«Книги и авторы: любопытные факты и характерные очерки»

Finding the Manuscript Diary of John Evelyn

Page 7.

Click to ENLARGE

Click to ENLARGE

КНИГИ И АВТОРЫ:

Любопытные факты и характерные очерки

ЭДИНБУРГ: УИЛЬЯМ П. НИММО.

ЭДИНБУРГ: МАРРЕЙ И ГИББ, ПЕЧАТНИКИ КАНЦЕЛЯРИИ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА.

CONTENTS

Ale, Bishop Still's Praise of83 A Learned Young Lady149 Alfieri's Hair153 Authors, Hard Fate of59 Authorship, Pains and Toils of125 Bad's the Best—Canning's Criticism50 "Beggar's Opera," Origin of the140 Bell, Death of Sir Charles 46 Blue-Stocking Club, the 10 Boar's Head Tavern, East Cheap, Relics of115 Boileau's, A Carouse at147 Bolingbroke at Battersea112 Bolingbroke, his Creed55 Booksellers in Little Britain27 Boswell as the "Bear-leader"118 Boswell's "Life of Johnson"99 "Boz" (Dickens), Origin of the Word 99 Bottled Ale, Accidental Origin of49 Bulwer's Pompeian Drawing-room 84 Bunyan's Copy of the "Book of Martyrs"53 Bunyan's Escapes57 Bunyan's Preaching56 Burney, Miss, her "Evelina"66 Butler and Buckingham143 Byron, Lord, his Graceful Apology39 Byron's "Corsair"26 Byron and "My Grandmother's Review" 95 Byron's Personal Vanity37 Canning, A Ludicrous Estimate of50 Chalmers'(Dr.) Industry 103 Chalmers' Preaching in London44 Chances for the Drama68 Chatterton's Profit and Loss Reckoning136 Classical Pun, A47 "Clean Hands," Lord Brougham's79 Clever Statesmen, Swift on116 Cobbett's Boyhood121 Coleridge in the Dragoons120 Coleridge as a Unitarian Preacher123 Coleridge's "Watchman"32 Collins' Insanity129 Collins' Poor Opinion of his Poems13 Colton the Author of "Lacon" 52 Conscience, A Composition with133 Copyrights, Value of some65 Cowley at Chertsey108 Cowper's "John Gilpin"58 Cowper's Poems, First Publication of21 Criticism, Sensitiveness to142 Curran's Imagination107 Dangerous Fools84 Day and his Model Wife109 Death-bed Revelations49 Dennis, Conceited Alarms of132 Devotion to Science74 Disadvantageous Correction, Lord North's75 Drollery must be Spontaneous58 Dryden Drubbed151 "Edinburgh Review," Origin of the116 Evelyn's Diary Discovered at Wotton7 "Felon Literature"48 Fielding's "Tom Jones"78 Fine Flourishes, Brougham's Rebuke of39 Flattery, Moderate80 Fontenelle's Insensibility124 Foote's Wooden Leg88 Fox and Gibbon25 French-English Jeu-de-mot81 Fuller's Memory69 Gibbon's House at Lausanne 98 Goldsmith's "She Stoops to Conquer"43 Haydn and the Ship Captain138 Haydn's Diploma Piece at Oxford139 Hearne's Love of Ale22 Hervey, Lord, his wit69 Hone's "Every-day Book"56 Hoole, the Translator of Tasso36 Hope's "Anastasius"51 Ireland's Shakspearian Forgeries33 Jerrold's Jokes, A String of130 Jerrold's Rebuke to a Rude Intruder 155 Joe Miller at Court128 Johnson and Hannah More11 Johnson's Criticisms97 Johnson's Latest Contemporaries105 Johnson's Pretty Compliment to Mrs. Siddons109 Johnson's Pride26 Johnson's Residences and Resorts in London77 Johnson's Wigs76 Johnson and Lord Elibank118 Johnson, Relics of, at Lichfield119 "Junius," Rogers and152 "Junius' Letters," Who Wrote?89 Killing no Murder 141 Lamb, Cary's Epitaph on67 Learning French, Brummell102 Leigh Hunt and Thomas Carlyle19 Lewis's "Monk"42 Literary Coffee-houses in last Century93 Literary Dinners17 Literary Localities in London55 Literary Men, the Families of9 Locke's Rebuke to the Card-Playing Lords137 Lope de Vega's Popularity29 Lope de Vega's Voluminous Writings28 Lovelace, The Last Days of134 Mackintosh, Sir James, and Dr. Parr28 Mackintosh's Humour28 Magazine, the First117 Magazines, the Sale of72 Magna Charta recovered 25 Mathematical Sailors41 Mermaid Club, The144 Milton, Relics of113 Mitford, Miss, her Farewell to Three-Mile Cross12 Moore's Anacreontic Invitation70 Moore's Epigram on Abbott130 Morris, Captain, his Songs14 Negroes at Home130 O'Connell's Opinion of the Authorship of "Junius"92 Patronage of Authors 100 Patronage of Literature in France75 Payment in Kind135 Physiognomy of the French Revolutionists45 Poets in a Puzzle71 Poetry of the Sea, Campbell on the47 Pope, A Hard Hit at150 Popularity of the Pickwick Papers18 Porson's Memory146 Quid pro Quo, Turner's51 Reconciling the Fathers27 Regality of Genius 77 Repartee, A Smart52 Rival Remembrance—Gilford and Hazlitt88 Romilly and Brougham45 Sale, the Translator of the Koran133 Shenstone, An Odd Present to156 Sheridans, The Two141 Sheridan's Careful Study of his Wit23 Silence no sure Sign of Wisdom44 Smith, James, one of the Authors of the

"Rejected Addresses" 60, 80 Smollett's Hard Fortunes154 Smollett's History of England 24 Smollett's "Hugh Strap"13 Snail Dinner, the106 Southey's Wife 73 Stammering Witticism, Lamb's49 Sterne's Sermons85 Swift's Disappointed Life18 Swift's Three Loves31 Thomson's Indolence148 Thomson's Recitation of his Poetry42 "Times" Newspaper, Writing up the114 "Tom Cringle's Log," Authorship of 68 Tom Hill85 Trimmer, Mrs.117 Tycho Brahe's Nose87 Voltairean Relics at Ferney, Sale of79 Waller, the Courtier-Poet156 Walton, Izaak, Relics of82 Washington Irving and Wilkie at the Alhambra111 "Waverley," the Authorship of51 Way to Win them, Walpole's96 Wycherley's Wooing 146

ПРИМЕЧАНИЕ.

Данное собрание анекдотов, иллюстративных очерков и памятных сведений, относящихся к вечно свежей и интересной теме «Книги и авторы», не претендует на полноту и даже на то, чтобы содержать все избранные материалы подобного рода. Область, из которой можно черпать, настолько широка и плодородна, что любая коллекция, претендующая на подобный охват, намного превысила бы объем многих томов, не говоря уже об этой небольшой книжке. Мы стремились предложить в приемлемой и удобной форме некоторые из наиболее примечательных или интересных литературных фактов и случаев, которые поразили одного человека в ходе его довольно обширного чтения; некоторые отрывки, которыми он восхищался; некоторые анекдоты и шутки, которые позабавили его и, возможно, позабавят других; некоторые воспоминания, над которыми ему было особенно приятно размышлять. Мы не претендуем на оригинальность большей части содержания этого тома. Тем не менее, коллекция представлена с некоторой уверенностью в том, что она может оказаться столь же интересной, точной и пронизанной хорошим вкусом, насколько мы старались ее сделать.

