«Лагеря и тропы в Китае: Путевые заметки об исследовании, приключениях и охоте в малоизвестном Китае»

Хотя наша работа в провинции проводилась в неблагоприятный сезон и только в двух местностях, тем не менее, общих условий было достаточно, чтобы убедиться, что тщательное зоологическое изучение региона потребовало бы значительного времени и тяжелой работы, и что результаты, насколько это касается большой коллекции млекопитающих, не были бы высокоудовлетворительными. Работа в западной части провинции среди холмов Бохе, несомненно, была бы более прибыльной, но даже там она едва ли стоила бы того для экспедиции с ограниченным временем и деньгами.

Птичий мир находится в гораздо лучшем положении, но орнитология Фуцзяни уже получила значительное внимание благодаря коллекциям Суинхо, Ла Туша, Стьяна, Рикеттса, Колдуэлла и других, и, вероятно, осталось описать не так много видов.

Однако много работы все еще можно было бы проделать в области герпетологии региона, и я считаю, что эта отрасль зоологии была бы вполне достойна исследования, так как рептилии и земноводные довольно многочисленны, и туземцы скорее помогли бы, чем помешали чьим-либо усилиям.

Язык Фуцзяни — большее раздражение, чем в любой другой из китайских прибрежных провинций. Фучжоуский диалект (который является одним из самых трудных для изучения) используется только в пределах пятидесяти или ста миль от города. В Яньпине мистер Колдуэлл, который идеально говорит на «фучжоуском», не мог понять ни слова из «южного мандаринского», который является языком того региона, а возле Фуцина, где поселилась колония туземцев из Амоя, диалект непонятен тому, кто знает только «фучжоуский».

Путешествие по Фуцзяни — это непрекращающееся испытание, так как транспорт осуществляется исключительно кули, которые несут от восьмидесяти до ста фунтов. Людям платят по расстоянию или весу; поэтому, когда кули наконец найдены, неизбежны споры из-за грузов, так что от одного до двух часов тратится, прежде чем партия может отправиться в путь.

Но хуже всего то, что никогда нельзя быть уверенным, когда весь ваш багаж прибудет в новый пункт назначения. Некоторые люди ходят гораздо быстрее других, некоторые будут долго задерживаться на чай или могут вовсе выдохнуться, если день жаркий, в результате чего последний груз прибудет, возможно, через пять или шесть часов после первого.

Поскольку лошадей достать невозможно, если вы не идете пешком, единственная альтернатива — быть несомым в горном кресле, которое представляет собой неудобное, похожее на трапецию приспособление, встречающееся только вдоль главных дорог. В целом, транспорт на человеческой тяге в Китае настолько ненадежен и дорог, что для большой экспедиции он является серьезным препятствием для успешной работы, если время и средства ограничены.

С другой стороны, слуги дешевы и обычно хороши. Мы наняли очень неплохого повара, который получал семь мексиканских долларов в месяц (тогда около трех с половиной долларов золотом), а «мальчиков» нанимали за пять-семь долларов (мексиканских). Поскольку никто из слуг не знал английского, их можно было нанять за гораздо меньшую плату, но англоговорящие повара обычно получают от пятнадцати до двадцати долларов (мексиканских) в месяц.

Было тяжело покидать Фуцзянь без синего тигра, но мы охотились на него безуспешно в течение пяти недель, и в Юньнани нас ждала другая, более важная работа. Потребовалось тридцать носильщиков, чтобы перевезти наш багаж из монастыря Линсуй в Даин-ней, в двадцати одной миле оттуда, где нас должны были встретить две плавучие дачи, и к десяти часам вечера мы стояли у Пагода-Анкоридж, ожидая прилива, чтобы отправиться в Фучжоу. Мы устроили постели на палубной надстройке, а утром открыли глаза и обнаружили, что лодка пришвартована к пристани у Таможни на набережной, и мы находимся на виду у всего Фучжоу, если бы он проснулся в тот час.

Неделя упаковки и переупаковки, которая последовала за этим, была облегчена для нас Клодом Келлогом, который выступил в роли нашего ангела-хранителя. Я думаю, должно быть особое Провидение, которое присматривает за странствующими натуралистами и направляет их к таким людям, как Келлог, ибо без божественной помощи их никогда нельзя было бы найти. Когда мы видели его в последний раз, он стоял на каменных ступенях набережной, размахивая шляпой, пока мы ускользали на приливе, чтобы сесть на пароход «Хайтан», направляющийся в Гонконг.

ГЛАВА VIII

ЖЕНЩИНЫ КИТАЯ

И. Б. Э.

Школы для местных девочек в Фучжоу и Яньпине очень интересовали нас, даже когда мы только приехали в Китай, но мы не могли тогда оценить, как позже, этот эпохальный шаг к цивилизации, сделанный этими учреждениями.

Насколько много миссионеры способны достичь с религиозной точки зрения — вопрос, который мы не хотим обсуждать, но никто, кто когда-либо жил среди них, не может отрицать, что открытие школ и распространение западных знаний являются мощными факторами в развитии народа. Китайцы не замедлили даже вначале увидеть преимущества иностранного образования для своих мальчиков, и теперь, по крайней мере вдоль побережья, некоторые начинают идти на жертвы и ради своих дочерей. Женский колледж, который недавно открылся в Фучжоу, является одним из лучших зданий Республики, и когда видишь его светлолицых девушек, одетых в их причудливые маленькие пижамоподобные одежды, трудно осознать, что вне таких школ они все еще остаются рабынями в мыслях и теле тем железным правилам Конфуция, которые формировали всю структуру китайского общества на протяжении более 2400 лет.

Положение женщин в Китае сегодня и правила, которые управляют домашним хозяйством каждого ортодоксального китайца, являются прямым наследием конфуцианства. Следующий перевод профессора Дж. Легга из «Повествований конфуцианской школы», глава 26, является поучительным:

Конфуций сказал: «Человек есть представитель неба и стоит выше всех вещей. Женщина подчиняется наставлениям человека и помогает осуществлять его принципы. По этой причине она не может определять ничего сама и подчиняется правилу трех повиновений.

(1) В юности она должна повиноваться своему отцу и старшему брату;

(2) Выйдя замуж, она должна повиноваться мужу;

(3) После смерти мужа она должна повиноваться сыну.

Она не смеет помышлять о втором браке. Никакие указания или приказы не должны исходить из гарема. Женское дело — лишь приготовление и подача еды и питья. За порогом своих покоев она не должна быть известна ни дурными, ни добрыми делами. Она не может пересекать границы государства, чтобы присутствовать на похоронах. Она не может предпринимать никаких шагов по собственной инициативе и не может принимать никаких решений по собственному усмотрению.

Основания для развода, согласно Конфуцию, таковы:

(1) Неповиновение родителям мужа;

(2) Отсутствие сыновей;

(3) Распутное поведение;

(4) Ревность к вниманию мужа (к другим обитательницам его гарема);

(5) Болтливость и

(6) Воровство.

