«Catholic World, Vol. 24 (1876-1877)»

«Никогда магия живописи не заходила так далеко. Святой в экстазе стоит на коленях посреди своей кельи, все бедные детали которой переданы с энергичным реализмом, характерным для испанской школы. Через полуоткрытую дверь виден один из тех длинных, просторных монастырских дворов, столь благоприятных для мечтаний. Верхняя часть картины, залитая мягким, прозрачным, призрачным светом, наполнена кругом ангелов поистине идеальной красоты, играющих на музыкальных инструментах. Среди них, влекомый силой молитвы, Младенец Иисус спускается с облака на облако, чтобы оказаться в объятиях святого мужа, чья голова омыта струящимся сиянием и который, кажется, готов впасть в экстаз святого восторга. Мы ставим эту божественную картину выше «Святой Елизаветы Венгерской, очищающей прокаженных», которую можно увидеть в Королевской академии в Мадриде; выше «Моисея»; выше всех Мадонн и всех картин с Младенцем Иисусом этого мастера, какими бы прекрасными и чистыми они ни были. Тот, кто не видел «Святого Антония Падуанского», не знает высшего совершенства севильского живописца. Это как те, кто воображает, что знает Рубенса, никогда не видя «Магдалину» в Антверпене».

Мы проходили часовню за часовней с картинами, статуями и гробницами, пока не дошли до Capilla Real, где покоится тело Святого Фердинанда в серебряной урне с надписью на четырех языках, сделанной его сыном, Альфонсо Мудрым, который, по-видимому, имел вкус к написанию эпитафий. Он сочинил эпитафию Сиду.

Святой Фердинанд был современником и двоюродным братом Святого Людовика Французского, который подарил ему Virgen de los Reyes, висящую в этой часовне, и, подобно ему, соединил добродетели святого со славой воина. Он питал такую нежную любовь к своим подданным, что не желал облагать их налогами и боялся проклятия одной бедной старухи больше, чем целой армии мавров. Он взял Кордову и посвятил мечеть нечестивого Пророка чистейшей из Дев. Он завоевал Мурсию в 1245 году, Хаэн в 1246 году, Севилью в 1248 году, но оставался смиренным посреди всей своей славы и воскликнул со слезами на смертном одре: «О Господь мой! Ты так много претерпел из любви ко мне; но я, несчастный человек, что сделал я из любви к Тебе?» Он умер как преступник, с веревкой на шее и распятием в руках, и был настолько почитаем врагами, как и друзьями, что, когда его хоронили, Мухаммед ибн аль-Ахмар, основатель Альгамбры, прислал сто мавританских рыцарей, чтобы они несли зажженные свечи вокруг его гроба — дань уважения, которую он продолжал оказывать ему в каждую годовщину его смерти. И по сей день, когда тело Святого Фердинанда, находящееся в удивительной сохранности, выставляется для поклонения, войска отдают честь, проходя мимо, а знамя склоняется перед завоевателем Севильи.

На гербе города изображен Святой Фердинанд на троне, со Святыми Леандром и Исидором, покровителями Севильи, по бокам. Ниже находится любопытная эмблема — No 8 Do — ребус королевского изобретения, который можно увидеть на мостовой красивого капитулярного зала. Когда дон Санчо восстал против своего отца, Альфонсо Мудрого, большинство городов присоединилось к мятежу. Но Севилья осталась верной, и король дал ей эту эмблему как символ ее преданности. Цифра 8, которая представляет узел или моток — madeja по-испански — между словами No и Do, читается как No madeja do, или No m’ha dejado, что в переводе означает: «Она меня не покинула».

Изображение Святого Фердинанда по праву высечено на гербе города; ибо именно он вырвал Севилью у Магомета и вернул ее Христу, если использовать выражение на Пуэрта-де-ла-Карне:

Condidit Alcides; renovavit Julius urbem,

Restituit Christo Fernandus tertius Heros.

— «Алкид основал город, Юлий Цезарь перестроил его, а Фердинанд III, Герой, вернул его Христу»; гордая надпись, свидетельствующая о древности Севильи. Сам Геркулес, сыгравший столь большую роль в Испании, основал его, как видите; его историки говорят, что это произошло ровно через две тысячи двести двадцать восемь лет после сотворения мира. На Пуэрта-де-Херес написано: «Геркулес построил меня, Юлий Цезарь окружил меня стенами, а Святой Король завоевал меня с помощью Гарсии Переса де Варгаса». Имя Геркулеса было дано одной из главных прогулочных аллей города, где его статуя стоит на колонне, напротив другой статуи Юлия Цезаря.

Вышеупомянутые Гарсия Перес и Альфонсо Мудрый похоронены в Королевской часовне. Рядом с ней находится часовня Непорочного Зачатия с несколькими старинными картинами на этот сюжет, который Севилья одной из первых в мире начала отстаивать. Андалусия — истинная земля Непорочного Зачатия, и Севилья первой подняла голос протеста против тех, кто осмелился посягнуть на самую драгоценную прерогативу Девы. Ее духовенство и народ направили депутатов в Рим и добились запрета на высказывания всем, кто был достаточно дерзок, чтобы оспаривать это. А когда Папа Павел V опубликовал буллу, разрешающую праздник Непорочного Зачатия и запрещающую кому-либо проповедовать или учить обратному, Севилья не могла сдержать радости и разразилась турнирами и банкетами, боями быков и грохотом пушек. Когда наступил праздник, эта радость приняла иную форму и выразилась в истинно восточном стиле танцами перед Девой, как Царственный Арфист танцевал перед ковчегом. И это не было новшеством. Религиозные танцы практиковались в Испании с давних времен. Они были частью мосарабского обряда, который кардинал Хименес восстановил в Толедо, разрешив танцы в хоре и нефе. Святой Василий, среди прочих отцов, одобрял подражание tripudium angelorum — танцу ангельских хоров, которые

«Поют и, поя в своей славе, движутся».

В Севильском соборе хористы, называемые Los Seises — «Шестерки», — танцевали под звуки кастаньет из слоновой кости перед Святыми Дарами на праздник Тела Христова, а в часовне Девы 8 декабря, когда они были одеты в синее и белое. Иногда они пели во время танца. Один из их гимнов начинался так: «Радуйся, о Дева, чище и прекраснее зари или утренней звезды! Дочь, Мать, Супруга, Мария! И Восточные Врата Божьи!» с припевом: «Пойте, братья, пойте во славу Матери Божьей; королевской покровительницы Испании, зачатой без греха!» В этом танце не было ничего мирского. Это был своего рода ритм, благопристойный и не лишенный религиозного воздействия. Однако некоторые из архиепископов Севильи пытались его запретить, но низшее духовенство долго держалось за этот обычай. Папа Евгений IV в 1439 году разрешил танец Seises. Святой Фома Виллановский с одобрением отзывался о религиозных танцах Севильи в свое время. Они также практиковались в Португалии, где мы читаем об их исполнении при канонизации Святого Карло Борромео, как и в Испании при канонизации Святого Игнатия Лойолы. Однако они были менее строгого характера и не исполнялись в церкви. В честь последнего формировались кадрили из детей, олицетворявших четыре части света, с соответствующими костюмами. Наибольший успех имела Америка, исполненная детьми восьми или десяти лет, одетыми как обезьяны, попугаи и т. д. — очевидно, тропическая Америка. В одном месте они варьировались представлением взятия Трои, включая деревянного коня.

