Эндрю Лэнг

«Книги и книжники»

Страница 1 из 4 · 56 140 зн. · 64 мин. чтения

Перепечатано с издания Longmans, Green, and Co. 1887 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@pglaf.org

КНИГИ И КНИЖНИКИ

ЭНДРЮ ЛЭНГ

ЛОНДОН LONGMANS, GREEN, AND CO. 1887

ВИКОНТЕССЕ УОЛСЛИ

Мадам, это не модная безделица, а дань книжника, которую я приношу; беседа о седых антикварах, что давно обратились в прах, сплетни о старинных текстах и переплетах, о выцветшем шрифте и потускневшем золоте!

Могут ли дамы интересоваться этой суетой вокруг Пейна, Дерома и Падлу? Могут ли они отказаться от балов и приемов ради одиноких радостей книжных полок и прилавков?

Так рассуждает критик, безмятежно мудрый; но вы можете читать иными глазами, вы, чьи книги и переплеты хранятся среди смешанных трофеев мира и войны: щитов из битв, проигранных Махди, безделушек с Золотого Берега, множества вещей, божественно исполненных Чиппендейлом и Шератоном, трофеев египетских походов, вееров, тарелок, бус «аггри», помандерных коробочек, ассегаев и эфесов мечей, носимых во времена Мальборо.

В этой мешанине старого и нового, войны и мира, мои эссе, долго скитавшиеся по журналам, наконец обрели пристанище и не затерялись: напротив, они надежно покоятся на вашей полке, подобно мухе, спящей в янтаре. Правда, они не «богаты и редки»; мне достаточно того, что они — там!

Э. Л.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эссе, вошедшие в этот сборник, по большей части уже появлялись в американском издании (Combes, Нью-Йорк, 1886). Эссе «Старинные французские титульные листы» и «Дамы-библиофилы» заменили «Переплетное дело» и «Книжники в Риме»; «Эльзевиры» и «Некоторые японские книги о призраках» перепечатаны с разрешения фирмы Cassell из Magazine of Art; «Курьезы приходских книг» — из Guardian; «Литературные подделки» — из Contemporary Review; «Дамы-библиофилы» — из Fortnightly Review; «Чистилище книжника» и два стихотворения — из Longman’s Magazine, с любезного разрешения соответствующих редакторов. Все главы были пересмотрены, и я должен поблагодарить мистера Г. Теддера за его любезную заботу при вычитке корректурных листов, а также мистера Чарльза Элтона, члена парламента, за аналогичную услугу при работе над эссе «Приходские книги».

СОДЕРЖАНИЕ.

СТР.

Эльзевиры

Баллада о реальном и идеальном

Курьезы приходских книг

Книги из Роуфанта

Ф. Л.

Некоторые японские книги о призраках

Призраки в библиотеке

Литературные подделки

Библиомания во Франции

Старинные французские титульные листы

109

Чистилище книжника

121

Баллада о недостижимом

133

Дамы-библиофилы

135

ИЛЛЮСТРАЦИИ.

СТР.

Эльзевировские сферы

Эльзевировский титульный лист «Подражания» Фомы Кемпийского

Эльзевировский «Мудрец»

Японские дети. Рисунок Хокусая

Штормовой демон

Снежный дух

Simulacrum Vulgare

Колодезный и водяной дух

Нагоняющий ветер

Дух щелей и трещин

Факсимиле переплета из библиотеки Гролье

100

Переплет с гербом мадам де Помпадур

108

Старинные французские титульные листы

110, 111, 113–16, 119

ЭЛЬЗЕВИРЫ.

Сельский житель. «Вы знаете, как сильно в последнее время возрос спрос на издания Эльзевиров. Мода на них проникла даже в деревню. Я знаком с одним человеком, который отказывает себе в самом необходимом, чтобы собрать библиотеку (где других книг и так немного) из как можно большего числа маленьких Эльзевиров. Он умирает с голоду, и его утешение — возможность сказать: “У меня есть все поэты, напечатанные Эльзевирами. У меня по десять экземпляров каждого, все с красными буквами и все нужного года выпуска”. Это, несомненно, мания, ибо, как бы хороши ни были книги, если бы он держал их для чтения, одного экземпляра каждого было бы достаточно».

Парижанин. «Если бы он хотел их читать, я бы не советовал ему покупать Эльзевиры. Издания второстепенных авторов, которые выпускали эти книготорговцы, даже издания “нужного года”, как вы говорите, не слишком точны. В этих книгах хорошо только шрифт и бумага. Вашему другу было бы лучше пользоваться изданиями Грифиуса или Этьена».

Этот фрагмент литературного диалога я перевожу из «Бесед о сказках», книги, в которой больше старых разговоров о книгах и книготорговцах, чем о феях и фольклоре. «Беседы» были опубликованы в 1699 году, примерно через шестнадцать лет после того, как Эльзевиры перестали заниматься издательским делом. Фрагмент ценен: во-первых, потому что показывает, как рано полностью развился вкус к коллекционированию Эльзевиров, а во-вторых, потому что содержит весьма здравое суждение об этой мании. Уже в XVII веке любители крошечных эльзевировских книг предавались патетике по поводу дат, уже они знали, что «Цезарь» 1635 года — это «правильный» «Цезарь», уже они любили пассажи, напечатанные красным шрифтом, как в первом издании «Вергилия» 1636 года. Уже в 1699 году парижский критик знал, что эти издания не очень точны и что бумага, шрифт, украшения и формат были их главными достоинствами. К этому мы должны теперь добавить редкость действительно хороших Эльзевиров.

Хотя Эльзевиры были более модными, чем сейчас, они до сих пор считаются романистами величайшим призом книжного коллекционера. Вы читаете в романах о «бесценных маленьких Эльзевирах», о книгах, «редких, как старый Эльзевир». Я встречал в произведениях одной писательницы (но не где-либо еще) эльзевировского «Феокрита». Покойный мистер Хепворт Диксон ввел в один из своих романов романтический эльзевировский греческий Новый Завет, «стоящий своего веса в золоте». Случайные замечания такого рода поощряют популярное заблуждение, что все Эльзевиры — жемчужины немалой цены. Когда человек впервые заражается приятной лихорадкой книгособирательства, именно Эльзевиры он и ищет. Поначалу он считает, что ему невероятно везет. В «Книжных рядах» и на Касл-стрит он «находит» за шиллинг или два Эльзевиры, настоящие или мнимые. Для новичка любая книга со сферой на титульном листе — Эльзевир. Для обучения новичка здесь напечатаны две копии сфер. Вторая — это сфера, плохо вырезанная, плохо нарисованная, которая вовсе не является эльзевировской. Этот знак использовался в XVII веке многими другими книготорговцами и печатниками. Первая же, напротив, — настоящая эльзевировская сфера из пьесы Мольера, напечатанной в 1675 году. Обратите внимание на сравнительно аккуратный рисунок первой сферы и не поддавайтесь на подделки.