Китайская невеста обязана беспрекословно подчиняться свекрови, и поскольку ее часто воспитывают в семье мужа или выдают за него замуж еще ребенком, и она значительную часть своей жизни находится под полным контролем его матери, ее жизнь во многих случаях исполнена невыносимых страданий. Как правило, к девушке проявляют мало внимания или вовсе его не проявляют, даже при самых благоприятных обстоятельствах, пока она не родит сына; тогда ее положение улучшается, но к счастью она приближается лишь тогда, когда сама занимает завидное положение свекрови.

Трудно представить себе жизнь более безрадостную и пустую, чем жизнь среднестатистической китаянки. Из-за бинтованных ног и вытекающей отсюда беспомощности, если она не обязана работать, она редко покидает тесные пределы своего двора и, возможно, за всю свою жизнь не отходит дальше мили от дома, в который ее привезли невестой, за исключением периодических визитов в дом отца.

Метко было сказано, что в Китае нет настоящих домов, и неудивительно, что китайская женщина, которую веками игнорировали и презирали, не проявляет способности улучшить убожество своего окружения. Она проводит жизнь в темном, наполненном дымом жилище со сломанной мебелью и земляным полом, вместе со свиньями, курами и младенцами, которые наслаждаются ограниченным пространством под столами и стульями, или в полуразрушенном дворе снаружи. Ее работа фактически никогда не заканчивается, и китайская невеста, яркая и привлекательная в двадцать лет, будет старой и увядшей в тридцать.

Но, без сомнения, главное зло, сопровождающее положение женщины в Китае, — это бинтование ног, и ничто не может служить оправданием этого отвратительного обычая. Говорят, что он возник за тысячу лет до христианской эры и сохраняется до наших дней, несмотря на усилия, направленные против него. Вдовствующая императрица издавала указы, настоятельно рекомендуя прекратить его, «Общество естественной стопы», сформированное около пятнадцати лет назад, пыталось просвещать общественное мнение, а миссионеры отказываются принимать в свои школы девочек, подвергшихся такому увечью; но, тем не менее, реформа почти не продвинулась дальше прибрежных городов. «Прецедент» и страх не найти подходящих мужей для своих дочерей ответственны за продолжение этого зла, и, по оценкам, все еще существует около семидесяти четырех миллионов девушек и женщин, искалеченных таким образом.

Ноги бинтуют в возрасте от пяти до семи лет. Пальцы ног загибают под подошву, и через два-три года пятка и подъем настолько сдавливаются, что в образовавшуюся щель можно вложить монету; постепенно нижние конечности атрофируются, пока не остаются одни кости.

Страдания детей невыносимы. Мы часто проходили через улицы, полные смеющихся мальчиков и маленьких девочек, в то время как другие, на несколько лет старше, сидели на порогах или бордюрах, держась за свои истерзанные ноги и горько плача. В некоторых случаях на значительном расстоянии от семейного жилища строятся флигели, где девочки должны спать в первые годы своей инвалидности, чтобы их стоны не беспокоили других членов семьи. Единственное облегчение для ребенка — свесить ноги с края кровати, чтобы остановить кровообращение и вызвать онемение, или искать забвения в опиуме.

Если бы этот обычай был причудой, затрагивающей только богатые классы, это было бы достаточно предосудительно, но он проклинает как богатых, так и бедных, и почти каждый день мы видели тяжело нагруженных кули-женщин, которые, опираясь на посох, ковыляли на жестких коленях по дорогам или трудились в полях.

A Chinese Mother with Her Children

Chinese Women of the Coolie Class with Bound Feet

Хотя агитация против бинтования ног, несомненно, дает о себе знать в некоторой степени в прибрежных провинциях, в Юньнани эта ужасная практика продолжается без ослабления. В течение года, когда мы путешествовали по значительной части провинции, везде, где были китайцы, мы видели бинтованные ноги. И тот факт, что практически каждая девочка старше восьми лет была искалечена таким образом, является убедительным доказательством того, что идеи реформ не проникли в эту отдаленную часть Республики.

Я не знаю ничего, что вызывало бы такое возмущение из-за своей бессмысленности и жестокости, и Китай никогда не сможет надеяться занять свое место среди цивилизованных наций, пока не откажется от этого варварского обычая и не освободит своих женщин от их позорного подчинения.

Существует много критики в адрес иностранного образования, потому что девушки, получившие его преимущества, настолько впитывают западные идеи, что не желают возвращаться в свои дома, где существуют обычные условия китайского быта. Тем не менее, если женщины Китая когда-либо будут эмансипированы, это должно произойти через их собственное образование, а также образование мужчин.

Одним из первых результатов иностранного влияния является отсрочка брака, а в некоторых случаях и ранней помолвки с ее сопутствующими страданиями. Зло, проистекающее из этого обычая, трудно переоценить. Нередко случается, что двое детей обручаются в младенчестве, когда семьи находятся в равных обстоятельствах. Возможно, девушке предоставляется возможность посещать школу, и она может даже закончить колледж, но неумолимый обычай возвращает ее в дом родителей, заставляет подчиниться помолвке, заключенной в младенчестве, и, возможно, разрушает ее жизнь браком с человеком, чей социальный статус или интеллект не выше, чем у кули.

Среди немногих девушек, проникнутых западной цивилизацией, медленно растет дух протеста, и хотя им невозможно разрушить барьеры веков, все же во многих случаях они отбрасывают то, что казалось бы непреодолимым прецедентом, и настаивают на том, чтобы иметь право голоса при выборе мужей.

Находясь в Яньпине, мы были приглашены на полуиностранную свадьбу девушки, которая воспитывалась в Женской школе и была квалифицирована как «библейская проповедница» или местная христианская учительница. Шептались, что она действительно встречалась со своим женихом несколько раз, но в день свадьбы не было видно никаких признаков узнавания, и брак был совершен со всеми пунктуальными китайскими обрядами, совместимыми с христианской церемонией.

Прецедент требовал от этой маленькой невесты, хотя она, возможно, была сияюще счастлива в душе, и, несомненно, была, выглядеть заплаканной и съежившейся, и когда ее сопровождала к алтарю подружка невесты, можно было подумать, что ее ведут на заклание. Белый цвет не идет китаянкам, к тому же это знак траура, поэтому она выбрала розовый для своего свадебного платья и надела ярко-розовую вуаль на свои тщательно смазанные маслом волосы.

После церемонии жених и невеста проследовали вниз под радостные звуки свадебного марша, но в их поведении не было ничего радостного — на самом деле они выглядели как две деревянные статуи на приеме и более часа терпели взгляды и громкую критику гостей. Во время этого испытания он принял вид скучающего безразличия, в то время как маленькая невеста сидела с опущенной на грудь головой, по-видимому, охваченная ужасом. Но однажды она подняла лицо, и я увидел веселый блеск в ее сияющих черных глазах, который заставил меня понять, что, возможно, все было не так ужасно, как она хотела бы нам внушить. Я часто думаю о том, какую жизнь она ведет в своем далеком китайском дворе.

