«Бедствия и распри авторов»

Сама поэма не должна остаться без внимания. Ей предшествует учёное предисловие, в котором поэт обнаруживает своё глубокое знание восточных исследований, с некоторыми этимологиями из персидского, еврейского и греческого языков, касающимися имени и личности Артаксеркса, которого он считает Ксерксом. Окончание этого предисловия даёт ещё одну неожиданную черту в характере того, кто, как говорит нам поэт, был «покрыт природной бронзой», — неискушённую скромность! Хенли, намекая на греческий парафраз Барнса, с едкостью порицает его ошибки и даже извиняется за них, изящно завершая предисловие: «Их можно смягчить лишь одним доводом — молодостью автора, обстоятельство, которое, надеюсь, беспристрастные читатели учтут в пользу нынешнего писателя!»

Поэма не лишена воображения и гармонии.

Помпа пира Артаксеркса обладает всей роскошью азиатского великолепия; и обстоятельства выбраны с некоторой фантазией.

Высшие гости приближаются к парадному залу, Где повсюду были расставлены тканые кушетки, Сработанные с искусством; поверх столов из слоновой кости, Спадали складками вышитые ковры. Беседки и сады двора были рядом, И открытые огни баловали дышащий воздух. Мраморные колонны несли шёлковое небо, В то время как пурпурные шнуры и тонкий лён связывали В серебряных кольцах лазурный полог. Синева была видна, украшенная звёздами-алмазами, А земля и моря были изображены в изумрудно-зелёном; Золотой шар, лучащийся остроконечной короной, Образовывал посредине почти настоящее солнце.

Не менее искусен Хенли и в изяществе своих чувств, и в развитии человеческого характера. Когда Эсфирь возводится на трон, поэт говорит —

И Эсфирь, хотя и в одеждах, остаётся Эсфирью.

А затем возвышенно восклицает —

Героическая душа, среди своего блаженства или горя, Никогда не раздувается слишком высоко и не опускается слишком низко; Стоит, как её происхождение выше небес, Всегда та же великая личность, рассудительно мудрая; Собранная и готовая на каждом этапе Презирать заискивающий мир или выносить его ярость.

Но остроумие, которое «Зритель» передал потомкам, и поэзия, которая давала обещание совершенства, не ограничивали благородное честолюбие Хенли; пылкий в более важных трудах, он совершенствовался в учёных языках и вёл переписку с выдающимися учёными.

Он служил учителем в бесплатной школе в своём родном городе в Лестершире, который тогда находился в упадке; но он ввёл много оригинальных улучшений. Он основал класс публичного красноречия, декламации классиков, ораторского искусства и т. д.; и разработал метод, позволяющий каждому ученику отчитываться о своих занятиях без необходимости консультироваться с другими или быть экзаменуемым по конкретным вопросам. Эти чудеса, правда, немного апокрифичны; ибо они взяты из того псевдоевангелия его жизни, евангелистом которого, я склонен думать, был он сам. Его грамматика десяти языков была теперь закончена; и его гений почувствовал, что это глухое место слишком ограничено для его честолюбия. Он расстался с жителями к их огорчению и приехал в метрополию с тридцатью рекомендательными письмами.

Хенли, вероятно, сформировал те тёплые представления о покровительстве, в которых юный гений баюкает свои надежды. Однако до 1724 года он, по-видимому, получил лишь небольшой приход и существовал за счёт переводов и писательства. Таким образом, после упорных занятий, многих успешных литературных усилий и большого количества тяжёлой подённой работы Хенли обнаружил, что он всего лишь наёмный автор для книготорговцев и оплачиваемый «Гип-доктор» для министра; ибо он получал жалованье за эту периодическую газету, которая должна была поднимать дух народа, высмеивая мрачные предчувствия «Ремесленника» Амхерста. Примерно в это время полная метаморфоза прилежного и изобретательного Джона Хенли начала разветвляться в свою гротескную фигуру; и любопытный феномен человеческой природы был готов открыться для публичного осмотра. «Проповедник» должен был играть роль «Шута». Его характер стал грубым, и он постепенно приобрёл свирепость и вульгарность в манерах, которые, по-видимому, никак не проявлялись в его более чистые дни. Его юность не была омрачена никакими беспорядками — она была прилежной и достойной. Но теперь он был скор на очернение величайших характеров; и, питая полное презрение ко всему человечеству, решил жить, заставляя одну половину мира смеяться над другой. Таково направление, которое разочарованный гений слишком часто давал своим талантам.

Он впервые применил ораторское искусство и нечто вроде театральной позы в своих проповедях, что сильно привлекало народ; и он поразил тех проповедников, которые так долго дремали над своими собственными проповедями и которые теперь, обнаружив вокруг себя лишь немногих дремлющих, завидовали своим цицероновским братьям.

Настраивая голос и балансируя руками.

Хенли ставили в вину, что «он слишком отвлекал людей от их приходских церквей и был не так пригоден для лондонского священника, как для сельского пастора». Ему предлагали переезд на лучший приход; но Хенли приехал из деревни не для того, чтобы возвращаться в неё.

Существует повествование о жизни Хенли, которое, подписанное чужим именем, он сам вставил в свои «Ораторские транзакции». Поскольку ему пришлось самому опубликовать этот приправленный биографический кусочек, и поскольку его лицо тогда начало «покрываться бронзой», он таким образом весьма нагло и весьма изобретательно извиняется за панегирик:

«Если какое-либо замечание автора кажется благоприятным для меня и будет сочтено апокрифическим, оно, однако, может перевесить на противоположной чаше весов некоторые вещи, сказанные обо мне менее любезно; ложная похвала так же простительна, как и ложный упрёк».

63

В этом повествовании нам говорят, что, будучи в колледже —

«Он начал беспокоиться, что у него нет свободы мыслить, не навлекая на себя скандал ереси; он был нетерпелив, что системы всех видов вкладывались ему в руки, уже готовые для него; его шокировало, что ему приказывали верить вопреки его суждению, и он решил когда-нибудь выразить свой протест против того, чтобы любого человека воспитывали как раба, если он родился англичанином».

Всё это очень благопристойно, и против первого крика этого реформирующего патриота нельзя возразить ничего, кроме разумного подозрения в его правдивости. Если эти чувства действительно были у него в колледже, он заслуживает по крайней мере похвалы за сдержанность: ибо пятнадцать лет прошли спокойно, без того, чтобы патриотический вулкан издал хотя бы отдалённый рокот сернистой материи, скрытой под ним. Всё это время прошло в созерцании церковного повышения, с воздушной перспективой, освещённой призрачной митрой. Но Хенли возмутился своими разочарованиями и внезапно решил реформировать «грубые обманы и ошибки, которые долгое время преобладали в принятых институтах и установлениях знания и религии» — просто имея в виду, что он хотел разрушить Церковь и Университет!