Непорочное Зачатие остается любимым догматом этого региона. Ave Maria Purissima! — до сих пор частое восклицание. Мало найдется церквей без Девы, одетой в синее и белое; мало домов без картины, по крайней мере, Марии Пречистой. Существует множество братств Девы, некоторые из которых собираются на рассвете для чтения Rosario de la Aurora. Среди гимнов, которые они поют, есть стих, в котором Мария сравнивается с сосудом благодати, где Святой Иосиф — парус, младенец Иисус — руль, а весла — благочестивые члены, которые усердно молятся:

“Es Maria la nave de gracia,

San Jose la vela, el Niño el timon;

Y los remos son las buenas almas

Que van al Rosario con gran devocion.”

В Севильском соборе есть еще одна часовня Богоматери, в которой находится богато украшенный ретабло с колоннами, нишами и статуями, все из мрамора, и серебряная балюстрада, вдоль перил которой можно прочесть большими серебряными буквами ангельское приветствие: Ave Maria!

В дальнем конце одной из украшенных искусством ризниц висит знаменитое «Снятие с креста» Педро де Кампаньи, перед которым любил медитировать Мурильо, особенно в свои последние дни. Иосиф Аримафейский и Никодим в темно-красных мантиях опускают мертвого Христа. Святой Иоанн стоит у подножия, готовый принять его. Дева полуобморочна. Магдалина там со своим сосудом. Фигуры немного скованны, но их позы выражают глубокую скорбь, и картина восхитительна по колориту и религиозна по воздействию, а также интересна своими ассоциациями. Когда-то она считалась настолько внушающей трепет, что Пачеко боялся оставаться перед ней после наступления темноты. Но то были дни глубокого религиозного чувства; теперь люди ничего не боятся. И она была настолько полна реальности для Мурильо, что однажды вечером, задержавшись перед ней дольше обычного, пришел ризничий, чтобы предупредить его, что пора закрывать церковь. «Я жду, — сказал благочестивый художник, очнувшись от созерцания, — пока эти святые мужи закончат снимать тело Господа». Картина тогда висела в церкви Санта-Крус, и Мурильо был похоронен под ней. Она была уничтожена маршалом Сультом, а кости художника развеяны.

В той же ризнице на противоположных стенах висят Святой Леандр и его брат Исидор работы Мурильо, оба с благородными головами. Последний — самый популярный святой в Испании после Святого Иакова, и он причислен к отцам церкви. Среди двенадцати горящих солнц, кружащихся в четвертом небе «Рая» Данте, находится «пламенный дух Исидора», которого великий Алкуин задолго до этого назвал «Геспер, звезда церкви — Jubar Ecclesiæ, sidus Hesperiæ».

Говорят, что Святой Исидор происходил из древних готских королей. Во всяком случае, он принадлежал к семье святых, что лучше; его сестра и два брата были в календаре. Его святая мать, когда семья была изгнана из Картахены из-за своей веры, предпочла жить в Севилье, говоря со слезами: «Позвольте мне умереть на этой чужбине и иметь здесь свою гробницу, где я была приведена к познанию Бога!» Говорят, что рой пчел опустился на уста Святого Исидора, когда он был ребенком; как рассказывается о нескольких других людях, прославленных своим медоточием — например, Платоне и Святом Амвросии. Старые легенды рассказывают, как он слетал в Рим и обратно за одну ночь. Как бы то ни было, его ум обладал замечательной активностью и широтой охвата и вобрал в себя все знания того времени. Он знал греческий, латинский и еврейский языки и написал такое огромное количество трудов, что заслужил титул Doctor Egregius. В Bibliothèque Royale в Париже хранится двести его рукописей, и еще больше в Ватикане, не говоря уже о тех, что в Испании. Его великий труд «Этимологии» в двадцати книгах — это энциклопедия всех знаний седьмого века. Иосиф Скалигер говорит, что он оказал огромную услугу науке, спасая от уничтожения то, что в противном случае было бы безвозвратно утрачено.

Рассказ о смерти Святого Исидора, воспетой в искусстве, очень трогателен. Когда он почувствовал, что его конец приближается, он призвал двух своих суффраганов и велел перенести себя в церковь Сан-Висенте среди толпы духовенства, монахов и всего населения Севильи, которые оглашали воздух своими криками. Когда он прибыл к главному алтарю, он приказал всем женщинам удалиться. Затем один из епископов облачил его во вретище, а другой посыпал пеплом. В этом покаянном состоянии он публично исповедал свои грехи, умоляя Бога о прощении и прося всех присутствующих молиться за него. «И если я кого-то обидел, — добавил он, — пусть простит меня ввиду моего искреннего раскаяния». Затем он принял святое Тело Господне и дал всем вокруг лобзание мира, желая, чтобы оно стало залогом вечного воссоединения, после чего раздал все оставшиеся у него деньги бедным. Затем его отвезли домой, и через четыре дня он скончался.

В церкви, где произошла эта трогательная сцена, изображен Сан-Висенте, титулярный святой, с легендарным вороном, который вел корабль, несший его тело в Лиссабон, с вилами в клюве. Мистер Форд, чьи познания в житиях святых не соответствуют его желанию быть забавным, считает, что «руль был бы более уместен», не зная, что вилы были одним из орудий, использовавшихся для пыток «Непобедимого Мученика». Пруденций говорит: «Когда его тело терзали железными вилами, он лишь улыбался своим мучителям; причиняемые ими муки были наслаждением; тернии были его розами; пламя — освежающей купелью; сама смерть была лишь входом в жизнь».

Рядом с собором находится Алькасар с зубчатыми стенами и внешним двором с колоннами, где расхаживают стражники, защищая тени прошлых монархов. Поскольку мы тогда еще не видели Альгамбры, мы были тем более поражены богатством и красотой этого следующего по значимости образца мавританской архитектуры. Золотая резьба на зеленом фоне или белая на красном; таинственные изречения из Корана; причудливые потолки, инкрустированные кедром; блестящие азулехос; мавританские арки и украшения; уединенные дворики — все это было в новинку и напоминало страницу из восточного романа. Окна выходили в очаровательные сады, достойные того, чтобы быть вопетыми Ариосто, с апельсиновыми изгородями, пальмами, рощами цитронов и гранатов, цветущими розами, несмотря на январь; киосками, облицованными яркими азулехос, и фонтаном в центре; рыбами, играющими в огромных мраморных резервуарах, крошечными струями воды, бьющими вдоль дорожек, чтобы охладить воздух, ярким солнцем и восхитительной температурой. Все это было созданием дона Педро Жестокого при содействии лучших мавританских мастеров из Гранады. Здесь торжествовала Мария де Падилья, которую народ называл королевой колдунов, считая, что дон Педро околдован. Когда она умерла, король приказал похоронить ее с королевскими почестями — шокирующе сказать, в Capilla Real, где покоится Фердинанд Святой! Ее покои показывают и сейчас — тихие и пустынные, где когда-то царили любовь и пиршества, да и преступления. В одном из залов, как говорят, дон Педро вероломно убил Абу Саида, короля мавров, который пришел навестить его в роскошных одеждах из шелка и золота, покрытых драгоценностями — убил его ради добычи. Среди трофеев были три рубина необычайного блеска, размером с голубиное яйцо, один из которых дон Педро впоследствии подарил Черному Принцу; говорят, что сейчас он украшает королевскую корону Англии.