ГЛАВА IX

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЮНЬНАНЬ

Мы провели насыщенную неделю в Гонконге, снаряжаясь для нашей поездки в Юньнань. Гонконг — один из лучших городов на Востоке для покупки припасов почти любого рода, поскольку здесь не только отличный выбор, но и лучшие английские товары можно приобрести по ценам, лишь немногим превышающим лондонские.

Система, которую мы использовали в нашем продовольственном обеспечении, заключалась в использовании ящиков с наборами продуктов, принятой большинством крупных экспедиций. Ящики были упакованы весом по семьдесят фунтов каждый и содержали все необходимые основные продукты для трех человек на одну неделю; таким образом, нужно было открывать только один ящик за раз, и, кроме того, если группа разделялась на несколько дней, можно было взять один ящик без необходимости переупаковки и с уверенностью, что еды будет достаточно.

Наши запасы состояли в основном из муки, масла, сахара, кофе, молока, бекона и мармелада, и лишь немного консервированного мяса, овощей или фруктов, потому что мы были уверены, что сможем получить обильный запас такой пищи в стране, по которой собирались путешествовать.

Наши палатки были привезены из Нью-Йорка и были сделаны из легкого египетского хлопка, полностью водонепроницаемого, но мы также купили в Гонконге большую армейскую палатку для слуг и два брезентовых тента для защиты грузов и образцов. Мы использовали спальные мешки и складные кровати, столы и стулья, ибо когда экспедиция рассчитывает оставаться в полевых условиях долгое время, абсолютно необходимо быть как можно более комфортно устроенными и хорошо питаться; иначе нельзя работать с максимальной эффективностью.

Из одежды мы все носили костюмы цвета хаки или «Dux-back» с фланелевыми рубашками и высокими кожаными ботинками для горных походов, а также у нас были легкие резиновые автомобильные рубашки и резиновые шапки для использования в дождливую погоду. Автомобильная рубашка — это длинный свободный халат, который надевается через голову и застегивается на шее, и, когда человек сидит на лошади, его можно расправить так, чтобы закрыть все открытые части тела; это особенно полезно и необходимо, а резиновые сапоги до бедра также очень удобны в сезон дождей.

Наши ловушки для ловли мелких млекопитающих были привезены из Нью-Йорка. У нас было два размера деревянных ловушек «Out of Sight» для мышей и крыс и четыре или пять размеров стальных ловушек Oneida для ловли животных среднего размера, таких как циветты и хорьки. Мы также везли полдюжины волчьих капканов № 5. Мистер Хеллер использовал этот размер в Африке и обнаружил, что они достаточно велики, чтобы удержать даже львов.

Мистер Хеллер носил винтовку Savage 250-300, в то время как я использовал 6,5-мм Mannlicher и .405 Winchester. Все эти ружья были в высшей степени удовлетворительными, но выбор винтовки — дело очень личное, и у каждого спортсмена есть свое любимое оружие. Мы обнаружили, однако, что винтовка с плоской траекторией и высокой мощностью, такая как те, которыми мы были вооружены, абсолютно необходима, поскольку многие наши выстрелы были на дальние дистанции, и мы часто убивали горалов с трехсот ярдов или более.

Фотооборудование состояло из двух камер Kodak 3A, штативной камеры Graphic 4×5 и Graflex 4×5 для быстрой работы. После значительного полевого опыта мы обнаружили, что 4×5 — самый удобный размер для работы, так как пластина достаточно велика и ее можно получить легче, чем любую другую в разных частях мира. То же самое относится к пленке Kodak 3A «почтового» размера, поскольку мало мест, где продаются иностранные товары, где нельзя купить пленки 3A.

Все наши пластины и пленки были запечатаны в герметичные жестяные коробки перед тем, как мы покинули Америку, и поэтому материал был в идеальном состоянии, когда банки открывались. Мы использовали пластины почти исключительно для более тонкой фотографической работы, так как, хотя они тяжелее и с ними труднее обращаться, чем с пленками, результаты получаются гораздо более превосходными. Складная резиновая темная комната высотой около семи футов и диаметром четыре фута была неотъемлемой частью фотооборудования. Эта палатка была сделана для нас компанией Abercrombie & Fitch из Нью-Йорка, ее можно было повесить на ветку дерева или стропила здания, и она была готова к использованию через пять минут.

Киносъемка велась камерой Universal, и, как и все другие негативы, они проявлялись в полевых условиях с помощью специального аппарата, разработанного мистером Карлом Экли из Американского музея естественной истории. Эта работа требовала гораздо большего пространства, чем переносная темная комната, и поэтому у нас была палатка из красной ткани, которую можно было привязать внутри нашей обычной спальной палатки.

Наше оборудование было упаковано в фибровые армейские сундуки и в деревянные ящики с выдвижными крышками. Последнее устройство особенно желательно в Юньнани, так как грузы можно открывать, не развязывая их с седла, что экономит значительное количество времени и хлопот.

Собрать наши припасы было совсем не просто, но компания Lane & Crawford из Гонконга организовала изготовление и упаковку наших ящиков удивительно эффективно; как выразился менеджер одного из их отделов: «единственный способ поторопить китайца — это нанять больше китайцев», и они поставили небольшую армию работать над нашим материалом, который был готов к отправке всего за неделю.

Находясь в Гонконге, к нам присоединился У Хун-тао из Шанхая, который выступал в качестве переводчика и «старшего слуги», а также общего полевого менеджера экспедиции. Ранее он был на службе у мистера Ф. У. Кэри, когда тот был комиссаром таможни в Тэнчуне, Юньнань, и получил образование в Англо-китайском колледже в Фучжоу. У оказался самым эффективным и надежным слугой, которого мы когда-либо нанимали, и успех нашей работы в немалой степени был обязан его усилиям.

Мы отправились в Тонкин на пароходе «Сун-цзян» под командованием Гарри Троубриджа, приятного и начитанного джентльмена, чья восхитительная личность во многом способствовала тому, чтобы наше недельное пребывание на его корабле было максимально приятным. По пути в Хайфон судно остановилось у острова Хайнань и встало на якорь примерно в трех милях от города Хойхау. Этот остров имеет размеры 90 на 150 миль, в центре он гористый, но плоский и неинтересный на северо-западе.

Значительная часть острова не исследована, и внутри есть гора под названием «Пять пальцев», на которую никогда не поднимались, так как сообщается, что горные племена недружелюбны, а тропические долины кишат смертоносной малярией. Остров, несомненно, оказался бы богатым полем для зоологической работы, что подтверждается коллекциями, которые Американский музей естественной истории уже получил от местного торговца; они включают обезьян, белок и других мелких млекопитающих, а среди его фауны, как говорят, есть медведи, леопарды и олени.