КНИГИ И АВТОРЫ.

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ И ХАРАКТЕРНЫЕ ОЧЕРКИ.

ОБНАРУЖЕНИЕ РУКОПИСНОГО ДНЕВНИКА ДЖОНА ЭВЕЛИНА В УОТТОНЕ. 1

Рукописный дневник, или «Kalendarium», знаменитого Джона Эвелина хранился среди семейных бумаг в Уоттоне, графство Суррей, со времени его смерти в 1706 году, пока их редкий интерес и ценность не были обнаружены следующим необычным образом.

Библиотека в Уоттоне богата любопытными книгами с заметками, сделанными рукой Джона Эвелина, а также бумагами на различные темы и копиями писем философа, который, по-видимому, никогда не пользовался услугами переписчика. Упорядочение этих сокровищ много лет назад было поручено покойному мистеру Апкотту из Лондонского института, который составил полный каталог коллекции.

Однажды днем, когда леди Эвелин и ее спутница сидели в одной из прекрасных старинных комнат Уоттона, изготавливая перьевые боа, ее светлость в приятной манере заметила мистеру Апкотту: «Вы, возможно, считаете это рукоделие из перьев странным способом времяпрепровождения: однако это мое хобби; и смею сказать, у вас, мистер Апкотт, тоже есть свое хобби». Библиотекарь ответил, что его любимым занятием является коллекционирование автографов выдающихся личностей. Леди Эвелин заметила, что, по всей вероятности, рукописи «Сильвы» Эвелина доставили бы мистеру Апкотту некоторое удовольствие. Его ответ нетрудно вообразить. Позвонили в колокольчик, и слуге было приказано принести бумаги из кладовой старого особняка; и из одной из принесенных корзин был извлечен рукописный дневник Джона Эвелина — один из самых совершенных образцов автобиографии во всей английской литературе.

Публикация дневника вместе с подборкой личных писем и частной переписки была поручена мистеру Уильяму Брэю, члену Общества антикваров; и последние листы рукописи с посвящением леди Эвелин фактически находились в руках печатника в час ее смерти. Работа вышла в 1818 году; а том «Различных бумаг» Эвелина был впоследствии опубликован под редакционным наблюдением мистера Апкотта.

Уоттон-хаус, хотя и расположен в углу двух долин, фактически находится на части холма Лейт-Хилл, подъем от которого весьма постепенный. «Дневник» Эвелина содержит набросок особняка пером и чернилами, каким он выглядел в 1653 году.

СЕМЬИ ЛИТЕРАТОРОВ.

Обозреватель «Quarterly Review», обсуждая возражение сэра Эдварда Сагдена против законопроекта об авторском праве мистера сержанта Талфорда, приводит любопытные подробности о потомстве литераторов. «Мы не собираемся, — пишет автор, — размышлять о причинах этого факта; но факт остается фактом: люди, отличающиеся выдающейся интеллектуальной силой любого рода, редко оставляют после себя более чем короткую линию потомства. Люди гениальные почти никогда этого не делали; люди творческого гения, можно сказать, почти никогда. За единственным исключением благородного Суррея, мы не можем в данный момент указать представителя по мужской линии, даже в третьем поколении, какого-либо английского поэта; и мы полагаем, что то же самое происходит и во Франции. Кровь существ такого порядка редко можно проследить далеко, даже по женской линии. За исключением Суррея и Спенсера, нам не известно ни одного великого английского автора сколько-нибудь отдаленной даты, от чьего тела кто-либо из ныне живущих претендует на происхождение. До середины восемнадцатого века не было ни одного настоящего английского поэта; и мы полагаем, что не было ни одного великого автора какого-либо рода, кроме Кларендона и Шефтсбери, чью кровь мы бы унаследовали. Единственный сын Чосера умер бездетным; линия Шекспира пресеклась на единственной дочери его дочери. Никто из других драматургов той эпохи не оставил потомства; ни Рэли, ни Бэкон, ни Коули, ни Батлер. Внучка Мильтона была последней из его крови. Ньютон, Локк, Поуп, Свифт, Арбетнот, Юм, Гиббон, Купер, Грей, Уолпол, Кавендиш (и мы могли бы значительно расширить этот список) никогда не были женаты. Ни Болингброк, ни Аддисон, ни Уорбертон, ни Джонсон, ни Берк не передали свою кровь. Один из аргументов против бессрочности авторского права заключается в том, что это привело бы к созданию еще одного дворянства. Ни ревнивой аристократии, ни завистливому якобинству не стоит так тревожиться. Когда человеческий род произвел свой «яркий, совершенный цветок» в этом роде, он, по-видимому, обычно близок к своему концу».

КЛУБ СИНИХ ЧУЛОК.

К концу прошлого века у миссис Монтегю собиралось литературное собрание, называемое «Клуб синих чулок», вследствие того, что один из самых почитаемых членов, мистер Бенджамин Стиллингфлит, всегда носил синие чулки. Это название вскоре стало общим именем для педантичных или нелепых литературных дам. Ханна Мор написала стихотворный том под названием «Bas Bleu: или Беседа». Он основан на ошибке иностранца, который, услышав о Клубе синих чулок, перевел его буквально как «Bas Bleu». Джонсон назвал эту поэму «великим произведением». Следующие двустишия цитировались и запомнились как лаконичные и острые:—

"In men this blunder still you find, All think their little set mankind." "Small habits well pursued betimes, May reach the dignity of crimes."

ДОКТОР ДЖОНСОН И ХАННА МОР

Когда Ханна Мор приехала в Лондон в 1773 или 1774 году, она была вхожа в дом Гаррика и была благосклонно принята Джонсоном, Рейнольдсом и Берком. Ее сестра так описала ее первую встречу с Джонсоном:—

«Мы нанесли еще один визит мисс Рейнольдс; она послала пригласить доктора Перси («Сборник Перси», теперь вы его знаете), вполне бойкого современника, а не заржавевшего антиквария, как я ожидала: он не успел уйти, как самая любезная и обходительная из женщин, мисс Рейнольдс, приказала подать карету, чтобы отвезти нас прямо в дом доктора Джонсона: да, абиссинский Джонсон! Джонсон-лексикограф! Джонсон, автор «Странника», «Праздного человека» и «Ирины»! Можете ли вы представить себе трепет наших сердец, когда мы приближались к его особняку? Разговор зашел о его новой работе, которая как раз готовилась к печати («Путешествие на Гебриды»), и о его старом друге Ричардсоне. Нас представили миссис Уильямс, слепой поэтессе, которая живет с ним. Она привлекательна в манерах, ее беседа жива и занимательна. Мисс Рейнольдс рассказала доктору обо всех наших восторженных восклицаниях по дороге. Он покачал своей ученой головой на Ханну и сказал, что она «глупенькая». Когда наш визит закончился, он попросил свою шляпу, так как шел дождь, чтобы проводить нас по очень длинному коридору до нашей кареты, и даже Расселас не смог бы вести себя более галантно. Я забыла упомянуть, что, не найдя Джонсона в его маленькой гостиной, когда мы вошли, Ханна села в его большое кресло, надеясь поймать хоть лучик его гения: когда он услышал об этом, он от души рассмеялся и сказал ей, что это кресло, в котором он никогда не сидит. Он сказал, что это напомнило ему о Босуэлле и о нем самом, когда они остановились на ночь, как они полагали, там, где вещие сестры явились Макбету. Эта идея так подействовала на их энтузиазм, что совсем лишила их покоя. Однако на следующее утро к своему огорчению они узнали, что были обмануты и находились совсем в другой части страны».