В Алькасаре есть маленькая молельня, всего девять или десять футов в квадрате, называемая Capilla de los Azulejos, потому что алтарь, ретабло и стены до определенной высоты состоят из эмалированных плиток, некоторые из которых несут буквы F и Y со стрелами и ярмом, показывая, что они были сделаны во времена Изабеллы Католической. Алтарный образ представляет Посещение. В этой часовне Карл V венчался с Изабеллой Португальской.

Никто не упускает возможности посетить госпиталь Ла-Каридад, который стоит на площади у Гвадалквивира, с пятью большими картинами на фасаде из сине-белых азулехос, написанными по эскизам Мурильо. Одна из них изображает Святого Георгия и дракона, которому посвящено здание. Этот госпиталь был перестроен в 1664 году Мигелем де Маньярой в искупление своих грехов; ибо до своего обращения он был настоящим дон Жуаном по распутству. В последние годы жизни он приобрел репутацию святого, и несколько лет назад встал вопрос о его канонизации. Однако на своей гробнице он велел высечь уникальную эпитафию: «Здесь лежат останки худшего человека, когда-либо жившего на свете». Он был другом Мурильо и, будучи человеком огромного богатства, нанял его для украшения часовни своего госпиталя. Маршал Сульт увез большинство этих картин, среди которых была прекрасная «Святая Елизавета Венгерская», ныне находящаяся в Мадриде; но шесть все еще остаются. «Моисей, источающий воду из скалы» и «Умножение хлебов и рыб» справедливо отмечены, но самая красивая — картина Сан-Хуан де Диос, шатающегося домой по темной улице в штормовую ночь с умирающим человеком на плечах. Ангел, чье небесное сияние освещает мрак в истинно рембрандтовском колорите, помогает ему нести свою ношу.

Среди этих мягких картин Мурильо есть пугающая картина Хуана Вальдеса Леаля: полуоткрытый гроб, в котором лежит епископ в великолепных понтификальных облачениях, частично съеденный червями. Мурильо никогда не мог смотреть на нее, не зажимая нос, словно от нее исходило зловоние. «Снятие с креста» над алтарем изысканно вырезано и раскрашено. Немногие часовни содержат столько жемчужин искусства, но свет плохо приспособлен для их демонстрации.

Этот госпиталь был частично основан для ночных странников. Сейчас это богадельня для стариков, обслуживаемая Сестрами Милосердия.

Среди других достопримечательностей — дворец герцога де Монпансье и прекрасные территории с апельсиновыми садами и пальмовыми рощами. Затем есть дом Мурильо, светлый и солнечный, с приятным двориком и мраморными колоннами, до сих пор остающийся домом искусства, принадлежащим церковному сановнику.

Каса-де-Пилатос — элегантный дворец, наполовину мавританский, наполовину готический, принадлежащий герцогу Медина-Сели, который, как говорят, был построен дворянином XVI века в память о паломничестве в Иерусалим по плану дома Пилата. Возможно, название было дано ему потому, что общественные стояния Via Crucis, или Пути Скорби, как называют его испанцы, начинаются здесь, у креста во дворе. Преторианская часовня имеет колонну бичевания и горящие лампады; а на лестнице, когда вы поднимаетесь, находится петух в память о Святом Петре. Как бы ни был красив дворец, он не заселен и содержится только для показа.

Потребовался бы целый том, чтобы описать все произведения искусства, которые можно увидеть во дворцах и церквях Севильи. Мы упомянем лишь Jesus Nazareno del Gran Poder — «Великой Силы» — в Сан-Лоренцо, статую работы Монтаньеса, которую носят в процессиях Страстной недели, одетую в черный бархат, расшитый серебром и золотом, и несущую большой крест, инкрустированный слоновой костью, ракушками и жемчугом. Ангелы с распростертыми крыльями несут фонари перед ним. Вся группа переносится людьми, настолько скрытыми под драпировками, что кажется, будто она движется сама по себе. Нам не довелось стать свидетелями одной из этих процессий, возможно, самых поразительных в мире, с ужасными сценами Страстей, Девой Великой Скорби и апостолами в их традиционных цветах; даже Иуда в желтом, который до сих пор в Испании является цветом позора и преступников.

Конечно, мы неоднократно ходили в Музей Севильи; ибо мы специально приехали сюда, чтобы увидеть Мурильо на его родной земле. Его статуя находится в центре площади перед ним. Коллекция картин невелика, но она включает в себя несколько самых отборных образцов севильской школы. Все они носят религиозный характер и поэтому находятся на своем месте в церкви и ризнице, где они висят — часть упраздненного монастыря Ла-Мерсед, основанного Фернандо Святым в XIII веке. Смотритель, который ввел нас, махнул рукой на картины на противоположной стене, скорее выдыхая, чем произнося слово «Мурильо!» с невыразимым акцентом, наполовину триумфальным, наполовину обожающим, а затем поцеловал кончики своих пальцев, чтобы выразить их восхитительное качество. Он был прав. Они восхитительны. Мы узнали их с первого взгляда, прочитав о них долгие годы и часто видя их в своих снах. И это видения красоты и небесного восторга, которые мог написать только Мурильо. Его утонченность выражения, его теплые цвета и мерцающие оттенки, чистота и нежность его Мадонн, экстатическое сияние его святых и младенческая грация и красота его младенцев Христов — все это объединяется, чтобы сделать его одним из самых прекрасных выражений христианского искусства, в гармонии со всем мистическим и пылким. У него здесь двадцать четыре картины, четыре из которых — «Зачатия», тема, которой он особенно славится. Мурильо — решительно художник Непорочного Зачатия. Когда он основал Академию искусств в Севилье, президентами которой были он и Эррера, каждый кандидат должен был заявить о своей вере в Пречистое Зачатие Девы. Всего за три месяца до рождения Мурильо Филипп IV, среди восторженных аплодисментов всей Испании, торжественно вверил свое королевство под защиту Virgen concebida sin peccado. Художники сразу же вдохновились этой темой и соревновались друг с другом в изображении

“Woman above all women glorified,

Our tainted nature’s solitary boast.”

Но только Мурильо поднялся до полной высоты этой великой темы, и он всегда будет считаться par excellence Pintor de las Concepciones. Он писал «Зачатие» двадцать пять раз, и ни разу одинаково. Две находятся в Париже, несколько в Англии, три в Мадриде и четыре в этом музее, одна из которых называется Perla — поистине жемчужина. Невинность и чистота, конечно, являются преобладающими выражениями этих Мадонн, исходя из самой природы предмета. Мария всегда изображается одетой в струящиеся белые одежды и драпированной лазурной мантией. Она сияет молодостью и грацией, таинственна и чиста, как небо, в котором она парит. Ее маленькие, изящные руки скрещены на девственной груди или сложены в обожании. Ее губы полуоткрыты и трепещут. Она возносится в потоке серебристого света, безмятежно экстатичная, вся ее душа в глазах, которые омыты влажной истомой, а ее прекрасные волосы, ласкаемые ветром, парят вокруг нее, как золотой ореол. Все это — видение, столь же опьяняющее, как облако аравийского ладана. Это поэма мистической любви — самый экстаз преданности.