Следующая ночь плавания привела нас в город Бэйхай на материке. Днем мы сошли на берег вместе с капитаном Троубриджем, чтобы навестить доктора Брэдли из Китайской внутренней миссии, который заведует лепрозорием, являющимся образцом в своем роде. Доктора не было, но мы чувствовали себя как дома, и когда он вернулся, то застал нас в своей гостиной, с комфортом наслаждающимися послеобеденным чаем. Он заметил, что знает китайского повара, который ищет работу, и полчаса спустя, пока мы наблюдали за очень хорошей игрой в теннис, повар прибыл. Он был около шести футов двух дюймов ростом и такой худой, что его немедленно окрестили «Вулворт-билдинг», и, хотя он был не очень презентабельным на вид, его немедленно наняли, главным образом из-за его способности говорить по-английски. Это было в шесть часов вечера, а в восемь мы должны были быть на борту корабля. Доктор отправил записку французскому консулу, и повар вскоре вернулся со своим багажом и паспортом. Получение этого повара было единственным по-настоящему быстрым делом, которое я когда-либо видел в Китае!

Когда «Сун-цзян» прибыл в Хайфон на следующий день, нас осадила кричащая, дерущаяся толпа аннамитов, которые набросились на наш багаж, как стервятники, и только с помощью нескольких хорошо направленных пинков мы смогли предотвратить его разлет на все четыре стороны света. После того как мы указали сампан для приема нашего оборудования, началась разгрузка, и несколько сундуков уже перевалили через борт, когда мистер Хеллер случайно взглянул вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из ящиков с боеприпасами падает в воду и идет ко дну, как свинец. Аннамиты, полагая, что этого не заметили, продолжали работать так же беззаботно, как и раньше, и громко отрицали, что что-то было потеряно. Мы немедленно остановили разгрузку и послали за водолазами. Ящик утонул в тридцати футах мутной воды, и казалось бесполезным надеяться, что его когда-нибудь удастся достать, но водолазы принялись за работу, сбросив тяжелый камень на конце веревки и спускаясь по ней рука об руку.

Через два часа ящик был обнаружен и вытащен на поверхность. К счастью, лишь малая часть боеприпасов была испорчена, и большая их часть была высушена за ночь в машинном отделении. Из-за этой задержки нам пришлось покинуть Хайфон на следующий день, и вместе с капитаном Троубриджем мы отправились поездом в Ханой, столицу колонии.

Ханой — город восхитительных сюрпризов. В нем широкие, чистые улицы, нависающие деревьями, которые часто образуют прохладный зеленый навес над головой, красивые газоны и ухоженные дома, а в центре города находится прекрасное озеро, окруженное широкой каймой пальм. В дальнем конце, словно драгоценность в хрустальной оправе, кажется, плавает белая пагода, форпост храма, стоящего посреди водного луга из лотосов. Городские магазины превосходны, но в большинстве случаев цены чрезвычайно высоки.

Как и во всех французских городах на Востоке, часы работы довольно сбивают с толку иностранца. Магазины открываются в 6:30 утра и закрываются в 11 часов, чтобы вновь открыться в 8 часов дня и продолжать работу до 7:30 или 8 часов вечера. В середине дня во всех домах плотно задернуты ставни, и из-за сильной жары и слепящего солнца улицы абсолютно пусты, не видно даже ни одного местного жителя. Утром подается petit déjeuner, примечательный особенно своей «миниатюрностью», а настоящий déjeuner подается позже, где-то с 10 до 12:30.

Около 6 часов вечера открытые кафе и рестораны вдоль тротуара заполняются группами мужчин и женщин, играющих в карты и кости и пьющих джин с биттером, вермут или абсент. В Ханое царит атмосфера счастья и жизни, типично парижская, и даже во время войны это город веселья. Огромный театр стоит в центре города, но не открывался с начала войны.

У нас были письма к М. Шемену Дюпонтесу, директору железных дорог, а также к вице-губернатору и другим чиновникам. Без исключения нас принимали самым сердечным образом, и все удобства и услуги были предоставлены в наше распоряжение. М. Дюпонтес был особенно полезен.

Некоторое время до нашего прибытия туннель на железной дороге из Ханоя в Юньнань-фу обрушился, и почти месяц поезда не ходили. Теперь он работал, однако весь багаж приходилось переносить вручную у разрушенного туннеля, и, следовательно, он не должен был превышать восьмидесяти пяти фунтов по весу. Это означало переупаковку всего нашего оборудования и три дня тяжелой работы. М. Дюпонтес договорился, чтобы наши 4000 фунтов багажа поместили в специальный вагон третьего класса с нашими «мальчиками» в качестве сопровождающих, и таким образом сэкономил экспедиции значительную сумму денег. Он лично поехал с нами на станцию, чтобы договориться о нашем комфорте с начальником станции, телеграфировал заранее на каждую станцию железной дороги и дал нам открытое письмо ко всем чиновникам; на самом деле, не было ничего, чего бы он не сделал.

Железная дорога — замечательное инженерное достижение, ибо она была построена в большой спешке через сложный горный хребет. Юньнань — чрезвычайно богатая провинция, и французы быстро поняли преимущества привлечения ее огромной торговли к своим собственным морским портам. Британцы уже проводили изыскания для строительства железной дороги от Бамо в верховьях реки Иравади через Юньнань для соединения с Янцзы, и французы стремились запустить свою дорогу до того, как конкурирующая линия будет завершена.

Из-за поспешного строительства и сильных дождей, или, возможно, из-за того и другого, туннели и мосты часто обрушиваются или смываются, и железная дорога примечательна главным образом количеством дней в году, когда она не работает; тем не менее, французы заслуживают большой похвалы за свою предприимчивость в продлении линии до Юньнань-фу через горы, где почти на каждой миле пути есть туннель или мост. Пока ее строили через охваченные лихорадкой джунгли Тонкина, кули умирали как мухи, и необходимо было приостановить все работы в летние месяцы.

Пейзаж вдоль железной дороги изумителен, и путешествие отнюдь не утомительно, но отели, в которых останавливаешься на ночь, жалкие. Один из наших друзей в Гонконге рассказал забавный случай, который произошел с ним в Лаокае, первом отеле на железной дороге. Он попросил ванну и обнаружил, что была приготовлена ванна с горячей водой. Он хотел холодную ванну и, увидев большой бак, наполненный холодной водой в углу комнаты, залез в него и наслаждался, когда владелец отеля внезапно вбежал наверх, восклицая: «Mon Dieu, Mon Dieu, вы в баке с питьевой водой».

Когда мы прибыли в Юньнань-фу, мы обнаружили удивительно космополитичное сообщество, разместившееся в пределах его мрачных старых стен; некоторые были консулами, некоторые миссионерами, некоторые чиновниками по соли, телеграфу или таможне на китайской службе, а другие представляли торговые фирмы в Гонконге, но все принимали нас с широким гостеприимством, характерным для Востока.