ПРОЩАНИЕ МИСС МИТФОРД С ТРИ-МАЙЛ-КРОСС.

Когда мисс Митфорд покинула свой деревенский коттедж в Три-Майл-Кросс и переехала в Рединг (Белфорд-Реджис из ее романа), она написала следующую прекрасную картину его простых радостей—

«Прощай же, моя любимая деревня! Длинная, извилистая улица, веселая и яркая в это солнечное, ветреное апрельское утро, полная всякой грязи и слякоти, мужчин, женщин, детей, коров, лошадей, фургонов, телег, свиней, собак, гусей и цыплят — шумный, веселый, суетливый мирок, прощай! Прощай, извилистая дорога в гору, с ее облаками пыли, когда всадники и экипажи поднимаются на пологий холм, с ее дерновыми обочинами и живыми изгородями из первоцветов! Прощай, ветреная община с ее островками коттеджей и садиков; ее дубовыми аллеями, населенными грачами; ее чистыми водами, окаймленными утесником, где бродят ягнята; ее площадкой для крикета, где дети уже задерживаются, предвкушая летние забавы; ее красивой границей из полей и лесов, и далекими фермами; и последним и лучшим из ее украшений, милым и приятным особняком, где жили соседи, друзья друзей; прощайте вы все! Вы легко обойдетесь без меня, но что я буду делать без вас, не могу себе представить. Моя дорогая деревня, прощай!»

«ХЬЮ СТРАП» СМОЛЛЕТА.

В 1809 году на кладбище церкви Святого Мартина в полях было предано земле тело некоего Хью Хьюсона, скончавшегося в возрасте 85 лет. Он был прототипом Хью Страпа в «Родриге Рэндоме» Смоллетта. Более сорока лет он держал парикмахерскую в приходе Святого Мартина; стены были увешаны латинскими цитатами, и он часто указывал своим клиентам и знакомым на различные сцены в «Родриге Рэндоме», относящиеся к нему самому, которые имели своим источником не изобретательную фантазию Смоллетта, а правду и реальность. Встреча в парикмахерской в Ньюкасл-апон-Тайн, последующая ошибка в гостинице, их совместное прибытие в Лондон и помощь, которую они получили от друга Страпа, — все это факты. Парикмахер оставил после себя аннотированный экземпляр «Родриге Рэндома», показывающий, чем мы обязаны гению автора и в какой степени события основаны на реальности.

СТИХОТВОРЕНИЯ КОЛЛИНЗА.

Мистер Джон Рагсдейл из Ричмонда, графство Суррей, который был близким другом Коллинза, утверждает, что некоторые из его од были написаны во время визита в его, мистера Рагсдейла, дом. Однако поэт был настолько низкого мнения о своих произведениях, что, показав их мистеру Рагсдейлу, он выхватывал их у него и бросал в огонь; и таким образом, как полагают, многие из лучших произведений Коллинза были уничтожены. Те из его од, которые были опубликованы за его собственный счет в 1746 году, не пользовались популярностью; и, разочарованный медленностью продаж, поэт сжег оставшиеся экземпляры собственными руками.

ПЕСНИ КАПИТАНА МОРРИСА.

Увы! бедный Моррис, — пишет один из современников, — мы знали его хорошо. Кто из тех, кто хоть раз читал или слышал его песни, может забыть их богатые и изящные образы; плодовитую фантазию, трогательный сентимент и «оживляющую душу» мелодию, которые характеризуют каждую строку этих восхитительных лирических произведений? Хорошо помним мы также его «старый желтый жилет», его обходительные манеры и его джентльменское остроумие, долгое время после того, как этот Нестор песни удалился наслаждаться прелестями сельской жизни, вопреки мольбе его пикантных стихов:

"In town let me live, then, in town let me die; For in truth I can't relish the country, not I. If one must have a villa in summer to dwell; Oh! give me the sweet, shady side of Pall Mall."

Капитан Моррис родился около середины прошлого века и пережил большинство бонвиванов, которых он радовал своим гением и озарял своим блестящим юмором.

И все же многие читатели нынешнего поколения могут спросить: «Кто такой капитан Моррис?» Он родился в хорошей семье в знаменитом 1745 году и, по-видимому, унаследовал вкус к литературному творчеству; ибо его отец сочинил популярную песню «Китти Краудер».

Более полувека капитан Моррис вращался в высших кругах. Он был «солнцем стола» в Карлтон-хаусе, а также в Норфолк-хаусе; и, привязываясь политически, а также застольно к своим сотрапезникам, он сочинил знаменитые баллады «Билли слишком молод, чтобы возить нас» и «Билли Питт и фермер», которые долго оставались в моде как блестящие сатиры на господствующую политику своего времени. Его юмористическое высмеивание тори, однако, было плохо вознаграждено вигами после их прихода к власти; по крайней мере, если мы можем верить прекрасной оде «Старый поэт-виг своему старому желтому жилету». Нам не известно, чтобы это произведение было включено в какое-либо издание «Песен». Оно датировано «G. R., 1 августа 1815 года»; спустя шесть лет после этого мы видели его среди бумаг покойного Александра Стивенса.

«Песни» капитана Морриса были очень популярны. В 1830 году у нас был экземпляр 24-го издания; мы помним, что одна из песенок была «спета принцем Уэльским для одной леди» на мотив «Есть разница между нищим и королевой». Лучшая анакреонтическая песня Морриса — это «Ad Poculum», за которую он получил золотой кубок Гармонического общества:

"Come thou soul-reviving cup! Try thy healing art; Stir the fancy's visions up, And warm my wasted heart. Touch with freshening tints of bliss Memory's fading dream; Give me, while thy lip I kiss, The heaven that's in thy stream."

Капитан Моррис был лауреатом знаменитого Клуба бифштексов (сначала ограниченного двадцатью четырьмя членами, но увеличенного до двадцати пяти, чтобы принять принца Уэльского); этой «веселой системы» он был интеллектуальным центром. В 1831 году он попрощался с клубом в нескольких энергичных строфах, хотя и написанных в «возрасте, далеко выходящем за пределы смертного удела». В 1835 году ему было позволено вновь посетить клуб, когда они преподнесли ему большую серебряную чашу с соответствующей надписью.

Не составило бы труда нанизать жемчужины из лирики капитана. В «Апологии кутилы», одной из его самых искрометных песен, встречается эта блестящая версия сравнения Аддисоном остроумцев с летучими рыбами:—

"My Muse, too, when her wings are dry, No frolic flight will take; But round a bowl she'll dip and fly, Like swallows round a lake. Then, if the nymph will have her share Before she'll bless her swain, Why that I think's a reason fair To fill my glass again."

