«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 59, № 366, апрель 1846»

«Привет, старина!» — крикнул Саксон, отбрасывая кучу смет; «что за черт принес тебя сюда? Официант — бутылку хереса! Ты бы не предпочел что-нибудь горячее в этот утренний час, не так ли?»

«Конечно, нет».

«Ай — ты теперь женатый человек. Как старина Морган? Господи! сколько веселья у нас было в Шрусбери, когда я помог тебе с твоей женой!»

«Насколько я помню, мистер Каттс, вы почти закончили это дело. Но я хочу серьезно поговорить с вами о других вещах. Что стало с этой проклятой Slopperton Valley, инженером которой вы были?»

«Slopperton Valley! Ты что, не слышал об этом? Все дело было свернуто около трех недель назад. Выпей бокал вина».

«Свернуто? Почему, это самое необычное. Я никогда не получал никакого циркуляра!»

«Я так и думал», — сказал Каттс очень хладнокровно. «Это именно то, что я сказал старине Хашертону, председателю, на следующий день после того, как секретарь сбежал. Я сказал ему, что он должен разослать уведомление парням на расстоянии, предупреждая их не платить; но, кажется, список подписчиков пропал, и поэтому дело было оставлено на самотек».

«Сбежал! Вы не имеете в виду мистера Гландерса из респектабельной фирмы Glanders and Co?»

«Конечно, его. Удивляюсь, что ты не слышал об этом. Вот что значит жить в проклятой стране, где нет ни бриджей, ни газет — угощайся — и никакого прямого железнодорожного сообщения. Гландерс сбежал как само собой разумеющееся, и я могу сказать тебе, что считал себя очень удачливым, получив столько депозитов, сколько покрыло мои предварительные расходы».

«Каттс — вы серьезны?»

«Совершенно. Но какой смысл поднимать шум из-за этого? Ты выглядишь таким мрачным, как будто в хересе вержус. Ты должен благодарить свои звезды, что все это было остановлено так скоро».

«Почему — разве вы не рекомендовали мне подать заявку на акции?»

«Конечно, рекомендовал, и я удивляюсь, что ты не чувствуешь благодарности за совет. Все думали, что они выйдут с высокой премией. Я бы не взял за них шесть фунтов в сентябре; но этот проклятый картофельный бизнес вызвал панику, и никто не выложит шиллинг за какой-либо новый запас. Нам повезло, что мы получили своего рода намек вовремя убрать свои рога».

«И скажите, пожалуйста, раз дело свернуто, как вы говорите, сколько наших депозитных денег будет возвращено?»

«Ты не хочешь сказать», — сказал Каттс с необычайно тщательной артикуляцией, — «Ты не хочешь сказать, что ты был таким невообразимым ослом, чтобы оплатить свое письмо о распределении? Ну — я никогда не слышал о таком куске преднамеренного ослепления! Почему, человек, кузнец с половиной глаза должен был видеть, что игра была полностью окончена за неделю до того, как наступили сроки оплаты. Я не думаю, что есть хоть один человек за пределами Шотландии, который сделал бы из себя такого дурака; действительно, насколько я знаю, никто не заплатил, кроме дюжины старух, которые ничего не знали об этом деле, и десяти землевладельцев, которые ожидали компенсации и заслуживали того, чтобы их обманули соответствующим образом. Тебе не нужно смотреть так, как будто ты размышляешь о бритвах. Дело Biggleswade окупит это более чем в тридцать раз».

«Я скажу вам что, Каттс», — сказал я в пароксизме, — «это самая гнусная сделка, и я буду повешен, если не применю закон ко всем, кто с ней связан. Я сделаю пример из этого парня Хашертона и всего комитета».

«Как хочешь», — ответил невозмутимый Каттс. «Ты юрист и лучший судья в таких вещах. Я могу, однако, также сообщить тебе, что Хашертон попал в Газету на прошлой неделе и что ты не найдешь другого члена комитета в этот момент в пределах четырех морей Великобритании».

«И скажите, могу ли я спросить, как вы оказались связаны с таким дискредитирующим проектом? Вы знаете, что этого достаточно, чтобы навсегда разрушить вашу собственную репутацию?»