Лучшие картины Мурильо были сделаны для францисканцев, великих защитников доктрины Непорочного Зачатия. Возможно, именно от капуцинов Севильи он черпал свое вдохновение. Они были его первыми покровителями. Он любил писать францисканских святых, а также их любимый догмат. Такие темы были в гармонии с его духовной натурой. Он почти жил в монастыре. Благочестие царило в его доме. Один из его сыновей принял сан, а его дочь Франсиска, модель некоторых его Мадонн, стала монахиней в монастыре Madre de Dios.

Среди его картин здесь есть «Святой Франциск у подножия Креста», попирающий мир и его суету под своими ногами. Наш Спаситель отделил одну кровоточащую руку от креста и склоняется, чтобы положить ее на плечо святого, как будто хочет притянуть его ближе к своей раненой стороне. Святой Франциск смотрит вверх с целым миром обожающей любви в глазах, с самоотдачей и abandon в своей позе. Хотя картина мрачна по тону, она является одной из самых выразительных и благочестивых, и, однажды увидев ее, ее невозможно забыть.

Затем есть Святой Феликс в своем коричневом францисканском облачении, держащий прекрасного младенца Иисуса на руках. Когда мы впервые увидели ее, послеполуденное солнце, струящееся через окна, бросило свежее сияние на небесную Мадонну, которая спускается легко, так легко! вниз сквозь светящийся эфир, несомая Божьими ангелами, слегка наклоняясь вперед к святому, как будто с особой предрасположенностью. У его ног лежит сума с хлебом, в отсылку к легенде о том, что Святой Феликс вышел в штормовую ночь просить милостыню для бедных братьев своего монастыря и встретил ребенка, сияющего добротой и красотой, который дал ему буханку, а затем исчез. Эта картина — совершенство того, что называют «vaporous» стилем Мурильо. Испанцы говорят, что она была написана con leche y sangre — «с молоком и кровью».

Servietta, столь знаменитая, сильно повреждена. Говорят, что она была набросана на салфетке в ожидании обеда и отдана привратнику монастыря. Если так, то салфетки монахов были из очень грубого холста, что видно там, где краска облупилась. Дева, поясное изображение, имеет большие восточные глаза, полные интенсивности и искренности.

Напротив — Святой Фома Виллановский, раздающий милостыню бедным, с выражением сострадательного чувства на его бледном, изможденном лице; свет, проходящий через арку над ним, дает прекрасный эффект. Нищие вокруг него выделяются, словно в рельефе. Один ползет к святому на коленях, верхняя часть его тела обнажена и коричневатого цвета от воздействия солнца. Ребенок в углу с ликованием показывает свою монету матери. Мурильо имел обыкновение называть эту картину своей, как будто предпочитал ее другим своим работам.

Святой Фома был архиепископом Валенсии в XVI веке и покровителем литературы и искусств, но особенно известен своей чрезмерной благотворительностью, за что его прозвали Милостынедателем. Считалось, что его вечно открытый кошелек пополнялся ангелами. Когда он умер, более восьми тысяч бедняков последовали за ним к могиле, наполняя воздух своими вздохами и стонами. Папа Павел V канонизировал его и приказал, чтобы его изображали с кошельком вместо посоха.

Святые Юста и Руфина Мурильо изображены с победоносными пальмовыми ветвями мученичества, держа между собой Хиральду, особыми покровительницами которой они считались со времен ужасного шторма 1504 года, угрожавшего башне. Это две испанского вида девушки, одна в фиолетовом платье и желтой мантии, другая в синем и красном, с глиняными сосудами у ног. Они жили в III веке и были дочерьми гончара в Триане, пригороде Севильи на другой стороне реки, который всегда славился своей керамикой. Во времена арабов здесь делали прекрасные азулехос, образцы которых можно увидеть в некоторых церквях Севильи. В XVI веке здесь было пятьдесят мануфактур, которые производили подобные изделия с очень тонким блеском, такие, какие мы видим в Каса-де-Пилатос. Сервантес воспевает Триану в «Ринконете и Кортадильо». Говорят, что она получила свое название, первоначально Траяна, от императора Траяна, который родился недалеко от Севильи. Она утратила свое былое величие и теперь в основном населена цыганами и городскими отбросами. Гончарные мастерские уже не те, что были когда-то. Но есть интересная маленькая церковь под названием Санта-Ана, построенная во времена Альфонсо Мудрого, в которой есть несколько отличных картин и любопытная гробница XVI века, сделанная из азулехос. Именно в этом неперспективном квартале жили полторы тысячи лет назад или более две христианские девушки, Юста и Руфина. Когда однажды к ним в лавку пришли язычницы купить вазы для поклонения Венере, они отказались продать хоть что-то для этой цели, и женщины набросились на их запас посуды и разбили его вдребезги. Святые выбросили изображения Венеры в канаву, чтобы выразить свое отвращение. После чего народ потащил их к магистратам, и, признавшись в том, что они христианки, они приняли мученическую смерть.

Здесь есть два «Святых Антония» работы Мурильо, один из которых особенно примечателен красотой и интенсивностью выражения. Младенец Иисус спустился с небес и сидит на открытой книге, собираясь обнять святого за шею. Лицо Святого Антония, кажется, уловило нечто от сияния небес. Ангелы парят над сценой, как им и подобает.

Здесь есть несколько картин добродушного Пачеко, тестя Веласкеса; среди прочих — одна со Святым Петром Ноласко, наставником дона Хайме Завоевателя, плывущим в лодке на выкуп пленников. Человек на носу — Сервантес, который вместе с другими beaux esprits того времени имел обыкновение собираться в студии Пачеко, человека эрудированного и поэта, а также художника. Пачеко был членом Инквизиции и инспектором священных картин. Именно в последнем качестве он установил правила для их изображения, среди которых были некоторые, касающиеся картин Непорочного Зачатия (у него есть две картины на этот сюжет в музее), которых в целом придерживались в Испании. Общая идея была взята от женщины в Апокалипсисе, облаченной в солнце, с луной под ногами и короной из двенадцати звезд на голове. Дева должна была быть представлена в свежести девичества, с серьезными, кроткими глазами, золотыми волосами, в одеянии безупречно белого цвета и синей мантии. Синий и белый — традиционные цвета Девы. На неизменном Востоке Ламартин находил женщин Назарета одетыми в свободное белое одеяние, которое ниспадало вокруг них длинными, изящными складками, поверх которого была синяя туника, перехваченная на талии поясом — наряд, который, как он думал, мог сохраниться со времен патриархов.

Но вернемся к Пачеко. Именно он в XVII веке принял столь активное участие в дискуссии о том, следует ли выбрать Святую Терезу, только что канонизированную, в качестве Compatrona Испании. Многие настаивали на том, что Святой Иаков должен по-прежнему считаться единственным покровителем, и Кеведо так горячо отстаивал его дело, что в конце концов вызвал своих противников на поединок en champ clos и оказался под угрозой потери своих поместий. Пачеко, как видно из сохранившихся рукописей, написал ученый богословский трактат против него, взяв на себя дело Святой Терезы, которое оказалось победоносным. Она была объявлена второй покровительницей Испании Филиппом III — решение, повторенное испанскими Кортесами еще в 1812 году. Все видные люди того времени принимали участие в этой дискуссии, даже художники и литераторы, а также политики и духовенство.