Много лет назад капитан Моррис удалился на виллу в Брокхеме, недалеко от подножия Бокс-Хилл, в Суррее. Это имущество, говорят, было подарено ему его старым другом, герцогом Норфолкским. Здесь капитан «пил чистые удовольствия сельской жизни» долгое время после того, как многие яркие светила его собственного времени погасли и были почти забыты; даже «сладкая, тенистая сторона Пэлл-Мэлл» почти исчезла, а вместе с ней и княжеский дом, в котором он имел обыкновение блистать. Он умер 11 июля 1835 года на девяносто третьем году жизни от внутреннего воспаления, длившегося всего четыре дня.

Моррис представлял собой редкое сочетание веселья и благоразумия, которое человеческое поведение редко предлагает нам для подражания. Он сохранил свою веселость духа до самого конца; так что с равной правдой и духом он увещевал:

"When life charms my heart, must I kindly be told, I'm too gay and too happy for one that's so old."

Капитан Моррис оставил свою автобиографию семье; но она не была опубликована.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЕДЫ.

Как бы невероятно это ни казалось, иногда очень уверенно утверждают, что английские авторы и актеры, которые дают обеды, пользуются большим снисхождением у некоторых критиков, чем те, кто этого не делает. Но никогда не говорилось, что какой-либо критический журнал в Англии, имеющий хоть малейшие претензии на респектабельность, имел обыкновение взимать дань в этой манере Роба Роя с писателей или статей любого рода. Тем не менее, утверждается из авторитетных источников, что многие французские критические журналы поддерживаются или поддерживались в основном из такого источника. Например, существует ходячий анекдот о том, что когда умер знаменитый певец Нурри, редактор одного из музыкальных обозрений дождался его преемника Дюпре и с обилием комплиментов и извинений намекнул ему, что Нурри неизменно выделял 2000 франков в год на обозрение. Дюпре, несколько опешив, выразил готовность выделить половину этой суммы. «Bien, monsieur, — сказал редактор, пожимая плечами, — mais, parole d'honneur, j'y perds mille francs».

ПОПУЛЯРНОСТЬ «ПОСМЕРТНЫХ ЗАПИСОК ПИКВИКСКОГО КЛУБА».

Мистер Дэви, сопровождавший полковника Чейни вверх по Евфрату, некоторое время находился на службе у Мехмета Али-паши. «Пиквик» случайно попал к Дэви, когда он был в Дамаске, и он прочитал часть его паше, который был так восхищен им, что Дэви однажды был вызван посреди ночи, чтобы закончить чтение главы, на которой он и паша были прерваны. Мистер Дэви в Египте по другому случаю читал некоторые отрывки из этих бесподобных «Записок» слепому англичанину, который был в таком экстазе от услышанного, что воскликнул, что почти благодарен за то, что не видит, что находится в чужой стране; ибо, пока он слушал, он чувствовал себя совершенно так, как будто снова был в Англии. — Леди Чаттертон.

РАЗОЧАРОВАНИЕ СВИФТА.

«Я помню, когда я был маленьким мальчиком, — пишет Свифт в письме к Болингброку, — я почувствовал большую рыбу на конце своей лески, которую вытащил почти на землю, но она сорвалась, и это разочарование мучает меня по сей день; и я полагаю, это было прообразом всех моих будущих разочарований».

«Этот маленький случай, — пишет Персиваль, — возможно, дал первый неверный уклон уму, предрасположенному к таким впечатлениям; и, действуя с такой силой и постоянством, он, возможно, заложил фундамент последующей раздражительности, страстности, мизантропии и окончательного безумия декана».

ЛИ ХАНТ И ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ.

Следующая характерная история об этих двух «интеллектуальных гладиаторах» рассказана в «Новом духе времени».

Ли Хант и Карлейль однажды присутствовали в небольшой компании столь же известных людей. Случилось так, что разговор остался за этими двумя, оба первоклассные собеседники, а остальные сидели, с удовольствием слушая. Ли Хант сказал что-то об островах Блаженных, или Эльдорадо, или Тысячелетнем царстве, и продолжал течь в своей яркой и обнадеживающей манере, когда Карлейль бросил какой-то тяжелый ствол дерева поперек приятного потока Ханта и запрудил его философскими сомнениями и возражениями на каждом интервале радостного прогресса оратора. Но неукротимый Хант никогда не прекращал своих переполняющих ожиданий, а сатурнический Карлейль — своих бесконечных возражений на эти конечные процветания. Слушатели по очереди смеялись и аплодировали; и теперь честно стравили их друг с другом, как философа Надежды и Безнадежности. Состязание продолжалось со всем тем готовым остроумием и философией, той смесью приятности и глубины, тем обширным знанием книг и характеров, с их готовым применением в споре или иллюстрации, и той совершенной легкостью и добродушием, которые отличают каждого из этих людей. Противники были так хорошо подобраны, что было совершенно ясно, что состязание никогда не закончится. Но ночь была далеко за полночь, и компания разошлась. Все они вышли наружу; и, оставив тесную комнату, свечи и споры позади, внезапно оказались в присутствии самой блестящей звездной ночи. Все они посмотрели вверх. «Теперь, — подумал Хант, — Карлейлю конец! — у него не может быть ответа на это!» «Там! — крикнул Хант, — посмотрите туда! посмотрите на эту славную гармонию, которая поет бесконечными голосами вечную песню надежды в душе человека». Карлейль посмотрел вверх. Все они оставались молчаливы, чтобы услышать, что он скажет. Они начали думать, что он наконец замолчал — он был смертным человеком. Но из этой тишины вышли несколько низких слов с широким шотландским акцентом. И кто на земле мог предвидеть, что сказал голос? «Эх! это печальное зрелище!» — Хант сел на каменную ступеньку. Все они рассмеялись — затем выглядели очень задумчивыми. Измерило ли себя конечное с бесконечностью, вместо того чтобы отдаться влиянию? Снова они рассмеялись — затем пожелали друг другу спокойной ночи и отправились домой медленным и серьезным шагом. Возможно, была и причина для печали. Тот блестящий небосвод, вероятно, содержал бесконечные миры, каждый полный борющихся и страдающих существ — существ, которым суждено умереть — ибо жизнь в звездах подразумевает, что эти яркие миры также должны быть полны могил; но вся эта жизнь, подобно нашей, не зная, откуда она пришла и куда идет, и блестящая Вселенная в своем великом Движении, возможно, не имеет более верного знания о себе, ни о своем конечном предназначении, чем имеет одна из страдающих песчинок, составляющих это маленькое пятнышко, которое мы наследуем.

СТИХОТВОРЕНИЯ КУПЕРА.

Джонсон, издатель на кладбище собора Святого Павла, получил авторское право на стихотворения Купера, которые оказались для него большим источником прибыли, следующим образом:— Однажды вечером родственник Купера зашел к Джонсону с частью рукописных стихотворений, которые он предложил для публикации при условии, что Джонсон опубликует их на свой страх и риск и позволит автору иметь несколько экземпляров, чтобы подарить их своим друзьям. Джонсон прочитал стихотворения, одобрил их и, соответственно, опубликовал. Вскоре после того, как они появились, едва ли нашелся рецензент, который не осыпал бы их самой грубой бранью и не приговорил бы их к лавочникам, торгующим маслом; и общественный вкус, будучи таким образом напуганным или введенным в заблуждение, эти очаровательные излияния долгое время стояли в углу лавки издателя как нераспроданная груда.