«Я ничего такого не знаю», — сказал Саксон, закуривая новую сигару. «Я смотрю на вопрос занятости и не имею ничего общего с характером моих клиентов, кроме выяснения их средств для ликвидации моего счета. Комитету требовалась помощь первоклассного инженера, и я льщу себя надеждой, что они вряд ли могли сделать более безупречный выбор. Но какой смысл выглядеть угрюмым из-за этого? Ты не можешь себе помочь; и, в конце концов, какова сумма твоей потери? Кучка фунтовых банкнот, которые лежали бы гниющими в банке, если бы ты не пустил их в обращение! Ободрись, Фред, ты сделал по крайней мере одного человека очень счастливым. Гландерс кутит в Нью-Йорке. Я не удивлюсь, если половина твоих депозитных денег уже инвестирована в мятные джулепы».

«Вам очень легко говорить, мистер Каттс», — сказал я с значительной язвительностью. — «Ваш счет, во всяком случае, по-видимому, был оплачен. Несомненно, вы внимательно следили за этим. Я не могу не применить свою собственную интерпретацию к поведению джентльмена, который получает прямую прибыль от несчастий своих друзей».

«Ты глубоко трогаешь меня», — сказал Каттс, прилежно прикладываясь к графину; «но ты не пьешь. Ты знаешь, ты мне очень напоминаешь Макриди? Ты когда-нибудь слышал его в Лире,

«Как острее змеиного зуба это — Иметь неблагодарное дитя?»

«Ты удивительно несправедлив, Фред, как ты признаешь в свои более спокойные моменты. Я уязвлен твоей неблагодарностью — я уязвлен», — и сочувствующий инженер зарыл лицо в складки банданового платка.

Я знал по старому опыту, что нет смысла впадать в ярость из-за Каттса. В конце концов, у меня не было веских оснований для жалоб на него; ибо выплата депозитных денег была моим собственным обдуманным актом, и не его вина, что акции не были выпущены с премией. Поэтому я ухитрился проглотить, как мог, свое негодование, хотя это было нелегким делом. Семьсот пятьдесят фунтов — серьезная сумма, и она пошла бы далеко на обставление достойного жилища.

Я верю, что Каттс, хотя он никогда не позволял себе проявлять симптом обычного сожаления, был внутренне раздражен той проклятой передрягой, в которую я попал, следуя его совету. Во всяком случае, он вскоре перестал вести себя подобно утешителям Иова и, наконец, взялся присматривать за моим интересом в случае, если какой-либо фрагмент депозитов можно было спасти из рук филистимлян. С тех пор я получил от него письмо с информацией, что он вернул сто фунтов — дружеское усилие, которое будет должным образом признано, как только я получу перевод, который, однако, еще не пришел в руки.

К тому времени, как мы закончили херес, я был восстановлен, если не в хорошем настроении, то по крайней мере в состоянии пассивной покорности. Саксон отдал строгие приказы, чтобы ему отказывали всем, и сделал несколько бессвязных предложений о том, чтобы «сделать из этого утро», от которых, однако, я категорически отказался.

«Это очень тяжелая вещь», — сказал Каттс, — «но я вижу, что это неизменное правило, что супружество и доброе товарищество никогда не могут идти вместе. Ты не наполовину тот кирпич, которым был раньше, Фред; но я полагаю, с этим ничего не поделаешь. В тебе есть степень медлительности, которую я считаю особенно огорчительной, и если ты не будешь осторожен, это станет подтвержденной привычкой».

«Семьсот пятьдесят фунтов — что! все мои хорошенькие цыплята и их»——

«Не ругайся! Это крайне аморальная практика. Во всяком случае, ты пообедаешь со мной сегодня в шесть. Ты получишь столько кларета, сколько сможешь добросовестно пожелать, а в качестве компании у меня здесь есть самый странный парень, которого ты когда-либо видел. Ты раньше натягивал длинный лук с значительным эффектом, но этот парень бьет тебя в пух и прах».

«Кто он?»