Но он был благоразумен, прежде чем стал патриотом; он сначала примкнул к Уистону, приняв его мнения, и отправил несколько запросов, из которых видно, что Хенли, прежде чем порвать с церковью, стремился узнать, есть ли у неё власть наказать его. Арианин Уистон сам, по чистым мотивам, страдал от изгнания из Кембриджа за отказ от подписки на Афанасьевский символ веры; он был благочестивым человеком и не шутом, но немного помешанным. Уистон впоследствии обнаружил характер своего корреспондента, он тогда попросил епископа Лондонского.

«Вызвать мистера Хенли, оратора, чью гнусную историю я знал так хорошо, чтобы он пришёл и рассказал её церкви. Но епископ сказал, что ничего не может сделать; с тех пор мистер Хенли около двадцати лет без контроля каждую неделю выступал как церковный шарлатан, чтобы оскорблять религию».

Самый необычайный проект был теперь сформирован Хенли; он собирался учить человечество всеобщему знанию из своих лекций и первобытному христианству из своих проповедей. Он снял помещения на Ньюпорт-маркете и открыл свою «Ораторию». Он заявил:

«Он будет учить больше за один год, чем школы и университеты за пять, и писать и учиться двенадцать часов в день, и всё же выглядеть таким нетронутым ярмом, как будто никогда его не носил».

В его «Идее того, что предполагается преподавать в будничной Всеобщей академии», мы можем восхищаться плодотворностью, а иногда и грандиозностью его взглядов. Его лекции и орации очень отличаются по своей природе от того, какими их представляют; литературные темы рассматриваются с ясностью и эрудицией, и есть что-то оригинальное в манере. Они, без сомнения, были нашпигованы и набиты множеством приправленных шуток, которые Хенли не отправлял печатнику.

Хенли был шарлатаном и мошенником; но во всём своём шарлатанстве и мошенничестве он предавался грёзам гения; многие из которых были реализованы с тех пор; и если мы продолжим смеяться над Хенли, это будет действительно жестоко, ибо мы будем смеяться над самими собой! Среди объектов, которые Хенли выделяет в своём общем замысле, были: восполнить нехватку университета, или всеобщей школы, в этой столице для лиц всех рангов, профессий и способностей; поощрять литературную переписку с великими людьми и учёными органами; обмен всеми открытиями и экспериментами в науке и искусствах; сформировать дружеское общество для поощрения обучения, «чтобы культивировать, украшать и возвышать гений Британии»; заложить основу для Английской академии; дать стандарт нашему языку и дайджест нашей истории; пересмотреть древние школы философии и красноречия, последняя из которых была причислена Панчироллусом к artes perditæ. Всё это должно было «привести все части знания в самый узкий компас, поместив их в самый ясный свет и зафиксировав их с предельной определённостью». Религия Оратории должна была быть религией первобытной церкви в первые века четырёх первых вселенских соборов, одобренной парламентом в первый год правления Елизаветы. «Церковь Англии действительно с нами; мы апеллируем к её собственным принципам, и мы не отклонимся от неё, если только она не отклонится от самой себя». Тем не менее, его «Первобытное христианство» имело всю роскошную помпу папизма; его символы веры и доксологии напечатаны красным шрифтом, а его литургии — чёрным; его кафедра пылала золотом и бархатом (позолоченная бочка Поупа); в то время как его «Первобытная Евхаристия» должна была раздаваться со всеми древними формами празднования жертвы алтаря, которые, по его словам, «настолько благородны, настолько справедливы, возвышенны и совершенно гармоничны, что изменение было сделано к невыразимому невыгодному положению». Это было восстановление украшений и маскарада мессы! Он принял даже более высокий тон и распространял медали, подобные медалям Людовика XIV, с изображением солнца у меридиана и девизом Ad summa, с надписью, выражающей гений этого нового авантюриста, Inveniam viam aut faciam! В траве была змея; очевидно, что Хенли, улучшая литературу и философию, имел более глубокий замысел — создать новую секту! Он называл себя «рационалистом» и на смертном одре неоднократно кричал: «Пусть мои печально известные враги знают, что я умираю рационалистом».

66

Его обращение к городу вызвало величайшее общественное любопытство; и плавающие толпы были отброшены своей собственной силой от этого нового рая, где, как говорили, было посажено «Древо познания». На следующей встрече «Восстановитель древнего красноречия» сообщил «лицам в креслах, что они должны приходить раньше». Он начал с подписок, собираемых с «лиц, выдающихся в искусствах и литературе», которые, по-видимому, были заманены соблазнительным обещанием, что, «если они были добродетельны или кающимися, они будут увековечены»; косой намёк на панегирический памфлет. В упадке своей популярности он позволил своему швейцару, которого он наделяет титулом Остиария, брать шиллинг! Но он, кажется, был популярен много лет; даже когда его слушателей было немного, они были из лучшего сословия; и в заметках о нём, которые я видел у современника, его называют «преподобным и учёным». Его любимым персонажем был персонаж Восстановителя красноречия; и он не был лишён качеств прекрасного оратора, хорошего голоса, изящного жеста и сильной дикции. Уорбертон справедливо заметил: «Иногда он отпускал шутки, а иногда ломал тот хлеб, который называл Первобытной Евхаристией». Он деградировал до шутовства в торжественных случаях. Его обращение к Божеству поначалу было внушающим трепет и казалось благочестивым; но однажды, распространяясь о различных сектах, которые определённо будут прокляты, он молился, чтобы голландцы были «раз-прокляты»! Он взялся показать древнее использование нижней юбки, цитируя Священное Писание, где мать Самуила, как говорят, сделала ему «маленькое пальто», ergo, нижнюю юбку! Его рекламные объявления были таинственной сквернословием, чтобы привлечь любопытство, в то время как его собственный здравый смысл часто наказывал тех, кто не мог устоять перед ним; его слушатели приходили в глупости, но уходили в хорошем настроении. Эти объявления обычно предварялись своего рода девизом, обычно саркастическим намёком на какое-то общественное событие предыдущей недели. Хенли претендовал на большую беспристрастность; и когда два проповедника высказались против него, он выпустил объявление, объявляющее «Лекцию, которая будет вызовом преподобному мистеру Бэтти и преподобному мистеру Альберту. Письма отправлены им по этому поводу, и там можно получить бесплатное стоячее место». Однажды Хенли предложил допустить диспут и беспристрастно определить достоинства спора. Случилось так, что Хенли на этот раз был переигран; ибо два оксфордца, поддержанные сильной партией, чтобы запугать его «костоправов», как называли мясников, которые, как говорили, были на жалованье у оратора, вышли на арену; один, чтобы защищать невежество, другой — наглость самого Восстановителя красноречия. Поскольку за трибуной была дверь, ведущая в его дом, оратор молча выскользнул, отложив награждение на какой-нибудь более счастливый день.