Наконец, родственник Купера зашел к Джонсону с еще одной пачкой рукописей поэта, которая была предложена и принята на тех же условиях, что и раньше. В этой свежей коллекции была поэма «Задача». Не испугавшись судьбы предыдущей публикации, но будучи полностью уверенными в больших достоинствах стихотворений, они были опубликованы. Тон рецензентов изменился, и Купер был провозглашен первым поэтом века. Успех этой второй публикации привел в движение первую. Джонсон немедленно пожал плоды своего бесстрашного суждения; и стихотворения Купера обогатили издателя, когда поэт находился в бедственном положении. В октябре 1812 года авторское право на стихотворения Купера было выставлено на продажу среди лондонских книготорговцев тридцатью двумя долями. Двадцать долей были проданы по 212 фунтов стерлингов каждая. Работа, состоящая из двух томов в восьмерку, была удовлетворительно доказана на распродаже как приносящая 834 фунта стерлингов чистой прибыли в год. У нее оставалось только два года авторского права; однако это же авторское право принесло сумму в 6764 фунта стерлингов.

ЛЮБОВЬ ХИРНА К ЭЛЮ.

Томас Уортон в своем «Отчете об Оксфорде» рассказывает, что у вывески «Уиттингтон и его кот» трудолюбивый антикварий Томас Хирн «однажды позволил себе перебрать спиртного. Но следует помнить, что эта случайность была в большей степени обязана его любви к древности, чем к элю. Случилось так, что кухня, где сидели он и его спутник, была аккуратно вымощена овечьими копытами, расположенными в различных отсеках. После одной трубки мистер Хирн, в соответствии со своей обычной серьезностью и трезвостью, встал, чтобы уйти; но его друг, который был склонен наслаждаться его компанией дольше, хитро заметил, что пол, на котором они тогда сидели, был не чем иным, как оригинальным римским мозаичным покрытием. Из уважения к классической земле и вспомнив, что стансфилдское римское покрытие, на которое он только что опубликовал диссертацию, было посвящено Вакху, наш антикварий весело согласился; энтузиастический восторг охватил его воображение; он опустился на колени и поцеловал священную землю, на которой через несколько часов и после нескольких кружек, в силу своего рода симпатического притяжения, он был вынужден отдыхать часть вечера. Его друг, вероятно, был в том же состоянии; но двое печатников, случайно зашедшие, проводили мистера Хирна между собой в Эдмунд-холл с большой пышностью и торжественностью».

ОСТРОУМИЕ ШЕРИДАНА.

Остроумие Шеридана было исключительно блестящим и почти всегда успешным; оно, как и вся его речь, было чрезвычайно подготовлено, но оно было искусно введено и удачно применено; и оно было также хорошо смешано с юмором, иногда переходящим в фарс. Насколько мало это было вдохновением момента, знали все, кто знал его привычки; но убедительное доказательство этого было представлено мистеру Муру, когда он взялся писать его биографию; ибо мы находим там преданными гласности с откровенностью, которая, должно быть, заставила бы их автора почти содрогнуться в могиле, секретные записные книжки этого знаменитого остроумца; и таким образом мы можем проследить шутки в зародыше, которыми он так часто заставлял стены Сент-Стивенс содрогаться от веселья, вызванного счастливым появлением внезапного непреднамеренного излияния. — Лорд Брум.

Возьмем пример из этого автора, приводящего выдержки из записной книжки остроумца: — «Он использует свою фантазию в повествовании, а воспоминания приберегает для своего остроумия». Опять же, та же идея расширена до: «Когда он шутит, вы аплодируете точности его памяти, и только когда он излагает факты, вы восхищаетесь полетом его воображения». Но мысль была слишком хороша, чтобы быть потраченной впустую на пустынный воздух записной книжки. Итак, она вышла за счет Келли, который, будучи композитором музыки, стал виноторговцем. «Вы будете, — сказал находчивый остроумец, — импортировать музыку и сочинять вино». И эта услуга, потребованная от старой идеи, не была сочтена достаточной; так, в Палате общин легкий и, по-видимому, спонтанный парентезис был таким образом заполнен ею за счет мистера Дандаса, «который обычно прибегает к своей памяти для шуток, а к своему воображению для фактов».

«ИСТОРИЯ АНГЛИИ» СМОЛЛЕТА.

Этот человек гения среди торгующих авторов, прежде чем начать свою «Историю Англии», написал графу Шелберну, тогда находившемуся в администрации вигов, предлагая, если граф обеспечит его работе покровительство правительства, он приспособит свою политику к министерству; но если нет, то у него есть высокие обещания поддержки от другой партии. Лорд Шелберн, конечно, с презрением отнесся к предложенной поддержке писателя с такими приспособленческими принципами; и работа Смоллетта, соответственно, стала отличаться своим высоким ториизмом. История была опубликована в шестипенсовых еженедельных выпусках, 20 000 экземпляров которых были немедленно проданы. Эта необычайная популярность была создана уловкой издателя. Утверждается, что он разослал пакет образцов публикации каждому приходскому клерку в Англии, бесплатно, с вложенными полкроной в качестве комплимента, чтобы их раздали по церковным скамьям: поскольку это было сделано повсеместно, многие люди читали образцы вместо того, чтобы слушать проповедь, и результатом был всеобщий спрос на работу.

ВЕЛИКАЯ ХАРТИЯ ВОЛЬНОСТЕЙ ОБРЕТЕНА.

Копия Великой хартии вольностей, ныне находящаяся в Британском музее, была обнаружена сэром Робертом Коттоном у его портного, который как раз собирался разрезать драгоценный документ на «мерки» для своих клиентов. Сэр Роберт выкупил ценную диковинку по цене старого пергамента и таким образом восстановил то, что долгое время считалось безвозвратно утерянным.

ФОКС И ГИББОН.

Когда мебель мистера Фокса была продана с аукциона после его кончины в 1806 году, среди его книг был первый том «Истории упадка и разрушения Римской империи» его друга Гиббона: по титульному листу казалось, что он был подарен автором Фоксу, который на чистом листе написал этот анекдот об историке: — «Автор в Бруксе сказал, что для этой страны нет спасения, пока шесть голов главных лиц в администрации не будут положены на стол. Одиннадцать дней спустя этот же джентльмен принял место лорда торговли при тех же самых министрах и с тех пор действует вместе с ними!» Такова была алчность участников торгов за самое пустяковое произведение гения Фокса, что с добавлением этой маленькой записи книга была продана за три гинеи.

ГОРДОСТЬ ДОКТОРА ДЖОНСОНА.

Сэр Джошуа Рейнольдс имел обыкновение рассказывать следующий характерный анекдот о Джонсоне: — Примерно во время их раннего знакомства они встретились однажды вечером у мисс Коттерелл, когда вошли герцогиня Аргайл и другая дама высокого ранга. Джонсон, думая, что мисс Коттерелл слишком поглощены ими и что он и его друг пренебрегаемы как низкая компания, которой они несколько стыдились, рассердился и, решив шокировать их подозреваемую гордость, заставив великих посетителей вообразить, что они действительно низки, Джонсон обратился громким тоном к Рейнольдсу, сказав: «Как вы думаете, сколько мы с вами могли бы заработать за неделю, если бы работали так усердно, как только могли?» как будто они были обычными механиками.