Почетное место в музее отведено картине Сурбарана «Святой Фома» — грандиозному полотну, написанному для доминиканского колледжа в Севилье. В центре изображен святой Фома Аквинский в доминиканском облачении, покоящийся на облаке, а вокруг него — четыре учителя церкви в просторных струящихся одеждах. Он воздевает перо к отверстым небесам, словно в ожидании вдохновения; там появляются Христос и Дева Мария, святой Павел и святой Доминик. Внизу, слева, — Диего де Деса, основатель колледжа, и другие сановники; справа, в окружении придворных, — Карл V в великолепной императорской мантии, коленопреклоненный на багровой подушке, с рукой, воздетой к святому в мольбе. Говорят, что все лица — это портреты современников Сурбарана; лицо императора — автопортрет самого художника. Колорит богат, перспектива восхитительна, костюмы разнообразны и эффектны, а композиция безупречна.

Здесь есть еще одна картина Сурбарана, изображающая сцену из легенды о святом Гуго, который был епископом Гренобля во времена святого Бруно и часто проводил по несколько недель в Гранд-Шартрё. Однажды он прибыл во время обеда и застал монахов за столом, с отчаянием взирающих на поданное им мясо, к которому они не могли притронуться, так как был постный день. Епископ, простерши свой посох, превратил птиц в черепах. Белые облачения и остроконечные капюшоны монахов, а также разнообразные выражения их лиц приятно контрастируют с почтенным епископом в его богатых епископских ризах и красотой сопровождающего его пажа.

Здесь же находится шедевр старшего Эрреры. Эрменегильд, готский принц VI века, принявший мученическую смерть по приказу своего отца-арианина, чью религию он отверг, изображен возносящимся на небо в кольчуге. Внизу он оставляет своих друзей, святых Леандра и Исидора, рядом с которыми стоит его прекрасный юный сын в богатом наряде, с изумлением взирающий на своего святого отца, возносящегося среди целого облака ангелов. Эта картина была написана для главного алтаря иезуитов в Севилье, у которых Эррера нашел убежище, когда его обвинили в преступлении — чеканке фальшивых монет. Она привлекла внимание Филиппа IV, когда он прибыл в Севилью в 1624 году. Король спросил имя художника и, узнав причину его затворничества, призвал его к себе и помиловал, сказав, что человек, обладающий таким талантом, не должен использовать его во зло.

В севильской галерее нет скульптур, за исключением нескольких статуй святых — добычи из монастырей, подобно картинам. Самое лучшее — это святой Иероним, изборожденный и истощенный покаянием, сжимающий крест, перед которым он преклонил одно колено, с камнем в правой руке, готовый бить себя в грудь. Эта работа была выполнена для монастыря Буэнависта Торриджано, прославившимся не только своими произведениями, но и тем, что сломал нос Микеланджело. Он был отправлен в Испанию своим покровителем Александром VI, который был щедрым меценатом. Гойя считал эту статую превосходящей «Моисея» Микеланджело.

Последние часы в Севилье мы провели перед всеми этими произведениями сакрального искусства, каждое из которых несет душе свое особое откровение; а затем мы отправились в собор. День был почти на исходе. Все часовни были закрыты. Огромное здание было безмолвно, как могила, лишь кое-где виднелись люди, погруженные в молитву. Только верхние западные окна ловили несколько лучей заходящего солнца, окрашивая арки в пурпур. Длинные нефы были полны мрака. Мы немного задержались, подобно Мурильо, перед «Снятием с креста» и с сожалением в сердцах вернулись в «Фонда Европа».

[2] Шедевр Роэласа «Кончина святого Исидора» (Transito de San Isidoro) в одноименной церкви изображает эту торжественную сцену. Умирающий святой находится на ступенях алтаря, его поддерживают два епископа, которые кажутся еще более почтенными на контрасте со свежим румянцем прекрасных певчих мальчиков позади; толпа колышется от горя в длинных уходящих вдаль нефах; а в отверстых небесах наверху появляются Христос и Дева Мария, готовые принять его в славу, проблеск которой мы видим. Это картина, которую можно сравнить только с «Последним причастием святого Иеронима» Доменикино.

ШЕСТЬ СОЛНЕЧНЫХ МЕСЯЦЕВ.

АВТОРА КНИГ «ДОМ ЙОРКОВ», «ВИНОГРАД И ТЕРНИИ» И ДР.

ГЛАВА IV. — ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Мистер Бейли, наконец, после некоторых усилий, остался с Бьянкой наедине и, обнаружив, что у них есть общие друзья и что ей нравятся те части его сочинений, которые он сам считал лучшими, они перешагнули порог церемонного знакомства и заговорили друг с другом весьма дружелюбно.

«Можете остаться на ужин, если хотите, — прошептала ему синьора. — Но не говорите об этом, потому что я больше никого не приглашу. Спрячьтесь где-нибудь с глаз долой».

«Бегите со мной! — трагически сказал он Бьянке. — Можно нам пойти на лоджию, синьора?»

Она кивнула.

«Если вы будете следить за окнами и придете, как только я вас позову; и если эта девочка накинет что-нибудь на голову и плечи по дороге».

Они выскользнули из гостиных с веселым удовольствием детей, затеявших шалость.

«Подождите минутку! — сказал молодой человек, когда они достигли залы. — Посмотрите, как эта комната, почти окруженная ярко освещенными покоями, похожа на старую луну в объятиях новой. Разве не красиво?»

Они прошли мимо столовой, пересекли длинное западное крыло, поднялись по небольшой лестнице и оказались на крыше здания, которое было пристроено к дому и использовалось как студия для скульпторов. С одной стороны тянулась балюстрада, а с противоположной стороны дверь вела в верхнюю комнату студии. Две соединяющиеся стороны, та, что выходила на запад, и та, что примыкала к дому, были украшены шпалерами, по которым вились ипомеи. Несколько цветочных горшков и пара стульев завершали обстановку этого места. Внизу сад и виноградник вплотную подступали к стенам, источая аромат и едва шевеля вечерний воздух легкой рябью воды и шепотом листвы.

Бьянка оперлась на балюстраду и пожалела, что она не одна. Безмолвная красота была слишком торжественна для разговоров; к тому же это был час, когда вспоминают об отсутствующих. Ее спутник был слишком чутким, чтобы не заметить и не уважить ее настроение. «Только держите шаль плотнее», — сказал он, словно отвечая на невысказанные слова, затем оставил ее одну и зашагал взад-вперед по самому дальнему краю лоджии, впитывая сцену, которая когда-нибудь польется с кончика его пера в ярких словах. Казалось, не прошло и десяти минут, как в тишине послышался голос синьоры: «Дети, идите сюда!»

Оба вздохнули, покидая очарованное место, и были не прочь ослушаться зова. «Но, в конце концов, это будет лишь обмен одной картины на другую, — сказал автор. — И, ecco!»