Мы думали, что после отъезда из Гонконга наши вечерние костюмы больше не понадобятся, но они требовались каждый вечер, так как мы были гостями на обедах, устраиваемых почти всеми членами иностранного сообщества. Мистер Говард Пейдж, представитель компании Standard Oil, оказался очень ценным другом, и через него мы смогли получить караван и договориться о транспортировке нашего багажа. М. Анри Вильден, французский консул, заядлый спортсмен и очаровательный джентльмен, проявил активный интерес к нашим делам и организовал для нас встречу с китайским комиссаром по иностранным делам. Более того, позже он перевез наши сундуки в Гонконг вместе со своим личным багажом и помогал нам всеми возможными способами.

Мы отправились в Министерство иностранных дел в половине одиннадцатого и были препровождены в большую комнату, где уже был накрыт довольно внушительный обед. Комиссар, толстый, веселый маленький человек, знавший несколько слов по-французски, но ни слова по-английски, принял нас самым сердечным образом и немедленно открыл несколько бутылок шампанского в нашу честь. Он спросил, почему наши паспорта не были визированы в Пекине, и мы очень порадовали его, ответив, что в то время, когда мы были в столице, Юньнань была независимой провинцией, и, следовательно, пекинское правительство не имело дерзости ставить свою печать на наши паспорта.

Поскольку Юньнань была наводнена разбойниками, мы ожидали некоторого противодействия нашим планам путешествия по внутренним районам, но его не последовало, и, за исключением предложения охраны из солдат для нашей поездки в Дали, от которого, как мы знали, было бы неразумно отказываться, мы покинули Министерство иностранных дел со всеми желаемыми разрешениями.

Китайское правительство, по-видимому, было очень заинтересовано в нашем зоологическом изучении Юньнани, предложило помочь нам всеми способами, которые мы могли предложить, и телеграфировало каждому мандарину на севере и западе провинции, давая указания принимать нас со всеми почестями и способствовать нашей работе всеми возможными способами. Никакого противодействия, которого мы ожидали, не возникло, и трудно представить, как нас могли бы принять более сердечно.

ГЛАВА X

ПО ДОРОГЕ В ДАЛИ

6 августа мы отправили половину нашего оборудования в Дали, а три дня спустя мы сами выехали из Юньнань-фу в одиннадцать часов утра после бесконечного ожидания нашего каравана. Благодаря любезности мистера Пейджа в наше распоряжение была предоставлена плавучая дача, и мы проплыли через верхнюю часть красивого озера, которое находится прямо за городом, и перехватили караван в двадцати пяти ли [1] от Юньнань-фу.

По пути мы встретили несколько бакланьих рыбаков, каждый с десятью или дюжиной птиц, спокойно сидящих на лодке с расправленными крыльями, сушащих перья. У каждой птицы на шее кольцо, что не дает ей проглотить рыбу, которую она ловит, ныряя в воду.

Подождав час наш караван, мы увидели длинную вереницу мулов и лошадей, поднимающихся по холму к нам. Всего их было семнадцать, и посреди них ехал повар, отчаянно цепляясь обеими руками за крошечного мула, его длинные ноги болтались, а на лице было выражение полного несчастья. Как раз перед тем, как караван достиг нас, начался дождь, и повар с трудом натянул желтый промасленный костюм, который мы купили для него в Юньнань-фу. Это, вместе с огромной желтой шляпой, завершало картину, которая заставила нас взреветь от смеха; Хеллер дал ей подпись, когда закричал: «Вот идет

[1] Ли в этой провинции равен одной трети английской мили.

Cormorant Fishers on the Lake at Yün-nan Fu

Our Camp at Chou Chou on the Way to Ta-li Fu

Мы с ужасом оглядели крошечных лошадок. Когда Хеллер тщетно пытался затянуть подпругу достаточно туго, чтобы седло не сползало на хвост животного, он воскликнул: «Это лошадь или белка, на которой я пытаюсь ехать?» Но все оказалось не так плохо, когда мы наконец забрались на них и обнаружили, что не раздавили маленьких зверюшек.

Ящик весом семьдесят фунтов с каждой стороны седла с несколькими мелочами сверху составлял груз не менее ста шестидесяти фунтов. Это тяжело даже для крупного животного, и для этих крошечных мулов казалось невозможным, но это обычный вес, и деловитость, с которой они двинулись, показала, что они не перегружены.

Юньнаньское вьючное седло — удивительно остроумное приспособление. Груз привязывается сыромятной кожей к двойной А-образной раме, которая свободно надевается поверх второго седла на спине животного и удерживается на месте собственным весом. Если мул падает, вьюк слетает, и, кроме того, его легко снять, если дорога плохая или когда делается остановка. Однако у него есть большой недостаток — оно вызывает у лошадей серьезные язвы на спине, которые получают лишь скудное внимание со стороны погонщиков мулов (мафу).

Когда мы довольно бодро начали нашу долгую поездку в Дали, время пролетало в череде восхитительных дней. Поскольку это был основной караванный путь, у погонщиков мулов были регулярные этапы, дальше которых они не ехали. Если мы не останавливались на обед, марш можно было закончить рано днем, и мы могли устроиться на ночь в храме, который всегда оказывался настоящей «гаванью покоя» после долгого дня в седле. Несколько страниц из «Дневника» моей жены от пятнадцатого сентября описывают наш лагерь в Лухове и нашу жизнь по дороге в Дали.

Мы сидим на крыльце очень, очень старого храма. Он находится на вершине холма в лесной роще, а у наших ног лежит город с серыми стенами. Солнце заливает наполненный цветами двор и бросает полосы золотого света сквозь переплетенные ветви согнутой старой сосны, над каменным колодцем и в тусклые ниши за алтарем, где доброжелательный идол ухмыляется нам сверху.

Мы были в седле восемь часов, и это очаровательно — отдыхать в этом мирном, старом храме. Снаружи дети кричат и смеются, но здесь все тихо, за исключением капанья воды в колодце и болтовни сороки на сосне. Сегодня мы совершили этап за один длинный переход, и теперь мы можем отдохнуть и полистать наши книги или побродить с ружьем по прохладным, затененным деревьями тропинкам.

Солнце жаркое в полдень, хотя утро и вечер холодные, и сегодня вечером мы разведем ароматный костер из желтой сосны и будем разговаривать час, прежде чем ляжем спать на крыльце, где мы можем видеть, как всходит луна, а звезды сияют так низко, что кажутся крошечными фонариками в небе.

Прошло семь дней с тех пор, как мы покинули Юньнань-фу, и каждую ночь мы приходили в такие храмы. В них есть невыразимое очарование, лежащих спящими, так сказать, среди деревьев своих дворов, с величественными, колонными крыльцами и живописными фронтонами, обращенными к небу. Они кажутся такими очень, очень старыми и наполненными таким великим спокойствием и миром.