«КОРСАР» ЛОРДА БАЙРОНА.

Граф Дадли в своих «Письмах» (1814) говорит: — «Мне «Корсар» Байрона кажется лучшим из всех его произведений. Скорость исполнения — это вовсе не оправдание для того, чтобы делать что-то плохо, но когда это сделано хорошо, удивление тем больше. Мне говорят, что он написал эту поэму за десять присестов — конечно, это заняло у него не более трех недель. Он самый необыкновенный человек, и все же есть Дж. Эллис, который не чувствует его достоинств. Его кредо в современной поэзии (я должен был сказать современной) — это Уолтер Скотт, весь Уолтер Скотт и ничего, кроме Уолтера Скотта. Я не могу сказать, как я ненавижу этот мелкий, фракционный дух в литературе — он так недостоин человека столь умного и столь образованного, каким, несомненно, является Эллис».

КНИГОТОРГОВЦЫ В МАЛЕНЬКОЙ БРИТАНИИ.

Маленькая Британия, в древности Бретон-стрит, от особняка герцога Бретонского на этом месте, в более современные времена стала «Патерностер-роу» книготорговцев; и газета 1664 года утверждает, что они опубликовали здесь в течение четырех лет 464 памфлета. Некий Чисвелл, проживавший здесь в 1711 году, был столичным книготорговцем, «Лонгманом» своего времени: и здесь жил Роулинсон («Том Фолио» из «Tatler», № 158), который набил четыре комнаты в Грейс-Инн так полно, что его кровать была перенесена в проход. Джон Дэй, знаменитый ранний печатник, жил «над Олдерсгейтом».

ПРИМИРЕНИЕ ОТЦОВ.

Декан Глостера, принимая однажды у себя за обедом веселых богословов, среди прочих бесед они говорили о примирении Отцов по некоторым пунктам; он сказал им, что может показать им лучший способ в мире примирить их по всем пунктам разногласий; поэтому после обеда он отвел их в свой кабинет и показал им всех Отцов, классически упорядоченных, с квартой хереса между каждым из них.

ДОКТОР ПАРР И СЭР ДЖЕЙМС МАКИНТОШ.

Сэр Джеймс однажды попросил доктора Парра присоединиться к нему в поездке в его гиге. Лошадь становилась строптивой — «Тише, Джемми, — сказал доктор, — не раздражай его; всегда успокаивай свою лошадь, Джемми. Ты справишься лучше без меня. Высади меня, Джемми!» Но, оказавшись в безопасности на земле, — «Теперь, Джемми, — сказал доктор, — подстегни его. Никогда не позволяй лошади взять над тобой верх. Подстегни его, покори его, не жалей его. А теперь я оставлю тебя управлять им; я пойду пешком обратно».

ЮМОР СЭРА ДЖЕЙМСА МАКИНТОША.

Сэр Джеймс Макинтош обладал большим чувством юмора; и среди многих других примеров этого он два или три часа держал обеденную компанию у себя дома в реве от смеха, играя на простодушии шотландского кузена, который принял преподобного Сиднея Смита за его галантного синонима, героя Акры.

ПИСАНИЯ ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ.

Количество работ Лопе де Веги было странно преувеличено некоторыми, но другими сведено примерно к одной шестой части обычного утверждения. При таком подсчете окажется, что некоторые из его современников были столь же плодовиты, как и он сам. Винсент Маринер, друг Лопе, оставил после себя 360 стоп бумаги, заполненных его собственными сочинениями, написанными настолько мелко и настолько плохо, что никто, кроме него самого, не мог это прочитать. Лорд Холланд дал факсимиле почерка Лопе, и хотя его нельзя сравнить с почерком драматурга поздних времен, одна из пьес которого в оригинальной рукописи, как говорят, является достаточным грузом для носильщика, очевидно, что одна из страниц Маринера содержала бы столько же, сколько лист его друга, что было бы, насколько возможно, уравновешивать общую сумму. Но по этому поводу можно применить эпиграмму Кворлса, написанную на более серьезную тему:

"In all our prayers the Almighty does regard The judgment of the balance, not the yard; He loves not words, but matter; 'tis his pleasure To buy his wares by weight, not by measure."

Что касается количества писаний Лопе, полное издание их не намного, если вообще, превысило бы таковые Вольтера, который в труде сочинительства, ибо он не отправлял ничего в мир небрежно, должен был значительно превзойти Лопе. И труды этих людей съеживаются до незначительности, если сравнивать их с трудами некоторых схоластов и Отцов.

ПОПУЛЯРНОСТЬ ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ.

Другие писатели, того же возраста, что и Лопе де Вега, получили более широкую известность. «Дон Кихот» при жизни его плохо вознагражденного автора был натурализован в странах, где имя Лопе де Веги не было известно, а Дю Бартас был переведен на язык каждого читающего народа. Но ни один писатель никогда не пользовался такой долей популярности.

«Кардинал Барберини, — говорит лорд Холланд, — следовал за Лопе с почтением по улицам; король останавливался, чтобы посмотреть на такого вундеркинда; люди толпились вокруг него, где бы он ни появлялся; ученые и любознательные стекались в Мадрид со всех концов Испании, чтобы увидеть этого феникса своей страны, этого монстра литературы; и даже итальянцы, в общем, не экстравагантные поклонники поэзии, которая не является их собственной, совершали паломничества из своей страны с единственной целью побеседовать с Лопе. Настолько идея совершенства была связана с его именем, что она стала в обычном разговоре означать что-либо совершенное в своем роде; и «Лопе-алмаз», «Лопе-день» или «Лопе-женщина» стали модными и привычными способами выражения их хороших качеств».

Смерть Лопе вызвала всеобщее волнение при дворе и во всем королевстве. Многие министры, рыцари и прелаты присутствовали, когда он скончался; среди прочих герцог де Сеса, который был самым щедрым из его покровителей, которого он назначил своим душеприказчиком и который взял на себя расходы по его похоронам, способ, которым великие люди в той стране любили демонстрировать свое уважение к людям литературы. Это были публичные похороны, и они не проводились до третьего дня после его смерти, чтобы было время сделать их более пышными и обеспечить более почетное присутствие. Гранды и дворяне, которые были при дворе, были все приглашены в качестве плакальщиков; новенарий или служба девяти дней была проведена для него, в которой участвовали музыканты королевской часовни; после чего были экзекуции в течение трех последовательных дней, на которых три епископа совершали службу в полном облачении; и в каждый день была прочитана надгробная проповедь одним из самых знаменитых проповедников века. Такие почести были возданы памяти Лопе де Веги, одного из самых плодовитых и при жизни самого популярного из всех поэтов, древних или современных.

ЛЮБОВНЫЕ ИСТОРИИ СВИФТА.