Этот век лекторов может найти свою модель во «Всеобщей академии» Хенли, и если кто-то стремится свести себя к его гению, я снабжаю их намёками на аномальные темы. Во втором номере «Ораторских транзакций» есть дневник с июля 1726 по август 1728 года. Это формирует, пожалуй, беспрецедентную хронику причуд человеческого разума. Эти архивы хитрости, глупости и литературы разделены на два дневника; один — «Теологические или воскресные темы Оратории»; другой — «Академические или будничные темы». Я могу отметить лишь несколько. Легко выбрать нелепые образцы; ибо у него был причудливый юмор, свойственный только ему; но среди этих многочисленных тем есть много любопытных по своим знаниям и изобретательности.

«Последние воли и завещания патриархов».

«Аргумент к евреям с доказательством того, что они должны быть христианами по той же причине, по которой они должны быть евреями».

«Плащ, книги и пергаменты святого Павла, оставленные в Троаде».

«Слёзы Магдалины и радость ангелов».

«Новые новообращённые в религии». Указав имена «Курайе и других, герцога Уортона, протестантизм П——, обращение преподобного мистера Б——е и мистера Хар——и», он заканчивает «мнением Оригена об обращении Сатаны; с выбором и балансом религии во всех странах».

Существует одна примечательная запись:

«11 февраля. На этой неделе все сочинения мистера Хенли были конфискованы для проверки государственными органами. См. Великую хартию вольностей и Английскую библиотеку».

Из последующего текста очевидно, что личности, которые он использовал, были одним из способов привлечения слушателей.

«О действии Цицерона и красоте красноречия, а также о живых характерах; о действии в Сенате, в суде и на кафедре — о театральности во всех людях. Манера лорда ——, сэра ——, доктора ——, епископа ——, являющаяся доказательством того, что вся жизнь — это игра, но с разным действием».

В лекции по истории книжного дела приводился отчет

«Об изобилии книг и нехватке смысла; о преимуществах ораторского искусства для книготорговцев при рекламировании книг; и для их покупателей — в том, что книги становятся бесполезными; со всеми знаниями, доводами и остроумием, которых больше, чем подобает для одного рекламного объявления».

Среди этих странностей примечательно то, что «шут» никогда не оставлял своих занятий; и поразительное множество рукописей, которые он оставил после себя, подтверждают этот необычайный факт. «Это, — говорит он, — шесть тысяч, более или менее, которые я оцениваю в одну гинею за штуку; вместе со 150 томами общих мест, острот, памятных записок и т. д.». Они были проданы менее чем за сто фунтов; я просмотрел многие из них; они написаны с большой тщательностью. Каждый лист имеет противоположную чистую страницу, вероятно, оставленную для дополнений или исправлений, так что если его бессмыслица была спонтанной, то его здравый смысл был плодом изучения и исправления.

Таким был «оратор Хенли»! Ученый с большими познаниями и недюжинным талантом; выносливый и изобретательный, красноречивый и остроумный; он мог бы стать украшением литературы, которую сделал посмешищем, и гордостью кафедры, которую так вопиюще опозорил; но, притупив и износив то внутреннее чувство, которое является инстинктом доброго человека и мудростью мудрых, он утратил равновесие своих страстей, и приличия жизни были принесены в жертву ее эгоизму. Он снизошел до того, чтобы жить за счет глупостей народа, и его низкая натура изменила его до такой степени, что он ползал, «лижа пыль со змеем».

БЕДСТВИЯ АВТОРОВ.

Занятие любым искусством подвергает художника определенным неудобствам, обычно вызывая недуг в том органе, который был перенапряжен чрезмерной работой: природа, подвергшаяся насилию, преследует человека в самых сокровенных уголках и мстит за себя. В атлетических упражнениях древнего гимнасия наблюдалось, что у кулачных бойцов худели бедра, в то время как верхние части тела, которые они перенапрягали, чудовищно раздувались; напротив, у бегунов верхняя часть тела была худой, а ступни приобретали неестественные размеры. Тайный источник жизни, по-видимому, переносится к тем частям, которые совершают наиболее продолжительные усилия.

При любой сидячей работе каждый трудящийся приобретает определенный недуг, вызванный специфическими позами тела и особыми привычками. Так, у ткача, портного, художника и стеклодува есть свои соответствующие болезни. Про огранщика алмазов, работающего перед печью, можно сказать, что он почти живет в ней; малейший сквозняк должен быть исключен из помещения, чтобы не разлетелась драгоценная пыль — одно дыхание погубило бы его!

Аналогия очевидна; и автор должен разделить общую участь всех сидячих профессий. Но его недуги, в силу самой природы тонкого органа мышления, подвергающегося интенсивному напряжению, более ужасны, чем болезни любой другой профессии; они сложнее, их причины более скрыты, а таинственный союз и тайное влияние способностей души на тело видимы, но все еще непостижимы; они часто вызывают возмущение способностей, состояние острой раздражительности, а также множество печалей и немощей, которые вряд ли вызовут большое сочувствие у окружающих автора людей, которые с первого взгляда могли бы обнаружить, где кулачный боец или бегун стал худым или чудовищным: интеллектуальный недуг ускользает даже от нежности дружбы.

Более очевидные недуги, порождаемые жизнью студента, возникают из-за переутомления. Они составили любопытный том Тиссо в его трактате «О здоровье литераторов»; книга, однако, которая скорее пугает и приводит в уныние, чем приносит пользу.

Неестественные фиксированные позы, постоянная активность ума и бездействие тела; мозг, истощенный усердным трудом, расстраивающий нервы, портящий пищеварение, нарушающий собственный механизм и прерывающий спокойствие сна тем состоянием возбуждения, в которое нас ввергает учеба, — вот некоторые из бедствий жизни ученого: ибо, подобно океану, когда его волнение стихает, волны ума все еще вздымаются и бьются; отсюда все мелкие лихорадочные симптомы и целый ряд ипохондрических расстройств, а также некоторые острые заболевания.

72

Среди корреспондентов поэтов Хьюза и Томсона есть трогательное письмо от студента. Александр Бейн, чтобы подготовить свои лекции, учился по четырнадцать часов в день в течение восьми месяцев подряд и написал 1600 листов. Такое интенсивное усердие, которое, впрочем, ненамного превышает усердие многих авторов, привело к телесным жалобам, которые он подробно описал, со «всеми обескураживающими симптомами нервной болезни, обычно называемой хандрой или упадком духа». Бейн, обладавший атлетическим телосложением, полагал, что не уделял внимания своему питанию, низкому положению стола и привычке сидеть с определенным сжатием тела; в будущем всего этого следовало избегать. Он продлил свою жизнь на пять лет и, возможно, все еще тешил себя надеждами однажды разделить литературную славу своих друзей, когда, по его словам, «та же болезнь снова совершила яростную атаку на меня и удерживает меня в очень плохом состоянии бездеятельности и отвращения ко всем моим обычным развлечениям»: этими развлечениями были его серьезные занятия. В литературном труде есть очарование: студент питается магическими снадобьями; чтобы отвлечь его от них, требуется не что иное, как та великая магия, которая могла бы разрушить его собственные чары. Через несколько месяцев после написания этого письма Бейн умер по дороге в Бат, мученик своих занятий.