«Откуда мне знать? Он называет себя Леопольд Янг Мандевиль — сюрвейер по профессии и работал за границей на какой-то странной линии последние два года. Он очень хорошо владеет циркулем, и поэтому я взял его сюда в качестве помощника. Ты можешь счесть его довольно скучным поначалу, но подожди, пока он не закончит пинту, и я буду застрелен, если он тебя не удивит. Теперь, если ты больше ничего не хочешь, мы можем выйти и покататься в качестве аперитива».

В шесть часов я удостоился высокой чести знакомства с мистером Янгом Мандевилем. Поскольку я действительно считаю этого джентльмена одним из самых замечательных персонажей эпохи, в которую мы живем, мне, возможно, будет прощено, если я приму привилегию знакомства и представлю его также читателю. Годы мистера Мандевиля вряд ли превышали тридцать. Его рост был значительно выше среднего человеческого и был бы больше, если бы не геометрическая кривизна его нижних конечностей, которая придавала ему весь вид ходячей скобки. Его волосы были черными и полосатыми; цвет лица атрабилиозным; голос слегка хриплым, как у трагика, борющегося с простудой. Глаз был очень хорошим — то есть правый глаз — ибо другой оптический орган был явно внутренне поврежден и сиял опалесцирующим блеском. В человеке было своего рода врожденное достоинство, которое произвело на меня благоприятное впечатление, несмотря на сдержанную манеру, в которой он обменялся предварительными любезностями.

Каттс выполнял почести стола со своей обычной живостью. Обед был капитальным, а вино не только обильным, но и безупречным. Поначалу, однако, разговор тек вяло. Мой дух еще не оправился от ужасающих новостей утра; и я не мог не размышлять с определенным беспокойством о приеме, который, я был уверен, встречу со стороны определенных братьев в Outer House, которым в момент опрометчивой уверенности я доверил рассказ о своей дилемме. Я ненавижу, когда меня жарят в собственном соку, и все же я знал, что у меня будет достаточно этого. Мандевиль ел ровно, как человек, страдающий под убеждением, что он тем самым совершает доброе и достойное действие, и презирая смешивать посторонние материи с главной целью своих усилий. Саксон ждал своего времени и неуклонно циркулировал шампанское.

Мы все стали более разговорчивыми после того, как скатерть была убрана. Хороший обед удивительно примиряет с несчастными шансами нашей судьбы; и, прежде чем первая бутылка была опустошена, я молча простил каждого из членов Временного комитета Slopperton Railway Company, за исключением злодейского Гландерса, который, насколько я знал, мог в этот момент трансатлантически угощаться за мой особый счет. Его вина была, конечно, неискупимой. Мандевиль, поев как людоед, начал пить как верблюд. И темный, и опалесцирующий глаз сверкали необычным огнем, и со вздохом философского пыла он расстегнул края своего жилета.

«Помогайте себе, мои мальчики», — сказал веселый Каттс; «у нас полно времени между этим и жареными костями. Клянусь Юпитером, я ужасно хочу пить! Скажи, Мандевиль, ты когда-нибудь был в Шотландии? Я слышал великие вещи о кларете там».

«Я никогда не имел этой чести», — ответил мистер Янг Мандевиль, — «о чем я особенно сожалею, ибо я питаю высокое — могу ли я сказать, самое высокое? — уважение к этой интеллигентной стране и, действительно, претендую на отдаленную связь с ней. Я восхищаюсь важностью, которую шотландцы неизменно придают чистой крови и древнему происхождению. Это доказательство, мистер Каттс, что у них принципы рыцарства не вымерли и что почести, которые должны быть оказаны только рождению, не раздаются без разбора на простое приобретение богатства».

«Что означает, я полагаю, что куча мусорных предков лучше, чем состояние в фондах. Ну — каждый человек согласно своей собственной идее. Я особенно рад сказать, что не понимаю никакой чепухи такого рода. Однако есть Фред, который поддержит тебя. Он говорит — но я буду повешен, если поверю в это, — что он происходит от какого-то старого короля или другого, который жил до изобретения бриджей».

«Каттс — не будь дураком!»