Иногда они стоят посреди многолюдного города, и мы едем по длинным улицам между грязными домами, кишащими оборванными женщинами, грязными мужчинами и кричащими детьми; внезапно мы подходим к полуразрушенному входу нашего храма, проходим через двор, закрываем огромные ворота и оказываемся в другом мире.

Мы уезжаем рано каждое утро, и мальчики встают задолго до рассвета. Когда мы сонно открываем глаза, мы видим их темные фигуры, вырисовывающиеся на фоне яркого костра, слышим зевки погонщиков мулов и довольное хрустение мулов, когда они жуют свои бобы.

У появляется с фонарем и выкрикивает час, и прежде чем мы полностью оделись, запах кофе проникает в самый отдаленный уголок храма, а завтрак из блинов, яиц и овсянки ждет на складном столе, накрытом чистой белой скатертью. Пока мы едим, кровати упаковываются, а грузы перевязываются, сопровождаемые непрерывным потоком увещеваний к погонщикам мулов, которые доставляют нам бесконечные хлопоты.

Это тяжелый народ, эти погонщики мулов. Сила, кажется, единственное, что они понимают, а доброта не дает результатов. Если марш длинный и мы останавливаемся на второй завтрак, почти невозможно заставить их двинуться в путь в течение трех часов без помощи угроз. Однажды после долгой остановки, когда все казалось готовым, мы поехали вперед, только чтобы ждать у обочины часами, прежде чем прибыл караван. Как только мы скрылись из виду, они начали подковывать своих мулов, и в ту ночь мы не достигли нашего этапа до глубокой темноты.

Утром, когда мы видим, что первые грузы действительно на лошадях, мы уезжаем во главе каравана, за которым следует растянувшаяся вереница мулов и лошадей, пробирающихся по зазубренным камням дороги. Ранним утром восхитительно, потому что воздух свежий и бодрящий, как в октябре дома, но позже днем, когда солнце выше, становится невыносимо жарко, и мы рады найти немного тени, где можно отдохнуть, пока не прибудет караван.

Дороги ужасны. У китайцев есть пословица, которая гласит: «Дорога хороша десять лет и плоха десять тысяч», и это в высшей степени применимо к дорогам Юньнани. Основные караванные магистрали вымощены огромными камнями, чтобы сделать их проходимыми в сезон дождей, но после нескольких лет износа блоки становятся сломанными и неровными, земля вымывается из-под них, и они перевернуты под невозможными углами. Результат — хаотичная масса, которую никаким воображением нельзя назвать дорогой. Там, где камни все еще на месте, они стерты до такой зеркальной гладкости тысячами проходящих мулов, что ходить по ним почти невозможно. В результате караван избегает мощения, когда может найти тропу, и иногда десятки глубоко прорезанных троп вьются по холмам рядом с дорогой.

Мы редко бываем на ровной местности, ибо десять процентов всей провинции — горные, и мы вскоре сбились со счета хребтов, которые пересекли. Это медленная, тяжелая работа — карабкаться по крутым склонам гор, но однажды на гребнях, где страна расстилается под нами, как большая зеленая рельефная карта, возникает чудесное воодушевление, и мы поднимаемся выше с радостным чувством свободы.

Юньнань означает «к югу от облака», и каждое утро пики вокруг нас окутаны туманом. Иногда похожие на вуаль туманы все еще плавают вокруг вершин гор, когда мы поднимаемся в них, и мы внезапно оказываемся окутаны влажным серым одеялом, которое заставляет нас дрожать в пальто, привязанных к нашим седлам.

Веками эта дорога была одной из главных торговых артерий через провинцию, и при полном отсутствии идей сохранения, столь характерных для китайцев, каждый доступный кусочек естественного леса был вырублен. В результате горы — это пустынные пустоши из песчаника, чередующиеся с покрытыми травой холмами, иногда одетыми в рощи сосен или елей. Эти деревья были посажены, и прежде чем они достигли высоты пятнадцати или двадцати футов, они уступят настойчивому спросу на древесину, который всегда присутствует у китайцев.

Невежество в отношении необходимости сохранения лесов — поучительный комментарий к китайскому образованию. Мистер Уильям Ханна, миссионер из Дали, рассказал нам, что однажды он ехал по этой же дороге с китайским джентльменом, глубоким ученым, который считался одним из самых образованных людей провинции. Указывая на бесплодные холмы, вымытые дочиста от почвы и глубоко изрытые бесчисленными наводнениями, мистер Ханна заметил, что всего этого можно было избежать и что вместо каменистой пустоши мог бы быть плодородный склон холма, если бы деревьям дали расти.

Китайский ученый с изумлением слушал факты, которые каждый западный школьник узнает, прежде чем ему исполнится двенадцать лет, но о которых он был невежествен, потому что они не являются частью учений Конфуция. Изучение современной науки считается пустой тратой времени ортодоксальным китайцем, ибо «все хорошее должно быть старым», и всю свою жизнь он копается в прошлом, совершенно пренебрегая настоящим.

Каждая долина вдоль дороги была зеленой от рисовых полей, и это, вместе с вырубкой лесов на горах, ответственно за почти полное отсутствие животной жизни. Ночь за ночью мы расставляли ловушки вокруг наших храмовых лагерей, только чтобы найти их нетронутыми утром. Не было никаких млекопитающих, за исключением нескольких краснобрюхих белок (Callosciurus erythræus subsp.) и время от времени тупайи (Tupaia belangeri chinensis).

Последний — интересный вид. Хотя это насекомоядное и родственник крошечных землероек, которые живут в норах и под бревнами, у него беличьи повадки, и по внешнему виду он похож на белку, с которой он совершенно не связан. Вместо тонкошерстных мышиных хвостов обычных землероек, у тупай развились длинные пушистые хвосты, и на самом деле они выглядят и ведут себя настолько похоже на белок, что трудно убедить белых жителей Юньнани, которые привыкли видеть, как они бегают по живым изгородям и стенам их дворов, что эти двое совершенно не связаны.

Тупайи встречаются только в Азии и являются одним из самых замечательных примеров поверхностного сходства между неродственными животными с похожими повадками. Изучение их анатомии выявило тот факт, что они представляют собой отдельную группу, которая связана с обезьянами (лемурами).

Хотя птицы были довольно многочисленны, виды не были разнообразны. Мы были примерно на месяц раньше уток и гусей, которые зимой роятся в Юньнань с севера, и без собаки фазанов трудно достать. На самом деле мы были сильно разочарованы в дичи, так как ожидали хорошей охоты на фазанов даже вдоль дороги, а их практически не было.

Основные караванные дороги Юньнани представляли для нас, как натуралистов, мало интереса, но как для исследователей местных обычаев они были захватывающими, ибо жизнь провинции проходила перед нами в панорамной полноте. Китайские деревни, где бы мы их ни видели, — это чудеса полной и заброшенной грязи, и хотя деревни Юньнани не являются исключением из правил, они значительно лучше прибрежных городов.