Чрезмерный труд над объемным произведением, занимающим долгую жизнь, оставляет студента с подорванным здоровьем, а его зрение — ослабленным или утраченным. Самый замечательный наблюдатель человечества и самый правдивый живописец человеческого сердца заявляет: «Тленное тело отягощает душу, и земная хижина подавляет ум, размышляющий о многом». К этому классу принадлежал старый Рэндл Котгрейв, любопытный собиратель самого обширного словаря старых французских и английских слов и фраз. Эта работа — единственная сокровищница нашей подлинной идиоматики. Даже этот труд лексикографа, столь обширный и столь тщательный, должно быть, был задуман с восторгом и продолжен с удовольствием, пока в процессе «ум не начал размышлять о многом». Затем пришло меланхолическое сомнение, которое роняет плесень со своих обволакивающих крыльев на объемный труд трудолюбивого автора, мудро ли он тратит свои дни и не пренебрегает ли постоянно какими-то более высокими обязанностями или более счастливыми развлечениями. Все же очарованный землекоп вздыхает и продолжает копать в мерцающей шахте надежды. Если он доживет до завершения великого труда, он, возможно, предназначен для аплодисментов следующего века; ибо, как воскликнул наш великий лексикограф: «В этом мраке одиночества я затянул свою работу до тех пор, пока те, кому я хотел доставить удовольствие, не сошли в могилу, и успех и неудача — пустые звуки»; но если ему аплодируют в его собственном веке, эта похвала пришла слишком поздно для того, чей литературный труд украл его зрение. Котгрейв ослеп над своим словарем и сомневался, не является ли эта работа его трудовых дней и ночных бдений излишним трудом и, в конце концов, всего лишь «жалкой связкой слов». Читатель может послушать седого мученика, обращающегося к своему покровителю, лорду Берли:

«Я представляю вашему светлости отчет о расходе многих часов, которые на службе вам и к моей собственной пользе могли бы быть использованы иначе. Мои желания были направлены на более существенные цели; но мои глаза подвели их и заставили меня потратить их энергию на эту связку слов, которая может быть недостойна великого терпения вашей светлости и, возможно, плохо соответствует ожиданиям других».

Огромное количество молодых авторов умерло от переутомления. Интеллектуальный энтузиазм, сопровождаемый конституциональной хрупкостью, смел половину восходящих гениев века. Любопытные вычислители пытались обнаружить среднее число младенцев, умирающих в возрасте до пяти лет: если бы они исследовали детей гениев, которые погибают до своего тридцатилетия, мы были бы не менее поражены этой тратой людей. Мало сцен более горестных и вызывающих у нас глубокое сочувствие, чем сцена юноши, пылающего преданностью учебе и решившего прославить свое имя среди соотечественников, в то время как смерть подкрадывается к нему, касаясь преждевременной старостью, прежде чем нанести последний удар. Автор погибает на тех самых страницах, которые придают очарование его существованию. Тонкий вкус и нежная меланхолия Хедли, пылкий гений Генри Кирка Уайта нелегко забудутся; но сколько юношей, столь же благородных, не имели счастья Кирка Уайта быть увековеченными гением и погибли безвестными! Генри Уортон — имя, хорошо известное студенту английской литературы; он опубликовал исторические критические статьи высокой ценности; и оставил, как часть плодов своих занятий, шестнадцать томов рукописей, хранящихся в архиепископской библиотеке в Ламбете. Эти великие труды были продолжены с тем рвением, которое только и могло их породить; автору не исполнилось и тридцати лет, когда он пал под бременем своих непрерывных занятий и погиб мучеником литературы. Наша литературная история изобилует примерами печальных последствий чрезмерного увлечения учебой: тот приятный писатель, Хауэл, едва не лишился жизни из-за излишеств такого рода, занимаясь долгими ночами в разгар зимы. Это суровое учение вызвало нарыв в его голове; он восемнадцать дней не спал; и болезнь сопровождалась многими другими мучительными симптомами. Рьяное усердие Блэкмора, растягивающее занятия до ночи, подорвало его здоровье и заставило бежать в сельское уединение. Харрис, историк, умер от чахотки из-за полуночных занятий, как упоминает его друг Холлис. Я добавлю недавний пример, свидетелем которого был я сам: это Джон Макдиармид. Он был одним из тех шотландских студентов, которых золотая слава Юма и Робертсона привлекла в метрополию. Он с честью поднялся на первые ступени литературных приключений; и прошел через испытание редактора и рецензента, пока не начал стремиться к более героическим приключениям. Он опубликовал несколько томов, темы которых демонстрируют стремления его гения: «Исследование природы гражданского и военного подчинения»; другое — «Система военной обороны». Именно во время этих трудов я видел этого исследователя, хрупкого телосложения, изможденного и изнуренного учебой, с впалыми глазами, где ум тускло светился, как лампа в гробнице. С острым рвением он открыл новый план биографической политики. Когда кто-то, желавший автору лучшего состояния, напомнил ему об опасностях чрезмерной учебы, он улыбнулся и с каким-то таинственным видом заговорил о непоколебимой уверенности в силах своего ума; о безграничном совершенствовании наших способностей: и, с этим ослабленным телом, считал себя способным к непрерывному труду. Вся его жизнь, действительно, была одним меланхолическим испытанием. Часто день весело проходил без еды, но никогда без страницы. Новая система политической биографии продвигалась, когда наш молодой автор почувствовал паралитический удар. Впоследствии он снова взялся за перо; и второй удар оказался фатальным. Он дожил лишь до того, чтобы выпустить в печать свои «Жизни британских государственных деятелей», великолепный кварто, публикацией которого он был обязан великодушному характеру друга, который, когда автор не мог легко найти издателя, не хотел видеть, как последняя надежда умирающего автора рушится. Некоторые исследования и размышления объединены в этой литературной и гражданской истории XVI и XVII веков; но она была написана кровью автора, ибо Макдиармид умер от переутомления и истощения.

Среди недугов бедных авторов, которые добывают себе шаткое существование пером, один, и не самый незначительный, — это их старость; их расцвет и зрелость жизни были потрачены не на человеческие утешения; а старость — это иссохший корень. Покойный Томас Мортимер, составитель, среди прочего, той полезной работы «Карманный словарь студента», остро ощущал это — сам он не испытывал ни упадка рвения, ни недостатка в интеллектуальных способностях почти в возрасте восьмидесяти лет; — но тогда он жаловался «на скудость литературной занятости и предпочтение, отдаваемое молодым авантюристам». Такова юность и такова старость обычных авторов!

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ШОТЛАНДЦЫ.