Остерегайтесь также вульгарной ошибки полагать, что маленькие двенадцатки со знаком лисицы и пчелиного гнезда и девизом «Quaerendo» вышли из типографии Эльзевиров. Этот знак принадлежит Абрахаму Вольфгангу, чье имя не является псевдонимом Эльзевира. Существует три вида эльзевировских псевдонимов. Во-первых, они иногда перепечатывали полный титульный лист, включая имя издателя, книги, которую пиратствовали. Во-вторых, когда они печатали книги «опасного» толка, янсенистские памфлеты и тому подобное, они использовали псевдонимы вроде «Ник. Шутер» на «Письмах к провинциалу» Паскаля. В-третьих, существуют настоящие псевдонимы, используемые Эльзевирами. Джон и Даниэль, печатавшие в Лейдене (1652–1655), использовали вымышленное имя «Жан Самбикс». Эльзевиры из Амстердама часто помещали на своих титульных листах имя «Жак ле Жён». Коллекционер, помнящий об этом, должен также следить, чтобы его приобретения имели правильные украшения в начале глав и правильные концовки. Два из наиболее часто повторяющихся украшений — так называемые «Голова буйвола» и «Сирена». Более или менее неуклюжие копии этих и других эльзевировских украшений довольно обычны в книгах того периода, даже среди тех, что были напечатаны за пределами Нидерландов; например, в книгах, изданных в Париже.

Здесь может быть полезен краткий очерк истории Эльзевиров. Основатель семьи, фламандский переплетчик Луи, покинул Лёвен и поселился в Лейдене в 1580 году. Он купил дом напротив университета и открыл книжный магазин. Еще один магазин, на территории колледжа, был открыт в 1587 году. Луи был хорошим книготорговцем, но весьма посредственным издателем. Лишь незадолго до своей смерти, в 1617 году, его внук Исаак купил набор шрифтов и другие материалы. Луи оставил шестерых сыновей. Двое из них, Маттейс и Бонавентура, продолжили дело, ставя помету ex officina Elzeviriana. В 1625 году Бонавентура и Абрахам (сын Маттейса) стали партнерами. «Хорошие даты» эльзевировских книг начинаются с 1626 года. Два Эльзевира выбрали отличные шрифты и после девяти лет стараний выпустили прекрасного «Цезаря» 1635 года.

Их классическая серия в малом формате была открыта «Горацием» и «Овидием» в 1629 году. В 1641 году они начали свои элегантные пиратские издания французских пьес и поэзии с «Сида». Стоило того, чтобы тебя пиратствовали Эльзевиры, которые выпускали книгу как джентльмена, с цветочными орнаментами, красными буквами и красивым фронтисписом. Современный пират одевает вас в лохмотья, печатает убийственно и переплетает, если вообще переплетает, в какой-нибудь отвратительный образец «тканевого переплета», весь в позолоте, как архаичный пряник. Бонавентура и Абрахам умерли в 1652 году. Они успели до этого опубликовать (1628), в большом формате, желанный труд по фехтованию, «Академию фехтования» Тибо. Этот Тибо также убивал с помощью книги. Затем последовали Джон и Даниэль Эльзевиры. Они выпустили «Подражание» (Thomæ a Kempis canonici regularis ord. S. Augustini De Imitatione Christi, libri iv.); жаль, что я не могу усилием воли добавить восемь миллиметров к росту моего экземпляра. В 1655 году Даниэль присоединился к кузену Луи в Амстердаме, а Джон остался в Лейдене. Джон умер в 1661 году; его вдова боролась, но ее сын Абрахам (1681) позволил всему прийти в упадок. Абрахам умер в 1712 году. Эльзевиры из Амстердама просуществовали до 1680 года, когда умер Даниэль и дело было закрыто. Шрифты работы Кристофера Ван Дейка были проданы в 1681 году вдовой Даниэля. Sic transit gloria.

Изучив все эти вопросы, любителю еще многое предстоит узнать. Теперь он может отличить настоящий Эльзевир от книги, которая вовсе не является Эльзевиром. Но существуют огромные различия в ценности, редкости и качестве среди продукции эльзевировской типографии. Букинистические прилавки изобилуют маленькими, «обрезанными», невзрачными, грязными, потрепанными эльзевировскими изданиями классиков, не «хорошего года». На них не стоит тратить пару шиллингов, тем более что эльзевировский шрифт слишком мал, чтобы большинство современных глаз могли читать его с комфортом. Нет, пусть коллекционер побережет свои деньги; избегает загромождать полки тем, что вскоре сочтет хламом, и подождет возможности приобрести действительно красивый и редкий Эльзевир.

Тем временем, прежде чем мы перейдем к описанию Эльзевиров первого полета, следует помнить, что чем «выше» экземпляр, чем меньше он пострадал от ножниц переплетчика, тем лучше. «Люди едва ли знают, как прекрасен огонь», — говорит Шелли; и мы можем сказать, что большинство людей едва ли знают, как прекрасен был Эльзевир в своем необрезанном и первоначальном виде. Эльзевиры, которые у нас есть, могут быть «дорогими», но они, безусловно, «коренастые двенадцатки». Их прекрасные пропорции были урезаны переплетчиком. На распродаже Бекфорда была жемчужина книги, «Маро»; правда, не Эльзевир, а книга, изданная Ветштейном, последователем Эльзевиров. Эта изысканная пара томов, переплетенная в синий сафьян, была абсолютно нетронутой и представляла собой зрелище, способное вызвать счастливые слезы на глазах любителя Эльзевиров. В этих томах была грациозная, стройная элегантность, взывающая и изысканная деликатность пропорций, которые остаются в памяти, как сладкая музыка. У меня самого есть экземпляр «Маро» Ветштейна, неплохой экземпляр, хотя и убийственно переплетенный в ту церковную коричневую телячью кожу, которая хорошо сочетается с гимнами и напоминает плитку шоколада. Но мой экземпляр высотой всего около 128 миллиметров, тогда как необрезанный экземпляр Бекфорда (он принадлежал великому Пиксерекуру) был высотой не менее 130 миллиметров. Рядом с необрезанным экземпляром мой выглядит как простая сестра Золушки рядом с красавицей семейства.

Мораль в том, что только высокие Эльзевиры красивы, только высокие Эльзевиры сохраняют свои древние пропорции, только высокие Эльзевиры стоят того, чтобы их собирать. Доктор Лемюэль Гулливер отмечает, что король Лилипутии был выше любого из своих придворных почти на ширину ногтя и что его рост внушал всем трепет. Что ж, филистер может подумать, что несколько миллиметров в высоту Эльзевира не имеют большого значения. Когда он соберется продавать, он обнаружит разницу. Необрезанный или почти необрезанный экземпляр хорошего Эльзевира может стоить пятьдесят или шестьдесят фунтов или больше; обычный экземпляр может принести меньше пенсов. Переплетчики обычно подрезают верх и низ больше, чем стороны. У меня есть «Рабле» хорошего года, с красным титулом (1663), и некоторые страницы никогда не были разрезаны по бокам. Но высота составляет всего около 122 миллиметров, сущий карлик. Все, что выше 130 миллиметров, встречается очень редко. Поэтому коллекционер Эльзевиров должен иметь один из тех полезных ножей с костяной ручкой, на которых отмечены французские меры, и тогда он сможет сразу убедиться в точной высоте любого экземпляра, который ему попадется.

