием твердой решимости, сжег свои бумаги и улыбнулся, когда жадный Вулкан слизнул каждую страницу. Задача истощила его оставшиеся силы, и вскоре после этого он скончался.

ХУНДЖУНИ.

Return to Table of Contents

[Маленькая, игнорируемая трясогузка нашей собственной земли, которую мы можем часто видеть везде, где изобилуют насекомые — на зеленом лугу или у края ручья — это хунджуни индусов, чьей романтической и причудливой мифологией она была сделана священной птицей, несущей на своей груди отпечаток Салаграмы, камня Вишну, священной окаменелой раковины. Защищенное этим престижем, маленькое существо бродит без помех рядом с жилищами человека и может в этом отношении называться малиновкой Востока. Для европейцев на Востоке эта птица также является объектом интереса как предвестник восхитительного холодного сезона, прихода которого с нетерпением ждет каждый англо-индиец. Маленький хунджуни появляется в начале ноября и улетает, когда приближается жаркий сезон — я думаю, в марте или апреле. Звук этой маленькой птички вряд ли можно назвать песней; я, однако, привык считать его приятным щебетанием. Я уделял особое внимание двум хунджуни, которые возвращались каждый сезон и преследовали наше жилище: они подбирали насекомых с тротуара и ели крошки, которыми были обильно снабжены. Я наблюдал, как они чистят перья на балюстраде, в то время как их сверкающие черные глаза бесстрашно и доверчиво смотрели мне в лицо. Когда я теперь вижу трясогузку дома в Шотландии, я не могу не смотреть на нее как на старого друга, напоминающего мне о моей ушедшей юности и вызывающего много успокаивающих, а также печальных воспоминаний.]

Welcome to thee, sweet khunjunee!

Which is thy best-loved home?—

Over the sea, in a far countrie,

Or the land to which thou art come?

What carest thou?—thou revelest here

In the bright and balmy air;

And again to regions far remote

Thou returnest—and summer is there!

Thou art sacred here, where the Brahmin tells

Of the godhead's seal impressed

By Vishnoo's hand—that thou bearest still

His gorget on thy breast.

And welcomed thou art, with grateful heart,

For well doth the Hindoo know,

That at thy approach the clouds disperse,

And temperate breezes blow.

Yet little he cares where thy sojourn hath been

So long, since he saw thee last;

Nor in what far land of storm or calm

The rainy months have passed.

But others there be, who think with me,

Thou hast been to that favoured land,

Which restores the bloom to the faded cheek,

And strength to the feeble hand.

And my children believe, that since thou wert here,

Thou hast compassed half the earth,

And that now thou hast come, like a thought in a dream,

From the land of their father's birth;

Bringing with thee the healthful breeze

That blows from the heath-clad hill,

And the breath of the primrose and gowan that bloom

On the bank by the babbling rill.

Then welcome to thee, little khunjunee!

May thy presence a blessing confer;

Still of breezes cool, and returning health,

The faithful harbinger.

Old Indian.

Напечатано и опубликовано У. и Р. Чемберс, Хай-стрит, Эдинбург. Также продается У. С. Орром, Амен-Корнер, Лондон; Д. Н. Чемберсом, 55 Уэст-Найл-стрит, Глазго; и Дж. Макглашаном, 50 Аппер-Саквилл-стрит, Дублин. — Рекламные объявления для ежемесячных выпусков просят направлять в Максвелл и Ко, 31 Николас-Лейн, Ломбард-стрит, Лондон, к которым должны быть сделаны все обращения относительно их размещения.