Какие литературные эмиграции с Севера молодых людей гения, соблазненных романтической страстью к литературной славе и привлеченных золотыми перспективами, которые открыл перед ними более счастливый гений некоторых их соотечественников. Можно было бы написать том о литературных шотландцах, которые преждевременно погибли в этой метрополии; малоизвестные и слабо связанные, они исчезли среди нас и едва оставили след в обломках своего гения. Среди них можно обнаружить некоторых авторов, которые, возможно, могли бы занять место в первых рядах нашей литературы. Я выберу четырех из четырех сотен, которые не были мне совсем неизвестны; романтический юноша — человек гения — блестящий прозаик — и труженик литературы.

Айзек Ритсон (не поэтический антиквар) был молодым человеком гения, который преждевременно погиб в этой метрополии, пытаясь существовать усилиями своего пера.

76

В ранней юности он бродил среди родных гор, с битвами Гомера в голове и луком со стрелами в руках; в более спокойные часы он почти завершил вдохновенную версию Гесиода, которая постоянно занимала его последующие занятия; однако наш менестрель-лучник не меньше любил более строгие науки.

Выбранный, наконец, на высокую должность сельского школьного учителя, — от неблагодарной обязанности вливать холодные рудименты в невнимательные уши, Ритсон совершил поэтический полет. Именно среди гор и диких пейзажей Шотландии наш молодой Гомер, подбирая фрагменты героических песен и сочиняя прекрасную балладную поэзию, во время своих странствий декламировал их с таким страстным выражением, что никогда не оставался без слушателей; и находил даже бедняков щедрыми, когда их лучшие чувства были тронуты. Так он жил, как какой-то старый трубадур, своими рифмами, песнопениями и виреле; и после года отсутствия наш бард вернулся в триумфе стиха. Это был самый соблазнительный момент жизни; Ритсон чувствовал себя увенчанным Петраркой; но теперь он покинул своих необразованных, но чувствующих поклонников, и дитя фантазии должно было смешаться с повседневными делами жизни.

В Эдинбурге он изучал медицину, жил написанием диссертаций для ленивых и некомпетентных и сочинил поэму о медицине, пока, наконец, его надежды и амбиции не привели его в Лондон. Но золотой век воображения вскоре покинул его в его темной квартире в блестящей метрополии. Он посещал больницы, но они были переполнены студентами, которые, если и ценили науку меньше, то больше любили ремесло: он опубликовал поспешную версию «Гимна Венере» Гомера, которая была достаточно хороша, чтобы ее хвалили, но не для продажи; наконец, его плодотворное воображение, увядающее над поденной работой литературы, он променял славу на хлеб; написал предисловие к «Обзору озер» Кларка, составлял медицинские статьи для «Монтли Ревью»; и, быстро растрачивая свои угасающие силы, он удалился в скромное жилище в Ислингтоне, где смерть избавила безнадежного автора на двадцать седьмом году жизни.

Следующие нешлифованные строки были набросаны сгоряча, когда он пробовал перо на обороте письма; он написал имена сестер-судеб, Клото, Лахесис и Атропос — внезапное воспоминание о собственной судьбе нахлынуло на него — и так рапсод разразился:

Я удивляюсь, что вы все еще прядете, Судьбы! Какие нити еще скручены для меня, старые калоши! Ах, Атропос! возможно, для меня ты прядешь пренебрежение, презрение, нищету и горе; пусть будет так; пока тот гнусный демон, селезенка, и хандра щадят меня, все остальное я вынесу, как подобает мужчине; это принесет мне пользу и научит меня тому, чего не могла бы дать лучшая судьба, смирению и сочувствию к чужим бедам. ——————— О судьбы, я люблю вас сильно; вы не льстите моей гордости. Ваш вид, правда, морщинист, тверд и кисел; ваши слова суровы и строги; и еще строже ваши цели по отношению ко мне. И все же я прощаю все, что вы сделали или намереваетесь сделать. Рожденный под зловещей планетой, я обнаружил во всем этом мире ни одного друга с поддерживающей рукой, чтобы вести меня к науке, которую я люблю больше всего, что мог бы дать мир; и все же я прощаю вашу строгость; вы еще не мои враги; моя собственная необузданная воля — мое единственное проклятие. Мы хватаем асфальтовые яблоки; цветущий яд! Мы любим то, что должны ненавидеть; как добры вы, Судьбы, что препятствуете нашим желаниям! О, вы добры, что наказываете! И сдираете с нас кожу до костей, чтобы мы почувствовали!

Так глубоко он проникает в свои собственные чувства и отрекается от своих ошибок, рисуя полное запустение души, падающей в могилу, открывающуюся у его ног.

Город когда-то почти каждое утро развлекался серией юмористических или бурлескных поэм писателя под псевдонимом Мэтью Брамбл — он был в тот самый момент одним из самых трогательных зрелищ человеческой меланхолии, которые я когда-либо видел.

Однажды вечером я увидел, как высокий, изголодавшийся, меланхоличный человек вошел в книжную лавку, его шляпа была надвинута на глаза, а все тело было явно слабым от истощения и полного несчастья. Книготорговец спросил, как продвигается его новая трагедия. «Не говорите мне о моей трагедии! Не говорите мне о моей трагедии! У меня действительно больше трагедии, чем я могу вынести дома!» — был ответ, и голос дрогнул, когда он говорил. Этот человек был Мэтью Брамбл, или, скорее, Макдональд, автор трагедии «Вимонда», в тот момент писатель комической поэзии — его трагедия была действительно домашней, в которой он сам был величайшим актером среди своей безутешной семьи; вскоре после этого он погиб. Макдональд пришел из Шотландии, не имея другого состояния, кроме романа «Независимый» в одном кармане и трагедии «Вимонда» в другом. И все же он некоторое время жил в полном расцвете и приливе поэтической уверенности. «Вимонда» даже исполнялась несколько вечеров, но не с тем успехом, который романтический поэт среди своих родных скал представлял себе как венец своих тревожных трудов — театр разочаровал его — а впоследствии, по его чувствам, и весь мир!

Логан обладал задатками поэтического духа, не отлитого в обычную форму; с фантазией он сочетал ученость, а с красноречием — философию.

Его притязания на наше сочувствие возникают из тех обстоятельств его жизни, которые открывают тайные источники бедствий авторов; тех умов более тонкого склада, которые, укротив пыл своей юности терпеливой суровостью занятий, по причинам, не всегда трудным для обнаружения, находят свои любимые объекты и свои самые заветные надежды бесплодными и заброшенными. Именно тогда вдумчивая меланхолия, составляющая столь значительную часть их гения, поглощает и потребляет те самые способности, которым она дала жизнь.

Логан учился в Эдинбургском университете, был рукоположен в Церкви Шотландии — и рано прославился как поэт простотой и нежностью своих стихов, однако философия истории также глубоко интересовала его занятия. Он прочитал два курса лекций. Я слышал от его учеников об их восхищении спустя много лет; столь поразительны были эти лекции успешным применением науки моральной философии к истории наций. Все желали, чтобы Логан получил кафедру профессора всеобщей истории, но из-за какого-то этикета он не смог получить эту выдающуюся должность.