Свиньи, куры, лошади и коровы живут в счастливом общении с человеческими обитателями домов, причем свиней особенно балуют, как мы любим собак дома. На порогах дети играют со свиньями, похлопывая и колотя их, и один из моих друзей сказал, что он действительно видел, как мать принесла своего ребенка, чтобы его покормила свинья со своим выводком поросят.

Местные жители были приятными и дружелюбными и казались трудолюбивыми. Везде, где вырубка лесов оставила достаточно почвы на нижних склонах холмов, участки кукурузы заняли место бывших маковых полей для опиума. В 1906 году вдовствующая императрица издала указ, запрещающий выращивание опиума, и дала гарантии британцам, что он будет полностью искоренен в течение следующих десяти лет. Как ни странно, эти обещания были добросовестно выполнены, и в Юньнани склоны холмов, которые когда-то были белыми от цветков мака, теперь желтеют от кукурузы. За все наши 2000 миль езды по нехоженым тропам и в самых отдаленных местах мы нашли только один случай, когда выращивался опиум.

Мандарин каждого района в сопровождении охраны из солдат совершает периодические экскурсии в сезоны, когда мак цветет, вырубает растения, если таковые найдены, и наказывает владельцев. Китай заслуживает величайшей похвалы за столь успешное решение вопроса, который затрагивает такую большую часть его четырехсот миллионов человек и который представляет такие необычные трудности из-за своей экономической важности.

Сразу за границей в Бирме опиум выращивается свободно, и многое контрабандой ввозится в Юньнань. Поэтому его использование отнюдь не было прекращено, особенно на юге провинции, и в некоторых городах его курят открыто в чайных домах. В августе 1916 года, как раз перед тем, как мы достигли Юньнань-фу, произошло разоблачение контрабанды опиума, которое проливает поучительный свет на коррупцию некоторых китайских чиновников.

Опиум можно купить в Юньнань-фу за два доллара (мексиканских) за унцию, в то время как в Шанхае он стоит десять долларов (мексиканских). Тан (военный губернатор), министр юстиции, брат губернатора и три члена парламента собрали шестьсот фунтов опиума, которые они обязались переправить в Шанхай.

Их просьба о том, чтобы их багаж не досматривался французами во время их проезда через Тонкин, была удовлетворена, и аналогичная услуга была получена ими в Шанхае. Таким образом, шестьдесят ящиков были благополучно доставлены, но несколько часов спустя, через опиумный синдикат, иностранные детективы узнали о контрабанде, и ящики были конфискованы.

Министр юстиции отрицал всякое знание об опиуме, как и три члена парламента, а губернатора Тана не допрашивали, так как это было бы совершенно вопреки законам китайского этикета; однако он не получит повторного назначения, когда истечет его официальный срок.

Когда мы приближались к Дали, и, действительно, вдоль всей дороги, мы были поражены распространенностью зоба. По консервативной оценке, двое из каждых пяти человек страдали от этого заболевания, у некоторых было два или даже три глобулы неравного размера, свисающие с их горла. В одной деревне шесть из семи взрослых были поражены, но, по-видимому, дети до двенадцати или четырнадцати лет свободны от него, так как мы не видели никаких признаков ни у одного пола. Вероятно, болезнь в значительной степени обусловлена питьевой водой, так как она наиболее распространена в известняковых регионах и кажется несколько локализованной.

Каждый день мы проезжали «стулья», или, как мы их называли, «горные шхуны», в каждом из которых развалился толстый китаец, в то время как двое или четверо потных кули несли его в гору. Стул закреплен между парой длинных бамбуковых шестов и состоит из двух палок, подвешенных на веревках, на которых навалена куча постельных принадлежностей. Сверху легкая бамбуковая рама поддерживает кусок желтой промасленной ткани, которая полностью закрывает пассажира, кроме как спереди и сзади.

Китайцы считают недостойным ходить пешком или даже ездить верхом, и если кто-то собирается на официальный визит, требуется не меньше, чем стул на четырех человек. Спешка так же табуирована в «знатных семьях», как и физические усилия, и совершенно непостижима для китайцев. Майор Дэвис говорит, что, когда он был в Тонкине до того, как была построена железная дорога до Юньнань-фу, М. Думер, генерал-губернатор Французского Индокитая, который был очень энергичным человеком, доехал до Юньнань-фу за необычайно короткое время. В то время как европейцы очень восхищались его подвигом, китайцы полагали, что он должен быть в какой-то беде, из которой его может избавить только немедленная помощь вице-короля Юньнани.

В Юньнани необходимо возить свою собственную постель, так как гостиницы не предоставляют ничего, кроме еды, и, следовательно, когда китаец едет из одного города в другой, он наваливает большую кучу одеял на спину своей лошади и забирается сверху, оседлав шею животного спереди. Лошади приучены к быстрому рыси вместо галопа, и я не знаю более нелепого зрелища, чем китаец, подпрыгивающий вдоль дороги на вершине настоящей горы постельных принадлежностей с размахивающими руками и лентами, летящими во все стороны. Ему помогает сохранять равновесие широкие латунные стремена, в которые он обычно цепляется пятками, и он управляет своей лошадью с помощью сыромятной уздечки, украшенной дюжинами погремушек, которые издают утешительный звон всякий раз, когда он двигается.

На шестой день пути, приближаясь к городу Чусюн-фу, мы срезали путь через поля, оставив караван следовать по главной дороге. Тропа привела нас к реке шириной около сорока футов, через которую был перекинут мост из двух узких досок с широкой срединной щелью. Мы без проблем перевели наших лошадей, и Хеллер начал следовать за нами. Он достиг середины моста, когда его лошадь испугалась дыры, прыгнула в сторону, на мгновение повисла на животе и свалилась в воду.

Все это произошло за спиной Хеллера, и когда он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как его лошадь ныряет в реку, он стоял, глядя вниз на него с самым нелепым выражением удивления и отвращения, в то время как животное выбралось и начало пастись так спокойно, как будто ничего не произошло.

Чу-сюн был интересен тем, что там находился дом мисс Корделии Морган, племянницы сенатора Моргана из Вирджинии. Мы обнаружили, что она — очаровательная и решительная молодая женщина, которая, несмотря на значительные трудности, основала в городе миссионерскую станцию. Мандарин и другие чиновники вовсе не желали, чтобы иностранная леди, одна и без сопровождения, поселилась среди них и стала обузой, которая могла доставить им бесконечные хлопоты, и хотя она арендовала дом еще до своего приезда, владелец отказался позволить ей въехать.

Она не могла получить никакой помощи от мандарина и была вынуждена два месяца жить в грязной китайской гостинице, кишащей паразитами, пока они не поняли, что она полна решимости не уезжать. В конце концов она получила дом, и хотя сама она считает, что устроилась комфортно, я сомневаюсь, что другие захотели бы разделить ее жизнь, если бы не обладали таким же запасом решимости и энтузиазма.