Предположим теперь, что любитель вполне понимает, каким должен быть настоящий Эльзевир: высокий, чистый, по возможности хорошо переплетенный и хорошего года выпуска. Но нам еще предстоит узнать, какие даты являются «хорошими», а это предмет изучения и практики всей жизни. Мы можем поболтать о нескольких наиболее известных Эльзевирах, тех, без которых не обходится ни одна коллекция. Самый известный и самый дорогой из всех Эльзевиров — старая кулинарная книга, «Le Pastissier François». «В которой преподается способ приготовления всякого рода паштетов, полезный для всякого рода лиц. А также манера приготовления всякого рода яиц, для постных и других дней, более чем шестьюдесятью способами. Амстердам, Луи и Даниэль Эльзевиры. 1665». Знак здесь не старый «Мудрец», а «Минерва» с совой. Эта книга не имеет никакой внутренней ценности, не больше, чем репринт Таухница любой современной книги по кулинарии. «Pastissier» ценится потому, что он очень редок. Трактат переходил из рук в руки поваров, а руки поваров губительны для литературы. Точно так же, как детские книги, сказки и тому подобное уничтожаются из поколения в поколение, так происходит и с книгами, используемыми на кухне. У «Pastissier», конечно, есть хороший фронтиспис, сцена на кухне в Нидерландах, среди дичи и деликатесов. Пышная кухарка готовит паштет из дичи; паштет из фазана, украшенный головой и хвостовыми перьями птицы, уже готов.

Не за эти прелести, а за свою редкость «Pastissier» является предметом вожделения. В раннем издании «Manuel» (1821) Брюне говорит с притворной грубостью (ибо он нежно любил Эльзевиры): «До сих пор я пренебрегал включением этой книги в свой труд, но уступил мольбам любителей. К тому же, как я мог обойти вниманием том, который был продан за сто один франк в 1819 году?» Сто один франк! Если бы я мог получить «Pastissier» всего за сто один франк! Но наши деды жили в раю книжника. «Il n’est pas jusqu’aux Anglais», — добавляет Брюне, — «даже сами англичане имеют вкус к “Pastissier”». Экземпляр герцога Мальборо был продан за 1 фунт 4 шиллинга. Для герцогского кармана дома Мальборо было бы выгодно придержать этот том до общей распродажи всего их движимого имущества, на которой нашему поколению выпала честь присутствовать. Неудивительно, что «Pastissier» считался редким. Берар знал только два экземпляра. Питерс, писавший об Эльзевирах в 1843 году, мог привести только пять «Pastissiers», а в своих «Annales» он нашел еще пять. Виллемс, напротив, насчитывает около тридцати, не включая экземпляры Моттли. Моттли был необразованным, неотесанным энтузиастом. Он не знал латыни, но у него был нюх на необрезанные Эльзевиры. «Incomptis capillis», — восклицал он (это были все его познания), любуясь своими сокровищами. Все они были сожжены Коммуной в библиотеке Лувра.

Можно привести несколько примеров цен, достигнутых «Le Pastissier» в более поздние времена. Экземпляр Сансье был высотой всего 128 миллиметров и имел обычный старый пергаментный переплет — по сути, он был очень похож на экземпляр, который был в продаже у фирмы Ellis and White на Бонд-стрит в 1883 году. Английские книготорговцы просили, кажется, около 1500 франков за свой экземпляр. Экземпляр Сансье был продан за 128 франков в апреле 1828 года; за 201 франк в 1837 году. Затем книга была великолепно переплетена Трауц-Бозонне и продана вместе с книгами Потье в 1870 году, когда она принесла 2910 франков. На распродаже Бензона (1875) она принесла 3255 франков и, ужасно упав в цене, была снова продана в 1877 году за 2200 франков. У М. Дютюи в Руане есть более высокий экземпляр, переплетенный Бозонне. В последний раз, когда он был продан (1851), он принес 251 франк. У герцога де Шартра сейчас находится экземпляр Питерса, историка Эльзевиров, оцененный в 3000 франков.

Около тридцати лет назад не менее трех экземпляров были проданы в Брайтоне, из всех мест. У М. Кентена Бошара был экземпляр высотой всего 127 миллиметров, который он обменял М. Пайе. У М. Шартенера из Меца был экземпляр, ныне переплетенный Бозонне, который был продан за четыре франка в 1780 году. Мы называем это веком дешевых книг, но до Революции книги были дешевле. Справедливости ради, однако, следует сказать, что этот экземпляр «Pastissier» был тогда переплетен вместе с другой книгой, изданием Влака «Le Cuisinier François», и поэтому обошелся дешевле, чем мог бы. М. де Фонтен де Ресбек заявляет, что его друг купил шесть оригинальных пьес Мольера, переплетенных вместе со старым французским переводом «Диспансария» Гарта. Единственная слабая надежда, оставшаяся у бедного книжного коллекционера, — найти ценный трактат, скрывающийся на страницах какого-нибудь переплетенного сборника хлама. У меня есть оригинальный экземпляр «Докучливых» Мольера, переплетенный вместе с трактатом о драгоценных камнях, но книготорговец, у которого я его купил, знал, что он там есть! Это все меняло.

Но, возвращаясь к нашему «Pastissier», вот рассказ М. де Фонтена де Ресбека о том, как он ухаживал и выиграл свой собственный экземпляр этого прославленного Эльзевира. «Я начал свою прогулку сегодня», — говорит этот завсегдатай старинных прилавков, — «с Пон-Мари и набережной де ла Грев, столпов Геркулеса мира книжной охоты. Осмотрев и пересмотрев эти отдаленные книги, я уже уходил, когда мое внимание привлек маленький голый том без единого стежка переплета. Я схватил его, и каков был мой восторг, когда я узнал один из редчайших экземпляров той знаменитой эльзевировской коллекции, чья высота измеряется так же тщательно, как караты алмаза. На ящике, где лежала эта драгоценность, не было указания цены; книга, хотя и без переплета, была внутри совершенно чистой. “Сколько?” — сказал я книготорговцу. “Можете взять за шесть су”, — ответил он; “это не слишком много?” — “Нет”, — сказал я и, слегка дрожа, протянул ему тридцать сантимов, которые он просил за “Pastissier François”. Вы можете поверить, мой друг, что после такой удачи в начале пути идешь домой, нежно обнимая любимый объект своих поисков. Именно это я и сделал».

Может ли эта история быть правдой? Дарована ли такая удача ревнивыми судьбами mortalibus ægris? Находка М. де Ресбека была сделана, по-видимому, в 1856 году, когда форели в ручьях было вдоволь, а редкие книги были не такими уж редкими. Насколько мне известно, английский коллекционер купил оригинальную пьесу Мольера в оригинальном пергаменте за восемнадцать пенсов. Но ни у кого больше нет такой удачи. По крайней мере, в Лондоне. Более дорогой «Pastissier», чем тот, что принес шесть су, был оценен в каталоге Башлен-Дефлоренна в 240 фунтов стерлингов. Любопытная вещь произошла, когда два необрезанных «Pastissiers» появились одновременно в Париже. Один из них Морган и Фату продали за 400 фунтов стерлингов. Умные люди спорили, что один из двух необрезанных «Pastissiers» должен быть имитацией, факсимиле с помощью фотогравюры или какого-то другого процесса. Но было триумфально установлено, что оба подлинные; у них были мелкие различия в украшениях.

М. Виллемс, ученый историк Эльзевиров, возмущен успехами книги, которая, как заявляет Брюне, плохо напечатана. В мире должно быть не менее сорока известных «Pastissiers». Да; но есть по крайней мере 4000 человек, которые были бы очень рады обладать «Pastissier», и некоторые из этих желающих очень богаты. Пока такое состояние рынка сохраняется, «Pastissier» будет приносить более высокие цены, чем другие разновидности. Еще один чрезвычайно редкий Эльзевир — «L’Illustre Théâtre de Mons. Corneille» (Лейден, 1644). Он содержит «Сида», «Горациев», «Цинну», «Смерть Помпея», «Полиевкта». Название «L’Illustre Théâtre», появившееся в ту дату, имеет свой собственный интерес. В 1643–44 годах Мольер и Мадлен Бежар только что основали труппу, которую они назвали «L’Illustre Théâtre». Известно всего шесть или семь экземпляров книги, хотя считается, что три или четыре существуют в Англии, вероятно, все покрытые пылью в библиотеке какого-нибудь лорда. «У него очень хорошая библиотека», — однажды услышал я, как кто-то сказал благородному графу, чья собственная библиотека была знаменита. «И что может сделать малый с очень хорошей библиотекой?» — ответил потомок крестоносцев, который, вероятно (будучи беззаботным и довольным юношей), не знал о своих собственных великих владениях. Дорогой экземпляр «L’Illustre Théâtre», переплетенный Трауц-Бозонне, был продан за 300 фунтов стерлингов.