Это было его первое разочарование в жизни, хотя тогда, возможно, оно ощущалось лишь слегка; ибо публика одобрила его стихи, а успешного поэта легко утешить. Поэзия для такого нежного существа кажется универсальным средством от всех бед жизни; она действует в данный момент, истощая и разрушая слишком часто конституцию, которую, кажется, восстанавливает.

Он закончил трагедию «Раннимид»; она была принята в Ковент-Гардене, но запрещена лордом-камергером из-за подозрения, что ее возвышенные чувства содержат намеки на политику дня. Бароны в доспехах, встретившиеся с Джоном, были восприняты как более глубокие политики, чем сам поэт осознавал. Это было второе разочарование в жизни этого человека гения.

Третьим бедствием было естественное следствие того, что трагический поэт был также шотландским священником. Логан нанес рану пресвитерии, наследникам гения старого Принна, чье пуританское фанатичество никогда не прощало Хоуму его «Дугласа», и теперь стонало от обнаружения гения, все еще скрывающегося среди них. Логан, несомненно, выразил свое презрение к ним; они — свою ненависть к нему: глупость и гордость поэта — бросать вызов пресвитерам в стране пресвитериан!

Он с радостью покинул их, уйдя на небольшую пенсию. Они, однако, повредили его характер — они раздражали нервную систему человека, слишком восприимчивого ко всем впечатлениям, добрым или недобрым — его характер имел все те неравные привычки, которые гений приобретает в своей смелости и трепете; он был то оживленным и возмущенным, то раздраженным и меланхоличным. Он полетел в метрополию, занялся литературой и был частым автором «Инглиш Ревью». Он опубликовал «Обзор главных обвинений против мистера Гастингса». Логан боролся с гением Берка и Шеридана; Палата общин приказала привлечь издателя Стокдейла к суду, но автор не дожил до того, чтобы порадоваться победе, одержанной его гением.

Этот элегантный философ запечатлел на всех своих работах печать гения; и его посмертные сочинения стали даже популярными; тот, кто с трудом избежал отлучения от церкви пресвитерами, оставил миру после своей смерти два тома проповедей, которые дышат всем тем, чем восхищаются благочестие, мораль и красноречие. Его неисправленные лекции, опубликованные под именем некоего лица, некоего Резерфорда, который приобрел рукопись, были представлены миру в «Обзоре древней истории». Но одно высоко законченное сочинение он опубликовал сам; это философский обзор деспотизма: если бы имя Гиббона было приложено к титульному листу, его подлинность не вызвала бы подозрений.

80

От одного из его душеприказчиков, мистера Дональда Гранта, который написал биографию, предваряющую его стихи, я слышал о состоянии его многочисленных рукописей; рассеянных, но теплых углях несчастного барда. Несколько трагедий, и одна о Марии, королеве Шотландии, изобилующая всей той домашней нежностью и поэтической чувствительностью, которые составляли мягкую и естественную черту его музы; эти, вместе с второстепенными стихами, тридцатью лекциями по римской истории и частями периодического издания, были обломками гения! Он жил здесь, малоизвестный вне очень узкого круга, и погиб на сороковом году жизни, не от нищеты, а от разбитого сердца. Столь благородные и обоснованные ожидания богатства и славы, все планы литературных амбиций опрокинуты: его гений, со всей своей деликатностью, духом и элегантностью, стал добычей той меланхолии, которая составляла столь значительную его часть.

Логан в своей «Оде литератору» сформировал такую возвышенную концепцию великого автора:

Вырванный из заброшенных пустошей времени, Аполлон приветствует свой прекраснейший климат, провинции ума; Египет с вечными башнями; смотри, Монтескье выкупает часы у Людовика для человечества. Никакого вялого послабления гений не знает, никакого интервала темного покоя, чтобы погасить эфирное пламя; от Фив до Трои победитель спешит, и Гомер соревнуется со своим героем на разнообразных путях к славе.

Наши дети долго будут повторять его «Оду кукушке», одну из самых прекрасных поэм на нашем языке; магические строфы картины, мелодии и чувства.

Эти авторы были, несомненно, людьми более тонких чувств, которые все погибли преждевременно, жертвами в высшем департаменте литературы! Но эта статья не была бы полной без предоставления читателю картины судьбы того, кто, с упорством трудолюбия, не часто встречающимся, пройдя регулярное обучение, не очень неразумно полагал, что жизнь литератора может обеспечить простые потребности философа.

Этим человеком был покойный Роберт Херон, который в следующем письме, переписанном с оригинала, изложил свою историю Литературному фонду. Оно было написано в момент крайних телесных страданий и душевной агонии в доме, в который его поспешно доставили за долги. В такой момент он нашел красноречие в повествовании, трогательном своей простотой и ценном своей подлинностью, как дающем результаты жизни литературного труда, породившего великое несчастье и позор; можно было бы подумать, что автор был преступником, а не литератором.

«Дело литератора, получившего регулярное образование, живущего честным литературным трудом.

«С одиннадцати лет я совмещал со своими занятиями труд преподавания или писательства, чтобы содержать и обучать себя.

«В течение примерно двадцати лет, пока я постоянно или периодически посещал Эдинбургский университет, я обучал и помогал молодым людям во все периоды в процессе образования; от алфавита до высших отраслей науки и литературы.

«Я прочитал курс лекций по естественному праву, праву наций; еврейскому, греческому, римскому и каноническому праву; а затем по феодальному праву; и по различным формам муниципального права, установленным в современной Европе. Я напечатал силлабус этих лекций, который был одобрен. Они предназначались в качестве введения к профессиональному изучению права и для помощи джентльменам, которые не изучали его профессионально, в понимании истории.

«Я перевел «Химию» Фуркруа дважды, как со второго, так и с третьего изданий оригинала; «Философию химии» Фуркруа; «Путешествия в Грецию» Савари; «Письма Дюмурье»; «Идиллии» Гесснера частично; реферат «Циммермана об одиночестве» и большое разнообразие мелких произведений.

«Я написал «Путешествие по западным частям Шотландии», которое выдержало два издания; «Историю Шотландии» в шести томах 8vo; «Топографическое описание Шотландии», которое несколько раз переиздавалось; ряд сообщений в «Эдинбургском журнале»; много предисловий и критических статей; «Мемуары жизни поэта Бернса», которые предложили и продвинули подписку для его семьи — много раз переиздавались и сформировали основу биографии доктора Керри о нем, как я узнал из письма доктора одному из его друзей; множество острот в стихах и прозе; и много сокращений крупных работ.