Первая из этих дам, которую Свифт романтически окрестил Вариной, была мисс Джейн Уоринг, которой он писал страстные письма и которую, добившись ее привязанности, он бросил после своего рода семилетнего ухаживания. Следующим пламенем декана была хорошо известная мисс Эстер Джонсон, которую он причудливо называл Стеллой. Каким-то образом у него хватило умения добиться ее решительной привязанности к нему, хотя она была значительно моложе, красива лицом, образованна и достойна. Он увивался за ней, питал ее надежды на союз и в конце концов убедил ее покинуть Лондон и поселиться рядом с ним в Ирландии. Его поведение тогда было под стать остальной части его жизни: он никогда не видел ее наедине, никогда не спал под одной крышей с ней, но позволял подозревать ее характер и репутацию вследствие их близости; и он не пытался устранить это браком до позднего периода своей жизни, когда, чтобы спасти ее от распада, он согласился на церемонию при условии, что она никогда не будет разглашена; что она будет жить как прежде; сохранит свое имя и т. д.; и эта свадьба, после того как на вышеизложенное было дано согласие, была совершена в саду! Но Свифт никогда не признавал ее до дня своей смерти. Во время всего этого обращения со своей Стеллой Свифт втерся в доверие к молодой леди из состоятельной и модной семьи в Лондоне, чье имя было Ванхомриг и которую он называл Ванессой. Очень жаль, что бессердечный мучитель должен был быть так пылко и страстно любим, как это было в случае с последней леди. Эгоистичный, черствый, каким был Свифт, он, казалось, жил только тем, чтобы разочаровывать других. Такова была его холодность и жестокость к Ванессе, что можно сказать, что он стал причиной ее смерти.

«НАБЛЮДАТЕЛЬ» КОЛДРИДЖА.

Колдридж среди своих многих спекуляций запустил периодическое издание в прозе и стихах под названием «Наблюдатель» с девизом: «чтобы все могли знать истину, и чтобы истина могла сделать нас свободными». Он наблюдал напрасно! Неизлечимое отсутствие порядка и пунктуальности у Колдриджа, а также его философские теории утомили и вызвали отвращение у его читателей, и работа была прекращена после девятого номера. О нераспродаваемом характере этой публикации он рассказывает забавную иллюстрацию. Случилось однажды утром встать в более ранний час, чем обычно, он заметил свою служанку, кладущую чрезмерное количество бумаги в камин, чтобы разжечь огонь, и он мягко упрекнул ее за расточительность: «Ой! сэр, — ответила Нэнни, — почему, это же только «Наблюдатели»».

ПОДДЕЛКИ ШЕКСПИРА АЙРЛЕНДОМ.

Мистер Сэмюэл Айрленд, первоначально торговец шелком в Спиталфилдсе, был побужден своим вкусом к литературным древностям оставить торговлю ради этих занятий и опубликовал несколько туров. Один из них состоял из экскурсии по реке Эйвон, во время которой он с пылким любопытством исследовал каждую местность, связанную с Шекспиром. Его сопровождал сын, юноша шестнадцати лет, который впитал часть шекспировской мании своего отца. Юноша, осознавая большое значение, которое его родитель придавал каждой реликвии поэта, и рвение, с которым он искал любые его рукописные остатки, задумал, что нетрудно будет порадовать отца некоторыми произведениями собственного сочинения на языке и в манере времени Шекспира. Идея владела его умом определенный период; и в 1793 году, будучи тогда на восемнадцатом году жизни, он представил некоторые рукописи, якобы написанные рукой Шекспира, которые, по его словам, были даны ему джентльменом, владевшим многими другими старыми бумагами. Молодой человек, будучи учеником солиситора в Канцелярском суде, легко сфабриковал в первом случае закладную от Шекспира Майклу Фрейзеру. Экстаз, выраженный его отцом, побудил его к фабрикации других документов, описанных как пришедшие из того же источника. Ободренный успехом, он отважился на более высокие сочинения в прозе и стихах; и наконец объявил об обнаружении оригинальной драмы под названием «Вортигерн», которую он демонстрировал акт за актом, написанную в течение двух месяцев. Обеспечив себя бумагой того периода (будучи форзацами старых книг) и чернилами, приготовленными переплетчиком, никаких подозрений в обмане не возникло. Отец, который был маньяком по таким предметам, придал такой блеск предполагаемому открытию, что внимание литературного мира и всей Англии было привлечено к нему; настолько, что сын, который объявил о других бумагах, нашел невозможным отступить и был подстегнут к производству серии, которую он обещал.

Дом мистера Айрленда на Норфолк-стрит, Стрэнд, был ежедневно переполнен лицами самого высокого ранга, а также самыми знаменитыми литераторами. Рукописи, будучи в основном признанными подлинными, считались бесценными; и одно время ожидалось, что Парламент даст любую требуемую сумму за них. Некоторые самонадеянные любители литературы наконец подняли тревогу, которая была подхвачена некоторыми газетами и публичными журналами; несмотря на что, мистер Шеридан согласился дать 600 фунтов стерлингов за разрешение поставить «Вортигерна» в театре Друри-Лейн. Столь переполненного зала едва ли когда-либо видели, как в ночь представления, и огромное количество людей не могло получить доступ. Предопределенные недовольные начали оппозицию с самого начала: некоторые плохо распределенные персонажи превратили серьезные сцены в насмешку, и между верующими и скептиками возник спор, который поставил под угрозу имущество. Пьеса была, соответственно, снята.

Юный автор оказался настолько осажден просьбами о разъяснениях, что счел необходимым бежать из отцовского дома; а затем, чтобы положить конец невероятному брожению, которое вызвала его изобретательность, он опубликовал брошюру, в которой признался в полной фальсификации. Помимо «Вортигерна», юный Айрленд также создал пьесу «Генри II»; и, хотя в обеих были несообразности, не соответствующие эпохе Шекспира, обе драмы содержат пассажи значительной красоты и оригинальности.

Признания сына, однако, не оградили отца от позора, и реакция общественного мнения отразилась на его состоянии и здоровье. Мистер Айрленд стал жертвой собственного рвения в подобных вопросах; а сын поначалу вовсе не предполагал столь печальных последствий. Таков был энтузиазм некоторых почитателей Шекспира (среди них доктора Парр и Уортон), что они падали на колени перед рукописями и своим идолопоклонством заражали сотни других подобным восторгом. Юный автор был полон изумления и тревоги, которые на той стадии он был не в силах унять. Сэр Ричард Филлипс, знавший участников событий, так описал это дело в «Библиотеке анекдотов».

В каталоге библиотеки доктора Парра в Хаттоне («Bibliotheca Parriana») мы находим следующую попытку объяснения, сделанную доктором:—

«Айрленда (Сэмюэла) “Великая и наглая подделка, именуемая” “Разнообразные бумаги и юридические документы за подписью и печатью Уильяма Шекспира”, фолио, 1796 г.

Мне почти стыдно включать эту никчемную и позорно мошенническую книгу. Говорят, она включает трагедию “Король Лир” и фрагмент “Гамлета”. Айрленд солгал, когда приписал мне слова, которые использовал Джозеф Уортон в то самое утро, когда я зашел к Айрленду и был склонен допустить возможность подлинности его бумаг. В последующей беседе я сообщил ему о перемене своего мнения. Но я счел, что не стоит спорить в печати с разоблаченным самозванцем. — С. П.»

Мистер Айрленд скончался около 1802 года. Его сын, Уильям Генри, пережил его надолго; но подделки навсегда погубили его литературную репутацию, и он умер в стесненных обстоятельствах около 1840 года. Утверждают, что пресловутые шекспировские рукописи видели в продаже на витрине ломбарда на Уордор-стрит в Сохо.