Он указал на подножие маленькой лестницы, ведущей с лоджии в проход. Адриано стоял там в тени, словно портрет в черной раме, держа в руке одну из длинных латунных ламп Италии, свет от трех фитилей которой падал вверх на его красивое смуглое лицо, внимательно вглядывающееся в темноту, но поначалу их не замечавшее.

«Сильный свет и тень сделают картину из чего угодно, — сказала Бьянка. — А вот и компаньон».

Он взглянул на окно столовой и увидел через открытую створку ставни Изабель, стоящую под люстрой, с лицом и рукой, поднятыми, чтобы рассмотреть подвески, которые только что привлекли ее внимание. Свет заливал ее лицо и наполнял ее прекрасные, не знающие ослепления глаза, а рука, державшая хрусталь, казалась выточенной из розового прозрачного коралла.

Войдя, они обнаружили накрытый ужин и мистера Вейна, развлекающего дам историей о двух политиках из противоборствующих партий, которые были настолько искренни, что постоянно убеждали друг друга и, следовательно, никогда не были одного мнения, кроме тех случаев, когда каждый был наполовину убежден; и даже тогда они не были одного мнения, ибо их умы поворачивались в разные стороны, как два человека, которые встречаются на пороге дома: один входит, а другой выходит. Они продолжали так год за годом, споря и пытаясь докопаться до истины, пока, наконец, оба не сошли с ума и не были заперты в отдельные сумасшедшие дома. В конце концов оба вернулись к своим первым мнениям и таким образом обрели разум. Но когда их выпустили на свободу, они стали такими же фанатиками, какими до этого были либералами, и каждый был настолько полон решимости не только не уступать другому, которого он считал причиной своих несчастий, но даже не признавать, что тот может быть искренен в своих взглядах, что они никогда не встречались без драки. Их злоба росла, пока они наконец не вызвали друг друга на дуэль в один и тот же момент; и, споря о том, кто вызванный, а кто вызывающий, пришли в такую ярость, что в конце концов убили друг друга, так и не успев сразиться на дуэли.

«Мораль сей басни в том, — заключил мистер Вейн, — что когда человек однажды выбрал свои убеждения, он имеет не больше права позволять их оскорблять, чем позволять оскорблять свою жену, кем бы она ни была; а соль морали в том, что все споры не только бесполезны, но и опасны».

«Теперь я знаю, что значит “присягнуть на верность” мнению или делу, — сказала синьора. — Я полагала, что это выражение используется просто для разнообразия речи. Значит, это “и в горе, и в радости”. Бедная Истина! Сколько же ударов она получает! Только не от вас!» — добавила она поспешно, краснея, когда увидела, что ее слова внезапно сделали мистера Вейна серьезным и что он смотрит на нее с выражением почти упрека. — «Что бы вы ни говорили, я уверена, что вы никогда не увидели бы Истину, стоящую на вашем пороге, не пригласив ее войти».

Он опустил глаза, и слабая улыбка скорее просияла на его лице, чем тронула губы. Казалось, он так благодарил ее.

«Мне кажется, она чаще всего приходит в тишине и в одиночестве», — сказал он очень тихим тоном.

Что-то в его голосе и взгляде заставило Клайва Бейли посмотреть на него с мгновенной проницательностью. Он почувствовал, что они свидетельствуют о почти женственной деликатности и глубине чувствительной нежности, которую он не ожидал найти в мистере Вейне.

Синьора попросила обратить внимание на минестру, которая дымилась на столе. «Аннунциата заслуживает того, чтобы мы уделили ей внимание немедленно, — сказала она, — ибо она посвятила ей свои лучшие мысли весь день. Я не могу сказать, сколько всего вошло в ее состав. Я очень надеюсь, что она хороша, чтобы мы могли искренне ее похвалить. Я бы меньше расстроилась, если бы книга провалилась в печати, чем она, если мы не заметим ее стряпни. Пусть пустой стул не портит вам аппетит; он не для призрака, а для синьора Леонардо, вашего учителя итальянского. Я велела ему прийти к ужину, и он опоздал ровно на пять минут — чудо для него. Он сама пунктуальность».

Дверь открылась, когда она говорила, и на пороге появился синьор Леонардо, кланяясь — смуглый, осмотрительный человечек, который производил впечатление такой скованности и сухости, что почти ожидалось услышать, как он потрескивает и щелкает при движении. Однако он выпрямился после низкого поклона без всяких происшествий и с излишней церемонностью опустился на стул, где сидел на самом краю, выглядя настолько торжественно и вежливо, что Изабель, как она позже призналась, хотелось встать и потрясти его. «Он бы весь рассыпался, если бы я это сделала», — сказала она.

Это деревянное тельце, однако, содержало просвещенный ум и доброе сердце, и он был одним из самых верных, скромных и терпеливых людей.

Он был в Ватикане этим утром, сказал он в ответ на вопросы синьоры, и видел Святого Отца в добром здравии и расположении духа, смеющимся над кардиналами, которые были с ним и все носили трости. «“Я старше любого из вас, — сказал он, — и смотрите! Я могу ходить без трости. О! Я еще молодой человек”».

«Я видел монсеньора М——, — добавил профессор, — и он просил меня передать вам это», — вручая небольшой сверток.

Синьора открыла его в улыбающемся ожидании и подняла маленькую половинку хлебца, от которой был откушен кусочек. «Смотрите, как мы, идолопоклонники, любим Папу! — сказала она мистеру Вейну. — Я умоляла монсеньора достать мне кусочек хлеба с его стола. Позвольте посмотреть, что он написал об этом», — читая карточку, которая сопровождала этот необычный подарок.

«Моя дорогая синьора, — писал прелат, — вот ваш сувенир! Я стоял рядом, пока Святой Отец завтракал, как собака, ожидающая кость, и в тот момент, когда я увидел, что от этого хлеба откусили один кусочек, я выпросил остальное для вас. “Что! — сказал Папа, — мои дети отнимают хлеб прямо у меня изо рта!” — и отдал его мне, приятно смеясь».

«Милый отец», — сказала синьора, целуя свое сокровище, когда встала, чтобы убрать его в безопасное место.

Этот маленький случай перевел разговор на Папу и на многие события, иллюстрирующие его доброту и привязанность, которую питал к нему народ.

«Несколько лет назад, в старые времена, — сказала синьора, — цена на хлеб в Риме была поднята по той или иной причине, или вовсе без причины. Через несколько дней Святой Отец проезжал здесь по пути в свою любимую церковь, и нашу, Бьянка. Он шел пешком, а его карета следовала за ним. Я вижу его сейчас: в белой рясе, руки за спиной, держит шляпу, а его милое лицо готово одарить каждого добрым взглядом. Бедный человек подошел, попросил поговорить с ним, и ему позволили. “Святой Отец, — сказал он, преклонив колени, — цена на хлеб поднята, и люди голодны, потому что не могут позволить себе его купить”. Папа дал ему милостыню и свое благословение и проследовал дальше. На следующий день цена на хлеб была снижена до прежнего уровня».

«“Такой благодатью обладали короли, когда мир был молод”».

Один анекдот сменялся другим; а потом была музыка: Изабель довольно блестяще играла на пианино в зале, группа свечей по обе стороны освещала ее лицо и фигуру, а также ту часть комнаты. Позже, когда остальные гости ушли в гостиные, Бьянка, сидя в полумраке, спела две или три баллады так сладко, что они почти затаили дыхание, слушая ее.