В то время она еще не поставила свою работу под руководство миссионерского совета и вела ее независимо. До нашего приезда она за полтора года видела лишь одного белого человека, питалась исключительно китайской едой и месяцами не пробовала ни масла, ни молока.

Мы чудесно пообедали с мисс Морган, а на следующее утро, когда наш караван спускался по длинному холму мимо ее дома, она стояла у окна и махала нам на прощание. Она держала голову за занавесками, и, несомненно, если бы мы могли видеть ее лицо, мы бы обнаружили на нем слезы, ибо вечер в компании другой женщины ее круга принес ей дыхание той прежней жизни, от которой она решительно отказалась и которая так редко проникала в ее добровольное изгнание.

На девятый день пути из Юньнаньфу нас ждало приятное разнообразие. Мы поднимались по длинной горной тропе к перевалу высотой более восьми тысяч футов и были уже недалеко от вершины, когда к каравану, задыхаясь, подбежал мальчик, что-то неистово лопоча по-китайски. Потребовалось пятнадцать минут расспросов, прежде чем мы наконец узнали, что бандиты напали на большой караван менее чем в миле впереди нас и прямо сейчас грабят грузы.

Он сказал, что их было двести пятьдесят человек и что они убили двух погонщиков мулов; почти сразу появился второй жестикулирующий китаец, который назвал число триста пятьдесят, а число погибших — пять. Делая поправку на всеобщую склонность к преувеличениям, мы были вполне уверены, что их было не более пятидесяти, а впоследствии узнали, что верное число — сорок и что никто не был убит.

Наш караван находился в неудачном месте для отражения атаки, но мы достали винтовки и направились к деревне на вершине перевала. Там было не более полудюжины глинобитных домов, и на узкой улице между ними царил полный хаос. Несколько небольших караванов остановились, чтобы дождаться нас, и люди, лошади, грузы и паланкины были сбиты и спрессованы так плотно, что казалось невозможным когда-либо их распутать. Наше прибытие добавило суматохи, но, оставив погонщиков мулов кричать и болтать между собой, мы провели разведку впереди, чтобы узнать истинное положение дел.

Почти в пределах видимости мы обнаружили караван, который был ограблен. Бумага и ткань были разбросаны повсюду, грузы перевернуты, а непривязанные мулы бродили по склону холма. Испуганные погонщики мулов, возвращаясь, рассказали нам, что около сорока бандитов внезапно окружили караван, стреляя и размахивая длинными ножами. Погонщики мулов мгновенно бросились наутек, оставив разбойников безнаказанно грабить тюки. Товары в основном принадлежали уходящему в отставку мандарину Лицзяна и включали нефрит и золотой песок на сумму около пяти тысяч долларов, все из которых было забрано.

Юньнань, как и большинство отдаленных провинций Китая, кишит разбойниками, которые делают путешествия очень небезопасными. Конечно, существуют организованные банды грабителей, но после восстания их ряды значительно пополнились уволенными солдатами или дезертирами, которые занялись разбоем как самым легким способом избежать голодной смерти.

Китайское правительство совершенно не в состоянии справиться с ситуацией и предпринимает лишь вялые попытки наказать даже самые вопиющие грабежи, поэтому неохраняемые караваны, перевозящие ценные материалы и прибывающие к месту назначения без происшествий, считают себя очень удачливыми.

The Pagoda at Ta-li Fu

The Dead of China

Что касается нашей экспедиции, мы не испытывали больших опасений, поскольку было общеизвестно, что у нас мало денег, а наше снаряжение, за исключением ружей, нельзя было легко сбыть. На протяжении всей экспедиции мы выплачивали нашим погонщикам мулов и слугам часть жалованья авансом при найме и договаривались о переводе денег через мандаринов или компанию «Бритиш-Американ Тобакко» в какой-нибудь крупный город, до которого мы должны были добраться через несколько месяцев. Там выплачивался остаток жалованья, а с собой мы везли лишь столько денег, сколько требовалось на ежедневные нужды.

Перед отъездом из Юньнаньфу Министерство иностранных дел заверило нас, что нам будет предоставлен конвой из солдат — честь, которой мало кто из иностранцев может избежать! В первый же день пути у нас было четверо, все вооруженные зонтиками! Они сопровождали нас до первого лагеря, где передали свое официальное послание в ямынь и вверили нас заботам других для нашего следующего дня пути.

Иногда они были оснащены ружьями образца 1872 года, но их патроны редко соответствовали калибру винтовок, и в большинстве случаев вездесущий зонтик был их единственным оружием. Трудно представить, какая от них была бы польза в случае реальной атаки, разве что отвлечь внимание, нарушая скоростной режим при бегстве.

Несколько раз по утрам мы верили, что избавились от них, но они всегда появлялись через час или два. Они были не столько помехой, сколько статьей расходов, поскольку обычай требует платить каждому по двадцать центов (мексиканских) в день как за путь туда, так и обратно. Они приносят некоторую пользу, придавая экспедиции официальный вид и реквизируя все, что может понадобиться; также они действуют как страховой полис, ибо если караван ограблен, можно подать иск против правительства, тогда как если от эскорта отказаться, у путешественника нет никакой защиты.

Забавно и часто раздражает видеть, с каким высокомерием эти люди обращаются с другими караванами или крестьянами вдоль дороги. Размахивая руками и выкрикивая ругательства, они сгоняют лошадей, мулов или паланкины с пути, не обращая внимания на неразбериху, в которую может быть повергнут приближающийся караван. За ними также нужно внимательно следить, ибо они не слишком честны и склонны полагаться на моральную поддержку иностранцев, чтобы забрать все, что пожелают, без формальностей оплаты.

Мы были особенно осторожны, чтобы уважать собственность, на которой разбивали лагерь, и быть справедливыми во всех наших отношениях с местными жителями, но иногда было трудно помешать погонщикам мулов или солдатам ломать заборы на дрова или совершать подобные грабежи. Везде, где такие действия обнаруживались, мы выплачивали соответствующую компенсацию и наказывали виновных, вычитая часть их жалованья. Иностранцы не могут слишком тщательно уважать права крестьян, ибо от их поведения зависит прием, который будет оказан всем остальным, кто пойдет по их стопам.

ГЛАВА XI

ДАЛИ

В пятницу, 28 сентября, мы были в Чоу-Чоу и разбили лагерь в живописном маленьком храме на окраине города. Поскольку последний этап пути занимал всего шесть часов, мы провели половину утра, снимая караван на кинопленку, и отправились в Дали в одиннадцать тридцать после раннего второго завтрака.

Около двух часов дня мы достигли Сягуаня, крупного торгового города в нижней части озера. Его население в основном состоит из купцов, и это, безусловно, самый важный деловой центр внутренних районов Юньнани; Дали, расположенный в восьми милях отсюда, является резиденцией и официальным городом.