Среди желанных, но не безнадежно редких Эльзевиров — «Вергилий» 1636 года. Гейнзий был редактором этого прекрасного тома, красиво напечатанного, но неточного. Вероятно, трудно исправить с абсолютной точностью работы, набранные четким, но мелким шрифтом, который предпочитали Эльзевиры. Они завоевали славу элегантностью своих книг, но их намерением было продавать хорошие книги дешево, как Мишель Леви. Мелкий шрифт требовался, чтобы уместить много «копий» в малый объем. Николай Гейнзий, сын редактора «Вергилия», когда он взялся исправлять издание своего отца, обнаружил, что оно содержит так много coquilles, или опечаток, что является едва ли не самым неточным экземпляром в мире. Гейне говорит: «Пусть “Вергилий” будет одним из редких Эльзевиров, если хотите, но внутри он едва ли имеет след какого-либо хорошего качества». И все же первое издание этой прекрасной маленькой книги, с двумя пассажами красных букв, настолько желанно, что, пока он не мог им обладать, Шарль Нодье не осквернял свои полки никаким «Вергилием» вовсе.

Столь же прекрасен «Цезарь» 1635 года, который, наряду с «Вергилием» 1636 года и «Подражанием» без даты, М. Виллемс считает самыми успешными работами Эльзевиров, «одной из самых завидных жемчужин в шкатулке библиофила». Его можно узнать по странице 238, которая ошибочно напечатана как 248. Хорошая средняя высота — от 125 до 128 миллиметров. Самый высокий известный экземпляр — 130 миллиметров. Эта книга, как и «Подражание», имеет один из красивых и остроумных фронтисписов, которые Эльзевиры помещали в начало своих книг. Итак, прощайте, и удачи в вашем спорте, охотники за Эльзевирами, и пусть вы найдете, возможно, самый редкий Эльзевир из всех, «L’Aimable Mère de Jésus».

БАЛЛАДА О РЕАЛЬНОМ И ИДЕАЛЬНОМ. (ДВОЙНОЙ РЕФРЕН.)

О видения лососей огромных, о форелях необычайного веса, о водах, что блуждают, как Кен, — вы приходите через Врата Слоновой Кости! Но небеса, что не приносят «паводка», но мухи, что цепляются за терновник, но корзина, что пуста от груза, — через врата из рога!

О мечты о Судьбах, что сопровождают нас с гравюрами в самом раннем состоянии, о сделках с книгами, что они посылают нам, — вы приходите через Врата Слоновой Кости! Но том, у которого никогда нет пары, но кварто, что изорвано и порвано, и лишено заглавия и даты, — через врата из рога!

О мечты о языках, что хвалят нас, о коронах для лауреатской головы, о публике, что покупает и поддерживает нас, — вы приходите через Врата Слоновой Кости! Но критики, что режут и разносят нас, но люди, что питают к нам презрение, но горе, вред и ненависть — через врата из рога!

ПОСЛАНЬЕ.

Прекрасные мечты о вещах золотых и великих, вы приходите через Врата Слоновой Кости; но факты, что мрачны и заброшены, — через врата из рога!

КУРЬЕЗЫ ПРИХОДСКИХ КНИГ.

Есть три класса людей, которые глубоко озабочены приходскими книгами, — а именно, злодеи, антиквары и прилежные читатели, «приходские клерки и другие», второй или «агонизирующей» колонки Times. Злодеи, вероятно, самые многочисленные из этих трех классов. Злодей из художественной литературы нежно любит приходскую книгу: он вырезает страницы, вставляет другие, вписывает замечания чернилами другого цвета и вообще манипулирует книгой, как грек управляется со своей рукой в экарте или как еврейский торговец моавитским антиквариатом обращается со свитком синагоги. Мы хорошо помним одного злодея, который заперся в ризнице (он был замаскирован под археолога) и наслаждался своим злым удовольствием с книгой, когда ризница каким-то образом загорелась, ржавый ключ не повернулся в двери, и злодей был зажарен заживо, несмотря на бескорыстные усилия спасти его, предпринятые всеми добродетельными персонажами истории. Пусть судьба этого смелого, плохого человека станет предупреждением для злых графов, баронетов и всех других, кто пытается уничтожить запись о браке родителей героя. Судьба в конечном итоге окажется сильнее их, даже если они подкупят приходского клерка или унесут в белом воске оттиск ключей от ризницы и железного сундука, в котором должна покоиться книга.

Существует еще одна и более прозаическая опасность на пути злодеев, если новый законопроект под названием «Закон о сохранении приходских книг» когда-нибудь станет законом. Законопроект предусматривает, что каждая книга, датированная ранее 1837 года, должна быть передана на попечение Хранителя архивов и перенесена в Архивное управление. Теперь обычный злодей из художественной литературы чувствовал бы себя печально не на своем месте в Регистрационном управлении, где за его действиями следили бы более бдительные глаза, чем глаза комичного приходского клерка. Злодеи и местные антиквары, следовательно, будут использовать все свое парламентское влияние, чтобы противостоять и отсрочить этот законопроект, который, безусловно, суров к приходскому археологу. Люди, которые копаются в своих местных книгах и медленно составляют историю прихода или графства, заслуживают поощрения, а не подавления. Мистер Честер Уотерс, следовательно, предложил делать копии книг, а сравнительно разборчивую копию оставлять в приходе, в то время как трудночитаемый оригинал передавать в Архивное управление в Лондоне. Таким образом, местному антиквару работа была бы действительно облегчена (хотя можно сомневаться, понравится ли ему такое снисхождение), в то время как злодей из романа был бы сорван; ибо бесполезно (как доказывает роман мистера Кристи Мюррея) изменять книгу, хранящуюся в приходе, когда оригинальный документ находится в безопасности в Архивном управлении. Но предыдущие примеры принудительного переписывания (как в 1603 году) не дают нам оснований полагать, что копии будут сделаны очень добросовестно. Так, после Реформации молитвы за умерших в старых книгах были опущены переписчиком, который, казалось, думал (как сказал подрядчик «сэндвич-менов» бедным парням, которые несли букву H): «Вы мне не нужны, и публике вы не нужны, и вы никому не полезны». Опять же, когда Лоуренс Флетчер был похоронен в церкви Св. Спасителя в Саутуорке в 1608 году, старая книга описывала его как «актера, слугу короля». Но клерк, ведущий записную книжку, просто назвал Лоуренса Флетчера «человеком», и (в 1625 году) он также назвал мистера Джона Флетчера «человеком». Теперь старая книга называет мистера Джона Флетчера «поэтом». Переписать все приходские книги в Англии было бы очень серьезной задачей, и, вероятно, она была бы выполнена лишь небрежно. Если бы они были воспроизведены, опять же, с помощью какого-либо процесса фотографии, старый трудный судебный почерк остался бы таким же сложным, как и всегда. Но это второстепенное возражение, ибо местный антиквар упивается старым судебным почерком.