Ее пение успокоило их, и казалось, что вечер окончен; и когда оно закончилось, мистер Бейли и синьоры попрощались. Семья посидела еще немного в зале, без света, кроме лампы, горевшей перед Мадонной в конце длинной комнаты. Снаружи сосна подняла свой огромный зонтик на фоне чистого неба, и большая башня вырисовывалась в той же прозрачной глубине. Улицы впереди были тихи и пусты, окна — темные и угрюмые. Луна давно зашла, и звезды были похожи на большие, широко открытые глаза, которые смотрят с сонливостью. Прошли люди из Кампаньи, которые были в городе и возвращались домой, и нарушили тишину звуком аккордеона, которым они оживляли свою полуночную прогулку; затем снова все стихло.

«Ночные звуки Рима почти всегда приятны, — сказала синьора. — Иногда деревенские жители приходят с тамбурином и песнями, но это не шумно, и если это разбудит вас, то всего на несколько минут. Иногда это винная повозка со всеми ее маленькими колокольчиками».

Часы Санта-Мария-Маджоре пробили двенадцать. «Мои колокола!» — воскликнула она; затем добавила: «Я хотела бы рассказать вам обо всех их прелестных повадках. Например, когда в базилике идет Сорокочасовое поклонение, только большой колокол бьет часы, вместо трех маленьких, как сейчас; а на Ангелус четыре колокола ровно звонят вместе свою маленькую бегущую песню, в то время как большой колокол бьет время от времени, но так мягко, что это лишь мечта о звуке, как будто Мария Ассунта разговаривает сама с собой. Это восхитительно!»

«Я слышу колокол сейчас — маленький колокол», — сказал мистер Вейн.

Они прислушались и обнаружили, что его острый слух его не обманул. На улице раздался звук маленького колокольчика, слабый, но медленно приближающийся. Что это могло быть? Они выглянули и не увидели ничего, кроме длинной белой улицы, протянувшейся своей призрачной длиной от холма к холму. Звук, однако, был на улице, и в месте, куда они смотрели и ничего не видели, и он постоянно приближался. Наконец, когда он был почти под их окнами, они заметили движение, медленное и бесцветное, как будто мостовая бесшумно переворачивалась и катилась прочь к Квириналу, а затем мостовая превратилась в поток бледной воды, подбрасывающий черную палку, пока он течет; и, наконец, это были овцы, а палка — человек. Вся улица ожила от их маленьких кивающих головок и плотно прижатых шерстистых тел. Мягкие и пугливые, они протрусили мимо, словно боясь разбудить ужасного льва города, в спящих челюстях которого они оказались. Собаки не издавали ни звука, удерживая отставших в границах, люди не произнесли ни слова, двигаясь туда-сюда среди своих стад; был только мелкий топот множества маленьких ножек и колокольчик за колокольчиком на вожаке стада за стадом. Казалось, что мир превратился в овец.

«Я не знала, что их так много на свете!» — прошептала Изабель.

И они все шли, растянувшись на милю, от Эсквилина до Квиринала — артерия, полная нежной и невинной жизни, текущая целый час через жестокий, бессознательный город.

Синьора объяснила, что стада перегоняют с одного пастбища на другое, и их кратчайший путь лежит через город. «Однажды я видела, как проходило стадо коров, — сказала она. — Это было совсем другое дело, как вы можете себе представить. Такого ощущения присутствия свирепой, сильной жизни и едва сдерживаемого гнева я никогда не испытывала. Именно их жизнь привлекла мое внимание, как чувствуешь молнию в воздухе. Затем я услышала их копыта и стук рогов, и вот они! Они вовсе не боялись Рима, а казались, скорее, нетерпеливыми и сердитыми на то, что он здесь, высушивает приятные холмы, где они хотели бы пастись, отдыхая потом под деревьями и мечтательно глядя на мягкую линию моря. Как же овцы клонят в сон!»

Мягкая процессия наконец прошла, и семья пожелала друг другу спокойной ночи.

На следующее утро Изабель решила не отставать от двух других дам, и поэтому, когда она услышала, как дверь тихо закрылась за ними, когда они отправились на раннюю мессу, она поспешила одеться и последовать за ними. Они же тем временем медленно шли, не подозревая о ее намерении, которое вряд ли доставило бы им то удовольствие, которое она себе представляла; ибо они направлялись по делу, которое сделало бы ее общество особенно нежелательным.

Изабель добросовестно причащалась три или четыре раза в год, по определенным великим праздникам, и в такие времена, согласно своему разумению, старалась делать то, что, как она думала, требовалось. Она исповедовалась, но едва ли с большим чувством, чем если бы подсчитывала свои денежные счета, будучи щепетильной в том, чтобы заплатить каждый цент, и, когда каждый цент был уплачен, имея удовлетворенное убеждение, что счет сведен. О той щедрой, высшей честности, которая, сводя свои счеты с Богом, краснеет и смиряется при виде того малого, что она заплатила или может заплатить, и которая хотела бы бросить себя на весы и, путем полного уничтожения всякого желания, надежды и удовольствия, которые не были покаянием, стремилась выразить свою благодарность хотя бы за вечно неоплатный долг — об этом она ничего не знала. Она свободно признавала, что она грешница. «Конечно, я грешница! — говорила она. — Мы все грешники»; как если бы она сказала: «Конечно, я двуногое!»; но все это как нечто само собой разумеющееся. Если что-то решительно оскорбительное для ее человеческого чувства чести лежало на ее совести, она, безусловно, испытывала стыд за это и решала больше так не поступать; но не было никакого трепетного самоанализа, никакой страстной молитвы о просвещении, если только в какой-то редкий момент, когда болезнь или опасность делали смерть близкой. Исповедь окончена, она тихо шла в церковь, не разговаривая много, и с уважением читала молитвы в своем молитвеннике, которые были, впрочем, гораздо теплее на ее губах, чем в сердце. Она старалась не оглядываться и, пока ее лицо было спрятано в ладонях, закрывала глаза, чтобы не подглядывать вопреки самой себе. Затем, когда все было кончено, она покидала церковь, чувствуя большое облегчение от того, что все позади, надеясь, что поступила правильно, и оставаясь довольно серьезной в течение нескольких часов после. Обычно, также, поскольку милосердный Господь принимает даже самый малый дар и отвечает даже на самую теплую молитву, если они искренне предложены, она чувствовала некоторую слабую сладость, когда уходила, нежное прикосновение мира, которое коснулось ее мимоходом, и, тронутая этим легким опытом восторга святых, как будто капля брызг от одного из их фонтанов упала на нее, она осознавала необъяснимое сожаление, которое заставляло ее возобновить свои добрые решения и произнести крошечную молитву своими собственными словами, гораздо более горячую, чем любая, которую она произнесла словами своей книги. В течение двух дней после ее молитвы были обычно длиннее и внимательнее, и она ходила на мессу; затем Ричард снова становился самим собой.

Зная все это, таким образом, как мы знаем вещи, не думая о них или не позволяя себе знать, что мы их знаем, и синьора, и Бьянка предпочли бы быть одни, идя в церковь, особенно когда шли к Святому Причастию.