«В начале 1799 года меня поощрили приехать в Лондон. Здесь я написал огромное множество статей почти по каждой отрасли науки и литературы; мое образование в Эдинбурге охватило их все. «Лондон Ревью», «Агрикалчурал Мэгэзин», «Анти-Якобин Ревью», «Монтли Мэгэзин», «Юниверсал Мэгэзин», «Паблик Кэрактерс», «Эннуал Некролоджи», наряду с несколькими другими периодическими изданиями, содержат многие мои сообщения. В тех из этих публикаций, которые были рецензированы, я могу показать, что мои анонимные произведения были отмечены очень высокой похвалой. Я также написал краткую систему химии в одном томе 8vo; и несколько недель назад опубликовал небольшую работу под названием «Комфорты жизни», первое издание которой было продано за одну неделю, а второе издание сейчас быстро раскупается.

«В газетах — «Оракл», «Поркьюпайн», когда он существовал, «Дженерал Ивнинг Пост», «Морнинг Пост», «Бритиш Пресс», «Курьер» и т. д. я опубликовал много отчетов о дебатах в парламенте и, я полагаю, большее разнообразие легких беглых произведений, чем, как я знаю, было написано кем-либо другим.

«Я также написал множество сочинений на латинском и французском языках, в пользу которых я был удостоен свидетельств либерального одобрения.

«Я неизменно писал, чтобы служить делу религии, морали, благочестивого христианского образования и доброго порядка, самым прямым образом. Я считал то, что писал, простыми пустяками; и непрестанно учился, чтобы подготовить себя к чему-то лучшему. Я могу доказать, что много лет читал и писал, изо дня в день, от двенадцати до шестнадцати часов в день. Как человек, я не был свободен от глупостей и ошибок. Но содержание моей жизни было умеренным, трудолюбивым, смиренным, тихим и, насколько в моих силах, благотворным. Я могу доказать, что общее содержание моих сочинений было искренним и всегда приспособленным к тому, чтобы показать наиболее благоприятные взгляды на способности, склонности и усилия других.

«Последние десять месяцев я был доведен до самой крайности телесного и денежного бедствия.

«Я содрогаюсь при мысли о гибели в тюрьме.

«92, Чансери-лейн, 2 февраля 1807 г.

(В заключении)».

Врачи сообщили, что здоровье Роберта Херона было таким, «что делало его совершенно неспособным выбраться из трудностей, в которых он оказался из-за неблагоразумного напряжения своего ума в затянувшихся и непрестанных литературных трудах».

Примерно через три месяца Херон скончался от лихорадки и погиб в стенах Ньюгейта. Мы испытываем отвращение к этому ужасному состоянию нищеты; мы возмущены, видя автора, и не самого презренного, на этой последней стадии человеческого несчастья! после ранних и поздних занятий — после того, как читал и писал от двенадцати до шестнадцати часов в день! О, вы, толпа писак! прежде чем вас загонят на чердак и ваши глаза наполнятся постоянными слезами, остановитесь — вспомните, что немногие из вас обладают знаниями или способностями Херона.

Судьба Херона — это судьба сотен авторов по профессии в наши дни — людей с некоторым литературным талантом, которые никогда не могут выбраться из унизительного состояния бедности.

ТРУДОЛЮБИВЫЕ АВТОРЫ.

Это один из стонов старого Бертона над его трудоемкой работой, когда он предвидит прием, который она, вероятно, встретит, и олицетворяет своих оппонентов. Он говорит:

«Это вещь чистого усердия — коллекция без остроумия или изобретательности — сущая игрушка! Так ценятся люди! — их труды очерняются собратьями, сами не стоящими ничего, как вещи никчемные; которые не смогли бы сделать столько же».

Существует, действительно, класс авторов, которые подвержены риску утратить все притязания на гениальность, каков бы ни был их гений — это трудолюбивые писатели объемных работ; но они далее подвержены более тяжелым обидам — быть недооцененными или проигнорированными апатией или неблагодарностью публики.

Часто полагают, что усердие выдает отсутствие интеллектуального напряжения, а масштаб работы, как воображают, обязательно исключает всякий гений. И все же трудоемкая работа часто имела оригинальный рост и пикантность, требуя гения, чье особое чувство, подобно невидимой жизненной силе, распространяется через могучее тело. Слабые имитации таких трудоемких работ доказали ум мастера, который есть в оригинале. В усердии есть талант, которым обладает не каждый трудолюбивый человек; и даже вкус и воображение могут привести к глубочайшим исследованиям древностей, так же как и простое неразборчивое любопытство и монотонная тупость.

Но есть и другие более поразительные характеристики интеллектуального чувства у авторов этого класса. Сила духа, которая позволяет им завершить труды, о которых во многих случаях они осознают, что реальная ценность будет оценена только беспристрастным потомством, сами они редко доживают до того, чтобы увидеть славу своей работы установленной, в то время как они терпят придирчивость злобных критиков. Говорят, что «Оптика» Ньютона не имела здесь характера или кредита, пока ее не заметили во Франции. Это был бы не единственный пример автора, пишущего выше своего века и предвосхищающего его более развитый гений. Сколько работ по эрудиции можно было бы привести, чтобы показать разочарования их автора! Ученая работа Придо «Связь Ветхого и Нового Завета» и подобная работа Шакфорда долгое время не могли найти издателя и еще дольше — читателей. Говорят, сэр Уолтер Рэли сжег второй том своей Истории из-за плохого успеха, который встретил первый. «Достойные Девона» Принса были так неблагосклонно приняты публикой, что трудолюбивый и патриотичный автор был настолько обескуражен, что не напечатал второй том, который, как говорят, был подготовлен к печати. Тщательный перевод работ Макиавелли с примечаниями и диссертациями Фарнуорта был предложен по всему городу; и бедный автор обнаружил, что понимает Макиавелли лучше, чем публика. После других трудов такого рода он оставил свою семью в стесненных обстоятельствах. Заметьте, эта отличная книга сейчас имеет высокую цену! Судьба «Biographia Britannica» в ее первом издании должна быть отмечена: дух и острота Кэмпбелла, любопытное усердие Олдиса и объединенные труды очень способных писателей не смогли обеспечить благосклонность публики; это сокровище нашей литературной истории было на грани приостановки, когда поэма Гилберта Уэста привлекла внимание публики к этой тщательной работе, которая, однако, все еще томилась и была поспешно завершена. Грейнджер говорит о своей замечательной работе в одном из своих писем: «При честном состоянии моего счета оказалось бы, что мои труды по улучшению моей работы не составляют и половины оплаты мусорщика!» Он получил всего сто фунтов до времен Карла I, а остальное зависело от благосклонности публики для продолжения. Продажа была вялой; даже Уолпол казался сомневающимся в ее успехе, хотя он, вероятно, тайно завидовал мастерству нашего портретиста. Она была слишком философской для простого коллекционера, и потребовалось около десяти лет, прежде чем она попала в руки философов; автор получил мало прибыли и никогда не дожил до того, чтобы увидеть ее популярность установленной! У нас было много высокоценных работ, приостановленных из-за отсутствия общественной поддержки, к полному разочарованию и иногда разорению их авторов; таковы «Британский библиотекарь» Олдиса, «Феникс Британникус» Моргана, «Biographia Literaria» доктора Беркенхаута, «Древности Геркуланума» профессора Мартина и доктора Леттиса: все это первые тома, вторых нет! Они сейчас редки, любопытны и дороги! Неблагодарная публика! Несчастные авторы!