Из маленького тома мистера Честера Уотерса, о котором уже упоминалось («Приходские книги в Англии»; напечатано для автора Ф. Дж. Робертсом, Литтл-Бритайн, E.C.), мы переходим к присвоению таких курьезов, которые могут заинтересовать умы, не приходские и не упрямо антикварные. Приходские книги среди цивилизованных народов древности нас не сильно беспокоят. Кажется несомненным, что многие полинезийские народы сумели записать (в стихах или какими-то грубыми знаками) генеалогии своих вождей на протяжении многих сотен лет. Эти устные записи принимаются как довольно правдивые некоторыми учеными, однако мы должны помнить, что Пиндар полагал, что обладает знанием по крайней мере двадцати пяти поколений до своего времени, и это только довело его до рождения Ясона. Никто не верит в Ясона и Медею, и, возможно, генеалогические записи маори и фиджийцев так же мало заслуживают доверия, как и записи пиндарической Греции. Однако так рассуждать — значит рассуждать слишком любопытно. Мы только знаем наверняка, что генеалогия очень скоро становится важной, и, следовательно, записи рано ведутся в растущей цивилизации. «После возвращения Неемии из плена в Вавилоне священники в Иерусалиме, чья запись не была найдена, как оскверненные были отстранены от священства». У Рима были свои приходские книги, которые хранились в храме Сатурна. Но современные приходские книги были «открыты» (как Америка) в 1497 году, когда кардинал Хименес счел желательным записать имена крестных отцов и матерей крещеных детей. Когда эти отношения «кумовства» или «родства по Богу» (как буквально означает слово) не были точно известны, женатые люди могли легко получить развод, притворяясь предыдущим духовным родством.

Но только во время правления Марии (называемой Кровавой) это правило регистрации крестных отцов и матерей преобладало в Англии. Генрих VIII ввел обычай приходских книг, когда был в протестантском настроении. Кстати, как любопытно мадам де Фламарей (la femme de quarante ans, в романе Шарля де Бернара) предвосхитила вердикт мистера Фруда о Генрихе VIII! ‘On accuse Henri VIII.’, dit Madame de Flamareil, “moi je le comprends, et je l’absous; c’était un cœur généreux, lorsqu’il ne les aimait plus, il les tuait.” Публика Англии не доверяла, в вопросе приходских книг, щедрому сердцу Генриха VIII. Это твердое убеждение публики, что все новшества в управлении означают новые налоги. Так, хорватское крестьянство однажды было на грани восстания, потому что они воображали, что их будут облагать налогом пропорционально длине их усов. Англичане верили, и повстанцы знаменитого «Паломничества милости» заявляли, что в крещении будет отказано всем детям, которые не платят «трибет» (дань) королю. Но Генрих, или, скорее, его министр Кромвель, придерживался своего плана и (29 сентября 1538 года) издал предписание, чтобы еженедельный реестр свадеб, крещений и похорон велся священником каждого прихода. Стоимость книги (два пенса в случае церкви Св. Маргариты, Вестминстер) оплачивалась прихожанами. Самые старые сохранившиеся книги записей — это те, что были приобретены таким образом в 1597 или 1603 годах. Эти тома были из пергамента, и записи копировались в них из старых книг на бумаге. Переписчики, как мы видели, были ленивы и опускали характерные моменты в более древних записях.

Во время гражданской войны приходские книги пришли в некоторое замешательство, и когда духовенство делало записи, они обычно выражали свои политические чувства в смеси латыни и английского. Латынь, кстати, вышла из употребления, когда пришел протестантизм, но священник Ротерби в Лестершире пишет: «Bellum, Bellum, Bellum, прерывание! преследование!» В церкви Св. Бригитты в Честере есть причудливая запись: «1643. Здесь книга дефектна до 1653 года. Времена были такие!» В Хилтоне, в Дорсете, Уильям Сноук, священник, записал свое мнение, что лица, чье крещение и брак не были зарегистрированы, «будут неспособны к какому-либо земному наследству, если они будут жить. Это я отмечаю для удовлетворения любого, кто это делает»: хотя мы можем сомневаться, нашли ли эти прихожане информацию, переданную таким образом, весьма удовлетворительной.

Реестр Мейдс-Мортона в Бакингемшире рассказывает, как пюпитр (позолоченный распростертый орел) был «обречен погибнуть как мерзкий идол»; и как крест на шпиле чуть не (но не совсем) выбил мозги пуританину, который его убрал. Пуритане поступили по-своему с книгами, а также с орлом («vowl», как называют его старые сельские жители), и миряне заняли место священников в качестве регистраторов в 1653 году. Книги с 1653 по 1660 год, пока длился этот режим, «велись исключительно хорошо», новые метлы метут чисто. Книги того периода содержат меньше старых пуританских христианских имен, чем мы могли бы ожидать. Мы находим «Repente Kytchens», так названную до того, как у бедного маленького существа было что-либо, кроме первородного греха, в чем можно было бы покаяться. «Faint not Kennard» также зарегистрировано, и «Freegift Mabbe».

Новинка была введена в реестры в 1678 году. Закон требовал (в целях защиты торговли), чтобы все умершие были похоронены в шерстяных саванах. Цена шерсти была оболом, уплаченным Харону Дохода. После 25 марта 1667 года никто не должен был быть «похоронен в какой-либо рубашке, смене или простыне, кроме тех, что сделаны только из шерсти». Таким образом, когда дети в маленькой оксфордширской деревне недавно увидели призрака, «одетого в длинное узкое шерстяное платье с повязками вокруг головы и подбородка», ясно, что призрак был намного старше ста лет, ибо закон «вышел из употребления задолго до того, как был отменен в 1814 году». Но это мало связано с приходскими книгами. Дополнение, сделанное к обязанностям хранителя реестра в 1678 году, было таким — он должен был принять и записать показания родственника умершего о том, что труп был действительно похоронен в шерстяной ткани. Высшие классы, однако, предпочитали хоронить в льняной ткани и платить штраф в 5 фунтов стерлингов. Когда госпожа Олдфилд, знаменитая актриса, была погребена в 1730 году, ее тело было облачено «в очень тонкий головной убор из брюссельского кружева, голландскую смену с косынкой и двойными оборками из того же кружева и пару новых лайковых перчаток».

В 1694 году пустая казна была пополнена налогом на браки, рождения и похороны, тем самым вымогательством, которого опасались повстанцы в «Паломничестве милости». Налоговые инспекторы имели доступ к реестрам без уплаты пошлины. Регистрация рождений была прекращена, когда истекли сроки действия Налоговых актов. Попытка ввести регистрацию рождений была предпринята в 1753 году, но безуспешно. Публика испытывала старый суеверный страх перед чем-либо вроде переписи. Более того, обычай был осужден как «французский» и, следовательно, отвратительный. Точно так же считалось убедительным называть clôture «французским кляпом» во время некоторых недавних обсуждений парламентских правил. В 1783 году приходская книга снова стала инструментом налогообложения, и за каждую запись взималось три пенса. Таким образом, «священник был поставлен в незавидный свет сборщика налогов, и поскольку бедные часто были не в состоянии или не желали платить налог, духовенство имело прямой стимул сохранять их добрую волю, ведя реестры с дефектами».