Они шли сквозь утро, уже жаркое, хотя час был такой ранний, с душной, великолепной синевой над головами, и воздух был слишком сладким, когда он перетекал через садовые стены. Апельсиновые деревья, казалось, были подавлены тяжестью собственных ароматов и выбрасывали их в сильных, прерывистых дыханиях. Солнце пылало прямо за одним из куполов базилики, когда они поднимались на холм, казалось, установленное в фонаре; а затем легкая прохлада коснулась их в тени, и они вошли в прекрасную церковь, где царит вечная свежесть, соперничающая с климатом собора Святого Петра.

Колокола как раз заканчивали свой последний пятнадцатиминутный звон, и каноники входили в хор, один за другим или по двое. Один или двое из первых, в своих белоснежных коттах и горностаевых пелеринах, молились перед святыней или медленно прогуливались по нефу к хору-часовне. Кое-где служилась месса, с небольшой группой бедных людей, собравшихся вокруг алтаря, преклонивших колени на великолепном мощении из сложной мозаичной работы или сидящих на основаниях огромных колонн. Женщина с белым платком на голове принимала причастие у одного алтаря, двое маленьких детей играли вокруг нее и цеплялись за ее юбки, когда она встала, чтобы идти на свое место, руки сложены, лицо погружено в молитву, столь же невозмутимая от болтовни и дерганья малышей, как святой Карл Борромео над своим алтарем от крылатых херувимов, которые поддерживали и заглядывали через его длинный алый шлейф.

Наши американские дамы преклонили колени у двери, рядом с трибуной, лицом к часовне Святых Даров на другой стороне церкви. Утренний свет, проникающий в эту часовню, заставлял все ее мраморы сверкать и делал позолоченную дарохранительницу в центре ярче, чем лампы, которые горели перед ней, и, сияя в церкви, заставлял огромные порфировые колонны балдахина светиться. Можно было вообразить, что кровь мучеников, чьи тела и реликвии покоились внизу, начинала подниматься и циркулировать через богатый камень, над которым мученическая корона и пальмовая ветвь выделялись в горящем золоте.

Закончив свою молитву «Его Величеству», как прекрасно выражаются испанцы, обе преклонили колени на пюпитре перед входом в великолепную часовню Боргезе, чтобы поприветствовать Богоматерь при виде портрета ее работы святого Луки. Лицо было дважды покрыто занавесом из золотой вышитой шелковой ткани и вратами из прозрачного алебастра; но их глаза были устремлены на экран, когда они молились, и им не нужно было больше того, что они видели. Об этой картине говорили, что иногда ангелы были найдены поющими литании вокруг нее.

В этой часовне не было мессы, и наши друзья спустились по базилике к часовне Святого Сердца, где только что начиналась месса. Священником был старик с волосами белыми, как снег, и лицом таким мирным и счастливым, как у ребенка. Синьора часто встречала его в церкви и всегда хотела коснуться его рясы, проходя мимо.

«Я рада, что мы примем причастие из его рук, — прошептала она Бьянке. — Я всегда чувствую, как будто он ангел, лишь наполовину замаскированный».

Через полчаса они покинули часовню, но все еще задерживались в церкви, не желая уходить. Никого не было видно, но сильный, мужественный хор голосов из хора каноников доносился до них, то едва слышно, когда они отходили от него, то ясно и сильно, когда они подходили ближе.

«Нам действительно пора идти. Нас будут ждать дома», — сказала синьора.

Обернувшись, чтобы еще раз взглянуть на дверь, они увидели процессию, идущую из ризницы на мессу каноников, облачения ярко сверкали, когда они проходили через полосу солнечного света, проникающего в середину нефа.

«Это постоянная смена картин», — вздохнула Бьянка, которая, казалось, едва могла оторваться.

Они остановились на несколько минут на ступенях.

«Что бы еще ни было повреждено этими новыми людьми, эта базилика определенно выиграла, — сказала синьора. — Фасад трибуны был немного низковат для ширины. Выкопав холм и, следовательно, добавив еще столько ступеней к этому превосходному полету, они сделали пропорцию идеальной. Затем им также пришлось сделать более глубокий пьедестал для обелиска, что является улучшением. Новый белый камень сейчас резко контрастирует с мягким старым, но время скоро смягчит его. И, более того, они делают свою работу хорошо. Они действительно, кажется, гордятся ею. Пьяцца раньше была грязной или пыльной. Теперь они сделали прочное основание, и все будет покрыто, когда закончат, тем золотистым гравием, который вы видите местами. Представьте себе золотую пьяццу, ведущую к моей золотой базилике!»

Она повела свою юную подругу к другому концу ступеней и указала вверх, где красивые колосья розовых цветов росли в промежутках резьбы, а прекрасные растения создавали тонкую бахрому высоко в воздухе. Стаи птиц прилетали и улетали, касаясь цветов крыльями, и садились, распевая и щебеча, вокруг купола над Святыми Дарами, улетая только для того, чтобы вернуться.

«Маленькие дикие птицы прилетают к куполу нашего Господа, — сказала она, — а вокруг Богоматери всегда стаи голубей. Интересно, почему это так?»

Вернувшись домой, они обнаружили Изабель, сидящую в шляпке, пьющую кофе и разговаривающую со своим отцом, который казался развлеченным.

«Вот они наконец! — воскликнула она. — Я была в Санта-Мария-Маджоре, надеясь найти вас, а вас там не было».

«На самом деле мы были там!» — ответили ей.

«Значит, вы прятались от меня, — продолжала она. — Неважно, у меня было очень приятное утро, хотя и довольно своеобразное. Я искала и искала вас и ничего не видела; наконец, увидев движение духовенства к часовне с правой стороны, когда входишь, на полпути вниз по церкви, я подумала, что это должно быть подходящее место, куда идти. Соответственно, я вошла и заняла место. Некоторые священнослужители сели на ту же скамью, ниже, и я подумала, что скромнее будет пересесть выше. Затем пришло еще духовенство, и я продолжала двигаться вверх к алтарю. Я начала желать, чтобы вошла какая-нибудь женщина, если бы это была хотя бы нищенка; даже вид бедного человека или ребенка был бы облегчением. Но никого не было, кроме меня, помимо духовенства. Что ж, я стояла на своем, надеясь, что когда начнутся службы, придут люди, и, в общем, скорее поздравляя себя с тем, что я заняла такой хороший пост. Я продолжала двигаться вверх, пока, наконец, не оказалась близко к алтарю, и с большой подставкой передо мной, на которой была большая книга. Это была одна из тех вращающихся пюпитров, не так ли? — установленная на столбе высотой около шести футов и имеющая пять или шесть сторон наверху. Через некоторое время я почувствовала, что начинаю потеть. Ни души, кроме священников. Я смотрела им в лица, чтобы увидеть, удивлены ли они моим присутствием, но никто, казалось, даже не осознавал моего присутствия. Они сидели в два ряда, лицом друг к другу, часть из них в горностаевых пелеринах, часть в серой белке, и с самыми прелестными маленькими белыми туниками, все сплошь в складках. Впрочем, я не очень наслаждалась складками, так как наконец поняла, что я правильный человек не на том месте. Колокол перестал звонить, прелат занял свое место перед большой подставкой и открыл большую книгу, и вот я на самом высоком месте в синагоге,