Тот благородный энтузиазм, который так сильно характеризует гений в произведениях, чья оригинальность носит менее двусмысленный характер, был испытан некоторыми из этих трудолюбивых авторов, которые пожертвовали своими жизнями и состояниями ради своих любимых занятий. Энтузиазм литературы часто был энтузиазмом героизма, и многие не уклонялись от безнадежной борьбы.

Рашуорт и Раймер, чьим коллекциям наша история так глубоко обязана, должно быть, сильно чувствовали этот литературный пыл, ибо они провели свои жизни, формируя их; пока Раймер, в крайнем бедствии, не был вынужден продать свои книги и свои пятьдесят томов рукописей, которые он не мог напечатать; а Рашуорт умер в Королевской скамье от разбитого сердца. Многие из его бумаг до сих пор остаются неопубликованными. Его главной страстью было накопление государственных дел, и он добровольно пренебрегал большими возможностями приобрести большое состояние ради этой полной преданности своей жизни. Та же участь ожидала подобные труды многих авторов, перед которыми история нашей страны имеет глубокие обязательства. Артур Коллинз, историограф нашего Пэрства и любопытный собиратель ценных «Сиднейских бумаг» и других коллекций, провел свою жизнь, перепродавая эти произведения древности, придавая аутентичность нашей истории или внося свежие материалы в нее; но его полуночные бдения не были подкреплены никаким покровительством, а его труды не были оценены, пока глаз, вглядывавшийся в изуродованную рукопись, не был навсегда закрыт. Из всех тех любопытных работ покойного мистера Стратта, которые сейчас имеют такие высокие цены, все были созданы обширным чтением и проиллюстрированы его собственными рисунками из рукописей разных эпох нашей истории. Каков был результат для того изобретательного художника и автора, который под простой скромностью антиквара скрывал прекрасный поэтический ум и энтузиазм к своим любимым занятиям, которым только мы обязаны ими? Стратт, живя в величайшей безвестности и добровольно жертвуя всеми обычными взглядами на жизнь и ремеслом своего резца, исключительно привязанный к национальным древностям и очарованный вызовом их к новой жизни под своим карандашом, я был свидетелем в Британском музее, забывая целыми днями свои страдания в усердном исследовании и восхитительном труде; временами даже сомневаясь, сможет ли он напечатать свои работы; за некоторые из которых его не угощали даже римским ужином из «редиски и яйца». Как он оставил свои домашние дела, может сказать его сын; как его работы утроили свою стоимость — книготорговцы. Пиша о бедствиях, сопровождающих любовь к литературному труду, мистер Джон Николс, скромный анналист литературной истории прошлого века и друг половины ушедшего гения нашей страны, не может не прийти мне на ум. Он усердно опубликовал более пятидесяти работ, иллюстрирующих литературу и древности страны; труды, не отданные миру без великих жертв. Епископ Херд с дружеской заботой пишет мистеру Николсу о некоторых его собственных публикациях: «Пока вы обогащаете антикварный мир» (и, по «Жизни Боуера», можно добавить литературный), «я надеюсь, вы не забываете себя. Профессия автора, я знаю по опыту, не является прибыльной. — Я упоминаю это только потому, что вижу большой каталог ваших публикаций». В другой раз епископ пишет: «Вы очень добры, что извиняете мою свободу с вами; но, как идут времена, почти любое ремесло лучше, чем профессия автора» и т. д. На эти заметки мистер Николс признается: «У меня был некоторый повод пожалеть, что я не прислушался к разумным предложениям». Мы обязаны покойному Томасу Дэвису, автору «Жизни Гаррика» и других литературных работ, прекрасными изданиями некоторых наших старших поэтов, которые сейчас жадно ищутся, однако, хотя все его публикации были лучшего рода и сейчас имеют возрастающую ценность, вкус Тома Дэвиса дважды заканчивался банкротством. Следует сожалеть ради дела литературы, что даже книготорговец может иметь слишком утонченный вкус для своего ремесла; всегда в его интересах плыть по течению общественного вкуса, каким бы он ни был; если у него есть амбиция создать его, он будет предвосхищать более культурное любопытство на полвека; таким образом, бизнес книготорговца редко согласуется с замыслом продвижения нашей литературы.

Работы литературы, тогда слишком очевидно, не получают эквивалента; пусть это вспомнит тот, кто хотел бы черпать свое существование из них. Молодой писатель часто напоминает того воображаемого автора, которого Джонсон в юмористическом письме в «Идлере» (№ 55) представляет как сочинившего работу «всеобщего любопытства, подсчитавшего, что она потребует многих изданий его книги, и что за пять лет он получит пятнадцать тысяч фунтов от продажи тридцати тысяч экземпляров». Есть, действительно, некоторые, кто был ослеплен удачей Гиббона, Робертсона и Юма; мы должны рассматривать этих фаворитов не просто как авторов, а как обладающих, благодаря своему положению в жизни, определенной независимостью, которая сохранила их от неприятностей авторов, которых я заметил. Заметьте, однако, что необычная сумма, которую Гиббон получил за авторское право, хотя она вызвала удивление самого философа, была за непрерывный труд всей жизни, и, вероятно, библиотека, которую он приобрел для своей работы, по крайней мере, равнялась по стоимости продукту его пера; инструменты стоили работнику столько же, сколько он получил за свою работу. Шесть тысяч фунтов, полученных на этих условиях, оставят автора нуждающимся.

Многие великие труды были задуманы их авторами даже как посмертные, побуждаемые только их любовью к учебе и патриотическим рвением. Ступенчатый «Регистр и хроника» епископа Кеннетта, том I, — это один из тех поразительных трудов, которые могли быть созданы только удовольствием от учебы, побуждаемым сильной любовью к потомству. Это дневник, в котором епископ, один из наших самых прилежных и активных авторов, записал каждый факт, «изложенный словами самых достоверных книг, бумаг и записей». Замысел состоял в том, чтобы сохранить нашу литературную историю со времен Реставрации. Этим молчаливым трудом он занимался всю свою жизнь и опубликовал первый том на шестьдесят восьмом году жизни, в тот самый год, когда он умер. Но он был настолько чувствителен к застенчивости общественного вкуса к тому, что он называет в письме к литературному другу «скучной тяжелой книгой», что отдал ее издателю. «Том, слишком большой, не приносит мне прибыли. По правде говоря, схема была заложена ради совести, чтобы восстановить хороший старый принцип, что история должна быть чисто фактом, чтобы каждый читатель, изучая и сравнивая, мог составить историю по своему собственному суждению. У меня есть коллекции, переписанные для другого тома, если книготорговец пойдет на риск печати». Этот том никогда не появлялся, и книготорговец, вероятно, потерял значительную сумму на опубликованном, который ценный том сейчас достается с трудом.