Легко представить возмущение в Шотландии, когда «bang went saxpence» каждый раз, когда у бедняка рождались близнецы! Конечно, шотландцы восстали против этого беспрецедентного вымогательства. Наконец, в 1812 году был принят «Акт Роуза». Он называется «Акт о лучшем регулировании и сохранении реестров рождений», но регистрация рождений полностью опущена из его положений. По удару самого дикого остроумия наказание в виде ссылки на четырнадцать лет за внесение ложной записи «должно быть разделено поровну между информатором и бедными прихода». Более случайный Акт редко составлялся.

Не вдаваясь в современную историю приходских книг, мы можем позаимствовать несколько древних курьезов, которые можно там найти, ошибки и шутки забытых священников, викариев и приходских клерков. Совсем недавно (1832) было сочтено нужным записать, что Черити Моррелл на своей свадьбе подписала свое имя в реестре правой ногой, и что кольцо было надето на четвертый палец ее левой ноги; ибо бедная Черити родилась без рук. Иногда время рождения записывалось с большой точностью, чтобы астрологи могли составить более точный гороскоп. Неудачливые дети, без признанных отцов, вносились в реестр самыми разными странными способами. В Ламбете (1685) Джордж Спидуэлл записан как «веселый бастард»; Анна Твайн — «filia uniuscujusque». В Кройдоне некий Уильям — «terraefilius» (1582), автохтонный младенец. Среди странных имен найденышей — «Nameless», «Godsend», «Subpoena» и «Moyses and Aaron, two children found», не в камышах, а «на улице».

Правило состояло в том, чтобы давать найденышу в качестве фамилии название прихода, и из церкви Темпл вышло не менее ста четырех найденышей по фамилии «Темпл» в период между 1728 и 1755 годами. Эти Темплы — плебейский род патрицианского дома, который претендует на происхождение от Годивы. Использование фамилий в качестве христианских имен появилось позже Реформации и является результатом реакции против исключительного использования имен святых из календаря. Другой пример той же реакции — использование имен Ветхого Завета, и «Анания и Сапфира были любимыми именами у пресвитериан». Справедливости ради стоит добавить, что эти имена больше не популярны у пресвитериан, по крайней мере в Церкви Шотландии. Старый пуританский аргумент заключался в том, что вы вряд ли выберете имя слишком известного библейского грешника, «как свидетельствующее о торжестве благодати над первородным грехом». Но в Америке известен случай, когда священник отказался крестить ребенка «Понтием Пилатом», и неудивительно.

Записи о погребениях в древности часто содержали некоторые биографические сведения об усопшем. Но вряд ли можно найти что-то более неопределенное, чем это: «1615, 28 февраля, церковь Св. Мартина, Ладгейт, погребена анатомия из Коллегии врачей». Мужчина, женщина или ребенок, грешник или святой — мы не знаем, известно лишь, что «анатомия» обрела христианское погребение в церкви Св. Мартина в Ладгейте. Насколько более полна и характерна запись из церкви Св. Петра на Востоке в Оксфорде (1568): «Там была погребена Элис, жена негодяя по имени Мэтью Мэнн». Вот бессмертие для Мэтью Мэнна, и в этой краткой записи — трагедия «Элис, его жены». Читатель этой хроники знает о Мэтью больше, чем кто-либо из нас, морализирующих над Мэтью, вероятно, узнает о нас через двести лет! В Кайло, в Нортумберленде, интеллектуальные недостатки Генри Уотсона, подобно негодности Мэнна, обеспечили ему некоторую известность (1696). «Генри был таким дураком, что никогда не мог сам одеться и никогда не отходил от дома дальше чем на четверть мили», — как Мемнон Вольтера решил никогда не делать, и как отчасти рекомендует Паскаль.

Что сделала Мэри Вудфилд, чтобы заслужить прозвище, которое дает ей кройдонский реестр — «Королева Ада»? (1788). Выдающихся людей хоронили заочно, в виде чучел, во всех церквях, с которыми они были связаны, и каждая такая фиктивная заупокойная служба вносилась в приходские книги, становясь ловушкой и камнем преткновения для историка. Этот любопытный обычай очень древен. Так, мы читаем в «Одиссее», что, когда Менелай в Египте услышал о смерти Агамемнона, он воздвиг ему кенотаф и насыпал пустой курган, «чтобы слава умершего никогда не угасла». Вероятно, этот старый обычай породил притязания нескольких греческих городов на то, чтобы обладать гробницей того или иного древнего героя. Героическую гробницу, например Кассандры, могли показать несколько городов, но какая из них была настоящей могилой, а какие — кенотафами? Королева Елизавета была «похоронена» во всех лондонских церквях, а у бедной Кассандры были свои курганы в Аргосе, Микенах и Амиклах.

«Поминальное питье» за душу усопшего, τάφος, или погребальный пир, было так же распространено в Англии до Реформации, как и в Древней Греции. Джеймс Кук из Спорла в Норфолке (1528) завещал шесть шиллингов и восемь пенсов на оплату этого «питья за его душу»; и погребальный пир, который долго сохранялся в виде раздачи вина, вафель и розмарина, до сих пор существует в Шотландии как скромное угощение вином и кексом. Какими могли быть похороны еще в 1731 году, доказывает мистер Честер Уотерс счетом за погребение Эндрю Карда, старшего бенчера Грейс-Инн. Покойный был облачен в «суперфайн с фестонами» (дешево за 1 фунт 5 шиллингов 6 пенсов), вокруг возвышения стояли восемь больших серебряных подсвечников, а также девяносто шесть гербовых щитов из сукна. Несущие гроб были в шляпных лентах «а-ля мод», покрытых кружевом, как и священнослужители, присутствовавшие на этой печальной, но пышной церемонии. Сотня людей в трауре несла сотню белых восковых факелов, а перчатки носильщиков в Грейс-Инн были пепельного цвета с черными отметками. И все же вино стоило не более 1 фунта 19 шиллингов 6 пенсов; «много хереса», отнюдь не «невыносимого».

Оставив похороны, мы обнаружим, что в приходских книгах иногда фиксируются древние и вышедшие из употребления способы смерти. Так, мученики сейчас редки, но в реестре церкви Всех Святых в Дерби за 1556 год упоминается «бедная слепая женщина по имени Джоан Уэйст из этого прихода, мученица, сожженная в яме Уиндмилл». Она была осуждена Ральфом Бейнсом, епископом Ковентри и Личфилда. В 1558 году в Ричмонде, в Йоркшире, мы находим: «Ричард Снелл, сожжен, погр. 9 сент.». В Кройдоне в 1585 году Роджер Шеперд, вероятно, никогда не ожидал, что его съест львица. Роджер не был, как Уильям Баркер, «обычным пьяницей и богохульником», и мы не можем рассматривать кройдонскую львицу, подобно Немейскому льву, как чудесного монстра, посланного на графство Суррей за грехи народа. Львицу «привезли в город, чтобы показать тем, кто даст денег на нее посмотреть. Он» (Роджер) «был тяжело ранен в разных местах и был похоронен 26 августа».

В 1590 году реестр церкви Св. Освальда в Дареме сообщает нам, что «Дьюк, Хилл, Хогг и Холидей» были повешены и сожжены за «их ужасные преступления». Рука одного из этих ужасных преступников хранилась в Сент-Омере как реликвия мученика, «драгоценнейшее сокровище», в 1686 году. Но никто не знал, принадлежала ли рука изначально Холидею, Хиллу, Дьюку или Хоггу. Уголь, когда этих несчастных людей сжигали, стоил шесть пенсов; другие статьи расходов в отчете об этой отвратительной казни, пожалуй, слишком отталкивающи, чтобы их цитировать.