ХУЛ, ПЕРЕВОДЧИК ТАССО. ПРИЗРАК В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ.

Хул родился в наемном экипаже, который вез его мать в театр Друри-Лейн на представление трагедии «Тимант», написанной ее мужем. Хул скончался в 1839 году в весьма преклонном возрасте. В молодости он принадлежал к числу литераторов, украшавших прошлый век; и за несколько лет до смерти он пережил большинство лиц, посещавших светские беседы доктора Джонсона. По завещанию доктора мистеру Хулу было позволено взять из его библиотеки и имущества те книги и предметы обстановки, которые он сочтет нужным выбрать в качестве памяти об этой великой личности. Соответственно, он выбрал стул, на котором обычно сидел доктор Джонсон, и письменный стол, за которым тот написал большую часть статей для «Рэмблера»; обоими этими предметами мистер Хул пользовался постоянно почти до самого дня своей смерти.

Хул был близорук. Он питал пристрастие к театру; и в молодости часто «отхаживал свой час» в любительском театре в Линкольнс-Инн-Филдс. Однажды, исполняя роль призрака в «Гамлете», мистер Хул неосторожно отошел от люка, через который он появился из преисподней и через который должен был спуститься обратно. В этой дилемме он шарил вокруг, надеясь найти отверстие, заставляя зрителей недоумевать, почему он так долго остается на сцене после крика петуха. По губам призрака было видно, что он ведет беседу с кем-то за кулисами. Наконец он вышел из себя и, «увы, бедный призрак!», достаточно громко воскликнул: «Говорю вам, я не могу его найти». Можно представить, какой смех последовал за этим. Призрак, будь он поумнее, просто ушел бы со сцены; но нет — он все больше и больше раздражался, пока встревоженного духа не поставили силой на люк, после чего он с должной торжественностью спустился вниз под оглушительный хохот.

ТЩЕСЛАВИЕ ЛОРДА БАЙРОНА

Во время пребывания лорда Байрона в Венеции из конторы «Визард и Ко» в Линкольнс-Инн был прислан клерк, чтобы получить подпись его светлости на юридическом документе. По прибытии клерк передал послание знатному поэту, который назначил встречу на следующее утро. Обе стороны были пунктуальны до минуты. Его светлость оделся с самой тщательной заботой; и при открытии двери его покоев стало очевидно, что он принял позу, которую считал эффектной. Его правая рука была небрежно перекинута через спинку роскошного дивана, а голова была слегка подперта пальцами левой руки. Он слегка поклонился, когда посетитель приблизился к нему, и, казалось, был обеспокоен тем, что его полулежачая поза может быть нарушена. После подписания документа знатный бард задал несколько вопросов о политике Англии в тоне законченного светского щеголя. Угощение, которое было принесено, дало посланцу возможность для более детального наблюдения. Волосы его светлости были завиты и разделены на пробор на лбу; воротник рубашки был откинут назад, так что не только горло, но и значительная часть груди была открыта взору, хотя и частично скрыта каким-то причудливым украшением, висевшим на шее. Его жилет был из дорогого бархата, а ноги укутаны в великолепный плед. Прискорбно, что столь великий ум, как у Байрона, мог находить удовлетворение в вещах столь тривиальных и неважных, но еще более прискорбно, что он был склонен расстраиваться из-за воспоминаний о личных несовершенствах. Во время вышеупомянутой встречи клерк случайно бросил взгляд на хромую ногу его светлости, когда улыбка, игравшая на лице поэта, внезапно сменилась хмурым выражением. Весь его облик стал беспокойным; его тон напускной любезности стал жестким и властным; и он позвал слугу, чтобы тот открыл дверь, с раздражительностью, редко проявляемой даже самыми вспыльчивыми людьми.

ИЗВИНЕНИЕ ЛОРДА БАЙРОНА.

Никто не умел извиняться за оскорбление с большим изяществом или с большей деликатностью, чем лорд Байрон. В первом издании первой песни «Чайльд-Гарольда» поэт в примечании упомянул два политических трактата — один майора Пэсли, а другой Гоулда Фрэнсиса Леки, эсквайра; и закончил свои замечания, приписав авторам «невежество с одной стороны и предвзятость с другой». Мистер Леки, почувствовавший себя оскорбленным суровостью и, как он полагал, несправедливостью этих замечаний, написал лорду Байрону, жалуясь на обиду. Его светлость не ответил на письмо немедленно; но примерно через три недели он заехал к мистеру Леки и попросил его принять элегантно переплетенный экземпляр нового издания поэмы, в котором оскорбительный пассаж был опущен.

ИЗЯЩНЫЕ ВЫКРУТАСЫ.

Лорд Брум в эссе, опубликованном давным-давно в «Эдинбургском обозрении», преподал хороший урок парламентским острословам. «Острослов, — говорит его светлость, — хотя и развлекает на мгновение, неизбежно часто оскорбляет серьезных и степенных людей, которые не считают, что государственные дела следует обсуждать легкомысленно, и постоянно впадают в ошибку, полагая, что когда человек аргументирует наиболее убедительно, показывая грубую и нелепую абсурдность рассуждений своего противника, он шутит, а не спорит; в то время как аргумент на самом деле тем более точен и строг, чем больше он показывает противоположную картину как грубо нелепую — то есть, чем эффективнее становится остроумие. Но, хотя все это совершенно верно, столь же несомненно, что подобные методы таят в себе опасность при общении с обычными прямолинейными людьми».

«И не только остроумием гений оскорбляет: цветы воображения, полеты ораторского искусства, великие пассажи больше восхищают критиков, чем нравятся достойным баронетам, которые затеняют крыльцо “Будлс” — в основном откликающимся на имена сэра Роберта и сэра Джона — и солидным торговцам, тем самым добропорядочным людям, которые текут по Стрэнду от Биржи к часовне Святого Стефана в пять часов, чтобы увидеть, как дела страны вершатся слугами Государя. Довольно долгое наблюдение за этими составными частями парламентской аудитории порождает некоторое сомнение в том, не воспринимаются ли ими возвышенные пассажи (называемые “изящными выкрутасами”) как лично оскорбительные».

Возьмем, к примеру, «такие изящные пассажи, которыми мистер Каннинг часто баловал себя и немногих своих слушателей; и которые, безусловно, воспринимались как оскорбление целыми скамьями людей, привыкших вершить правосудие на сессиях. Эти достойные мужи, сановники империи, возмущаются такими полетами как вольностями, допущенными по отношению к ним; и всегда говорят, когда другие вынуждают их хвалить: “Ну, ну, но это было не к месту; нам здесь нет дела до царя Приама или до языческого бога, такого как Эол; эти люди хороши в “Гомере” Поупа и “Вергилии” Драйдена; но, как я сказал сэру Роберту, который сидел рядом со мной, какое нам с вами дело до этих материй? Мне нравится хороший простой деловой человек, как молодой мистер Дженкинсон — человек пера и стола, каким был его отец до него — и который никогда не говорит, когда его не просят: позвольте мне сказать вам, мистер Каннинг говорит вдвое больше, чем нужно. Время коротко — в сутках всего двадцать четыре часа, знаете ли”».