По мнению некоторых критиков британского правительства, мы не очень хорошо обращаемся с египтянами. Но наше поведение по отношению к феллахам определенно улучшилось с тех пор, как была сделана эта запись в реестре церкви Св. Николая в Дареме (1592, 8 августа): «Симсон, Арингтон, Федерстон, Фенвик и Ланкастер были повешены за то, что были египтянами». На самом деле они были цыганами или общались с цыганами и пострадали согласно статуту 5 Елизаветы, гл. 20. В 1783 году этот статут был отменен и даже считался «законом чрезмерной суровости». Ибо даже сто лет назад «нытье болезненного гуманизма» уже звучало, нанося ущерб нашему крепкому старому английскому законодательству. Быть убитым поэтом — ныне необычная судьба, но в реестре церкви Св. Леонарда в Шордиче (1598) упоминается, как «Габриэль Спенсер, будучи убитым, был похоронен». Габриэль был «убит» великим Беном Джонсоном в Хокстон-Филдс.

Сожжение ведьм, естественно, не является редким пунктом в приходских книгах и изложено в сухой, деловой манере. 21 августа (1650) пятнадцать женщин и один мужчина были казнены за воображаемое преступление колдовства. «Могила для ведьмы, шесть пенсов» — таков пункт в муниципальных счетах. И могила была дешевым пристанищем для бедной женщины, преданной на милость шотландского охотника на ведьм. Знахари Сетевайо, которые «вынюхивали» ведьм, отставали от нашей цивилизации всего на пару столетий. Триста лет назад епископ Джуэл, проповедуя перед Елизаветой, был вполне согласен с Сетевайо и Саулом относительно того, какой грех — позволять ведьме жить. Еще в 1691 году в реестре Холи-Айленда, Нортумберленд, упоминается «Уильям Клу, до смерти заколдованный», и суеверие среди сельского населения почти так же сильно, как и прежде. Между 13 и 24 июля (1699) вдова Комон в Эссексе трижды подвергалась испытанию водой как ведьма. Она не утонула, но пережила свое погружение лишь на пять месяцев. Структурное убийство зафиксировано в Ньюингтон-Баттс в 1689 году: «Джон Аррис и Дервик Фарлин в одной могиле, оба голландские солдаты; один убил другого, выпив бренди». Но кто убил убийцу? Реестр молчит; зато «поедание бараньей лопатки или фунта пудинга за раз стало причиной смерти Джеймса Парсонса» в Теддингтоне, Мидлсекс, 1743 год. Парсонс сопротивлялся последствиям бараньих лопаток и пудинга до тридцати шести лет.

И так далее идут реестры. Иногда они рассказывают о смерти обжоры, иногда — «толстой жены» (grosse femme). То звонит колокол по кончине герцога, то «собачьего бичевателя». «Лютнисты» и «селитряники» — скелет старой немецкой аллегории шепчет каждому и дергает его за рукав. «Эллис Томпсон, insipiens (глупец)», покидает Честер-ле-Стрит, где он бормотал и скребся в двери, и следует за «Уильямом, дураком моей леди Джернингем» и «Эдвардом Эррингтоном, городским дураком» (Ньюкасл-апон-Тайн) по пути к праху. Эдвард Эррингтон умер «от чумы», и другой идиот занял его место и должность, ибо в Ньюкасле были свои штатные городские дураки еще до того, как она обзавелась своими удивительно прогрессивными современными представителями. Умирает «человек аквавиты» (в Крипплгейте), и «немой, который был предсказателем» (Степни, 1628), и «королевский сокольничий», и мистер Грегори Айшем, который совмещал профессии, нечасто объединяемые, «адвоката и земледельца» в Барвелле, Лестершир (1655). «Хромой трубочист», и «король цыган», и Александр Уиллис, «qui calographiam docuit» (обучавший каллиграфии), лингвист, и Том из Бедлама, и изготовитель сладостей, и разносчик, и гвоздильщик, и самоубийца — все они нашли смерть; или, если они искали ее, церковный двор, где их «швыряли в могилу», был осквернен и очищен через две недели «ладаном, сладкими ароматами и травами».

Иногда люди умирали целыми толпами от эпидемий, и реестр Лонгборо упоминает новый способ смерти: «пот, называемый Новое Знакомство, или Склонись, плут, и узнай своего господина». Другой болезнью был «почтовый пот, который мчался из города в город через Англию». Чума 1591 года была завезена в тюках ткани из Леванта, точно так же, как британская торговля до сих пор патриотично пытается внедрить холеру в грузах египетского тряпья. В реестре Малпаса в Чешире (24 августа 1625 г.) есть эта странная история о чуме:—

«Ричард Доусон, будучи болен чумой и понимая, что должен умереть в это время, встал с постели, вырыл себе могилу и заставил своего племянника, Джона Доусона, набросать соломы в могилу, которая была недалеко от дома, и пошел и лег в оную могилу, и велел накрыть себя одеждой, и так отошел из этого мира; это он сделал, потому что был сильным человеком и тяжелее, чем его племянник и другая девка могли похоронить».

И Джон Доусон умер, и Роуз Смит, та самая «девка», о которой уже говорилось, умерла, последняя из домочадцев.

Старые обычаи сохраняются в приходских книгах. Бранящихся жен окунали в воду, и в Кингстоне-на-Темзе в 1572 году реестр рассказывает, как жену могильщика «посадили на новый стул для окунания и привезли к Темзскому мосту, и там трижды окунули с головой, потому что она была обычной бранчливой бабой и драчуньей». Стул для окунания, весьма сложный механизм правосудия, стоил 1 фунт 3 шиллинга 4 пенса. Мужчин окунали за избиение жен, и если бы этот обычай возродили, профессия изготовителя стульев для окунания стала бы востребованной и прибыльной. В реестрах зафиксированы покаяния более сурового рода. Маргарет Шериу в Кройдоне (1597) было приказано стоять три рыночных дня в городе и три воскресенья в церкви в белой простыне. Грех, вменяемый ей, был ужасен. «Она простояла одну субботу и одно воскресенье и умерла на следующее». Невиновна или виновна, этот мир больше не был подходящим местом для жизни Маргарет Шериу. Иногда регистратор записывал любое событие, которое казалось необычным. Так, реестр церкви Св. Николая в Дареме (1568) содержит этот вклад в естественную историю:—

«Некий итальянец привез в город Дарем очень большую, странную и чудовищную змею, длиной шестнадцать футов, по количеству и размерам больше, чем большой конь, которая была поймана и убита особой хитростью в Эфиопии, в пределах владений турок. Но прежде чем ее убили, она пожрала (как достоверно полагают) более 1000 человек и разорила большую страну».

Это, должно быть, был потомок того чудовища, которое хотело съесть Андромеду и было убито Персеем в стране безупречных эфиопов. Сборы денег записываются время от времени, как в 1680 году, когда не менее одного фунта восьми шиллингов было пожертвовано «на выкуп христиан (захваченных турецкими пиратами) из турецкого рабства». Двести лет назад турок был еще довольно «невыразимым». Из всех ошибающихся Догберри самый запутанный вел (в 1670 году) приходской реестр в Мелтон-Моубрей:—

«Здесь [пишет он] список людей Бертон-Лазарета, которые были похоронены, и которые были и поженились старше 10 лет, потому что клерк умер, и поэтому они не были записаны так, как они были, но все они записаны достаточно надежно один среди другого здесь, в этом месте».

«Все они записаны достаточно надежно», и теперь не так уж важно знать, на ком они женились и как долго жили в Мелтон-Моубрей. Следующей записи хватило для великого Вильерса, который скончался «в худшей комнате худшей гостиницы»: — «Киркби-Мурсайд, Йоркшир, 1687. Джордж Вильерс, лорд-герцог Бекингем, погр. 17 апреля».

«Вот и все о Бекингеме!»

КНИГИ РОУФАНТА. БАЛЛАДА В ВИДЕ РОНДО.

Книги Роуфанта, как они прекрасны, Кварта диковинная, Альдин высокий, Печать, автограф, портфолио! Зовут они назад из внешнего мира, Атлеты с теннисного мяча, Этот рифмач со своим удилищем и крючками, Хотел бы я воспеть их все до единой, Книги Роуфанта!

Книги Роуфанта! В солнце и снег Они дороги, но больше всего, когда бушуют бури; Фолиант возвышается над рядом, Как некогда над малыми пророками — Саул! Какие веселые книги шуток и какие маленькие «Милые пухлые двенадцатки», чтобы заполнить уголки. Вы не найдете на каждом прилавке Книги Роуфанта!

Книги Роуфанта! Эти давным-давно Были прикованы цепями в каком-нибудь университетском зале; Эти рукописи сохраняют сияние Многих цветных заглавных букв, В то время как Сатиры хранят свою желчь, В то время как «Кондитер» озадачивает поваров, Их радость не приедается, Книги Роуфанта!

ПОСЛАНИЕ.

Книги Роуфанта, — ах, волшебные, Как знаменитые «золотые взгляды» Армиды, Они держат рифмача в плену, Книги Роуфанта.

Ф. Л.

Я помню изречение того лесного пастуха, Ибо, когда люди проповедовали о Небесах, он говорил: «Все это ярко и все это нарядно, Но Бурхоуп достаточно хорош для меня!»

Под зелеными глубокими холмами, Которые охраняют озеро Святой Марии, оно лежит, Тишина пастбищ наполняет Этот пастуший домашний рай.

Достаточно для него его горного озера, Его долины, через которую пел ручей, И Роуфант, когда просыпаются дрозды, Вполне может показаться достаточно хорошим для вас.

Ибо все здесь старо, испытано и дорого, И все прекрасно, и вокруг Ручей, что журчит из озера, Покрыт рябью от поднимающейся форели.

Но когда небеса коротких дней Темны и все пути в грязи, Как ярко на ваших книгах пламя Мерцает от веселого огня в кабинете,

На кварто, где наши отцы читали, Очарованные, книгу пьес Шекспира, На всем, о чем По мог мечтать в ужасе, И на всем, что Херрик воспел в радости!

Прекрасные первые издания, должным образом ценимые, Выше всех их, мне кажется, я ставлю Том, где рука Уолтона исправила Его удивительные рецепты наживки!

Счастлив тот, кто, богат такими игрушками, Забывает беды утомленной нации, Кто из окна своего кабинета видит Круг холмов Сассекса!

НЕКОТОРЫЕ ЯПОНСКИЕ КНИГИ О ПРИВИДЕНИЯХ.

Существует или существовало стихотворение для детских умов довольно фарисейского характера, которое было популярно в детской, когда я был ребенком. Оно звучало примерно так:—

Благодарю свои звезды, что я родился Маленьким британским ребенком.

Возможно, это были не совсем те слова, но это было определенно то самое чувство. Посмотрите на японских младенцев с рисунков знаменитого Хокусая. Хотя они не британцы, были ли когда-нибудь два более веселых, более счастливых маленьких существа? Представляли ли Лич, или мистер Дю Морье, или Андреа делла Роббиа более восхитительный вид невинного, довольного детства? Что ж, этим японским детям, если они хоть немного склонны к робости или нервозности, должно быть ужасно по ночам в темноте, и когда они совершают этот жуткий «северо-западный проход» к постели через темный дом, о перипетиях и эмоциях которого поет мистер Стивенсон. Все мы, кто не страдал от родителей, воспитанных на взглядах мистера Герберта Спенсера, в детстве немало натерпелись от призраков. Но это ничто по сравнению с тем, что выносят японские дети, ибо наши призраки по сравнению с привидениями Японии — как лунный свет по сравнению с солнечным, или как вода по сравнению с виски. Лично я могу сказать, что мало кто был так измучен ужасом, который ходит во тьме, как я. В раннем возрасте десяти лет мне «попались в руки» рассказы изобретательного мистера Эдгара По и Шарлотты Бронте, данные мне кузеном, который служил башибузуком и не знал значения страха. Но я знал, и, возможно, даже Нельсон узнал бы, «что такое страх», или мальчик из скандинавской сказки «научился бы дрожать», если бы его оставили одного читать «Джейн Эйр», «Черного кота» и «Падение дома Ашеров», как меня. Каждую ночь я ожидал, что проснусь в своем гробу, будучи преждевременно похороненным; или услышу вздохи в цокольном этаже, за которыми последуют легкие, нетвердые шаги на лестнице, а затем увижу леди в белом саване, испачканном кровью и глиной, ковыляющую в мою комнату, жертву слишком поспешного погребения. Что касается мысли о том, что у моего уважаемого родственника в доме скрыта сумасшедшая жена и что безумная тетя, почерневшая от подавленной мании, ворвется в мою комнату, это была сравнительно безобидная фантазия, не особенно тревожащая. Между ними и «Желтым карликом», который (хотя и был лишь выдумкой графини д’Онуа) мог напугать нервного ребенка до истерики, лично я пережил в ночные часы не меньше, чем любой счастливый британский ребенок. Но наши людоеды — ничто по сравнению с привидениями, которые делают не только ночь, но и день ужасными для прилежных младенцев Японии и Китая.

Китайские призраки, вероятно, во многом такие же, как японские. Японцы заимствовали большинство вещей, включая привидения, внушающих трепет духов и жутких демонов, у китайцев, а затем улучшили оригинальную модель. Теперь у нас есть очень полное, исчерпывающее и ужасающее описание китайских «harnts» (как называют их сельские жители в Теннесси) от мистера Герберта Джайлса, который перевел множество китайских историй о призраках в своих «Странных рассказах из китайской студии» (De la Rue, 1880). Тома мистера Джайлса доказывают, что Китай — это место для господ Герни и Майерса, секретарей Психического общества.

Призраки в Китае не ведут уединенную жизнь, а смело выходят и принимают участие в удовольствиях и делах жизни. Для меня всегда было вопросом, появляются ли призраки в доме с привидениями, когда нет зрителей. Что делает призрак в комнате с гобеленами, когда дом не полон и в комнату не поселяют гостей, чтобы хоронить незнакомцев, в комнату с привидениями? Дуется ли призрак и жалуется, что «нет дома», и отказывается репетировать свое маленькое представление в добросовестном и бескорыстно артистическом духе, когда лишен истинного удовольствия артиста — пробуждения сочувственных эмоций в уме зрителя? Мы уделяем слишком мало внимания и сочувствия призракам, которые в наших старых замках и загородных домах часто не находят никого, кому можно было бы показаться из года в год. Только изредка гостя помещают в «комнату с привидениями». Тогда мне нравится представлять себе ликование дамы в зеленом, или сияющего мальчика, или безголового человека, или старого джентльмена в табачного цвета одежде, когда он или она узнает присутствие зрителя и готовится показать свои лучшие эффекты в привычном стиле.