«О, клянусь Юпитером, это совершенно верно!» — сказал непочтительный Саксон; «ты рассказывал мне об этом каждую ночь, когда был наполовину пьян в Шрусбери. Было капитальным весельем слушать тебя, о смешивании девятого стакана».

— Прошу прощения, сэр, — произнес мистер Мандевиль с видом живейшего интереса, — вы действительно считаете себя родственником королевского дома Шотландии? У меня есть личная причина интересоваться этим вопросом.

— Ну, если вам так уж хочется знать, — ответил я, чувствуя, что выгляжу, должно быть, крайне глупо, ибо Каттс явно выводил меня на чистую воду, да и в его спутнике я был уверен более чем наполовину, — я действительно претендую — хотя говорить об этом нелепо — на прямое происхождение от дочери Вильгельма Льва.

— Вы привели меня в восторг! — воскликнул мистер Мандевиль. — Это родство весьма почтенно; в моих жилах тоже течет эта кровь, хотя, пожалуй, и более древних времен, чем ваша, ибо один из моих предков, Ульрик де Мандевиль, женился на дочери Фергуса Первого. Я искренне рад обрести родственника спустя столько столетий.

Я ответил вежливым поклоном на приветствие новоявленного кузена и мысленно пожелал ему оказаться на дне Эвксинского Понта.

— Простите меня, мистер Каттс, если я задам моему сородичу пару вопросов о семейных делах? Старшие кадеты королевской крови редко имеют возможность встретиться.

— Валяйте, — сказал саксонец, — но покончите с этим как можно скорее.

— Учитывая, что нас осталось мало, — продолжал мистер Мандевиль, обращаясь ко мне, — как числом, так и по положению, представляется весьма разумным поддерживать общение друг с другом ради сохранения наших общих прав. Они, как нам хорошо известно, возникли еще до учреждения парламентов, а потому никоим образом не ограничены и не оспорены никакими народными актами более поздней эпохи. Поскольку вы юрист, я хотел бы узнать ваше мнение по одному важному вопросу. Не доводилось ли вам встречать нашего кузена, графа Фергюсона из Римской империи?

— Никогда в жизни о нем не слышал, — ответил я.

— Не родственник ли того парня, которого не пустили в ночлежку? — спросил Каттс.

— Не думаю, мистер Каттс, — мягко ответил Мандевиль. — Я имел удовольствие познакомиться с графом в Вене. Он, насколько я понимаю, единственный ныне здравствующий наследник мужского пола шотландской короны, будучи потомком принца Фергуса и дочери королевы Боудикки. Мы же с вами, хотя и являемся младшими кадетами и несколько ближе в очереди престолонаследия, представляем лишь женские линии, а потому имеем мало интереса, кроме отдаленной возможности. Но, насколько мне известно, древний порядок престолонаследия шотландской короны ограничен исключительно наследниками мужского пола; поэтому я хочу знать, не имеет ли граф, ввиду пресечения рода Стюартов, права претендовать на престол в силу своего несомненного происхождения?

Я был ошеломлен дерзостью этого человека. Либо он был самым бесстыдным негодяем, которого мне доводилось встречать, либо законченным мономаньяком! Я пристально посмотрел ему в лицо. Его прекрасный черный глаз был устремлен на меня с выражением глубокого интереса, и что-то необычайно похожее на слезу дрожало на ресницах. Очевидная мономания!

— Вопрос кажется весьма сомнительным, — сказал я. — Прежде чем отвечать на него, я хотел бы увидеть бумаги графа и взглянуть на наши старинные записи.

— Это значит, что вы хотите получить гонорар, — сказал Каттс. — Знаете что, ребята, я больше не намерен терпеть этот вздор. К черту ваших Фергюсонов и Боудикк! Послушать вас, так вы не пара самых обыкновенных людей, когда-либо ступавших по земле, а принцы королевской крови под прикрытием. Наливайте себе, говорю, и расскажите что-нибудь другое.

— Боюсь, мистер Каттс, — произнес Мандевиль глубоким, сдавленным голосом, — что у вас слишком мало опыта в превратностях мира, чтобы оценить наше положение. Вы говорили о принце. Знайте же, сэр, что перед вами человек, который познал это достоинство, но которому не суждено познать его вновь! О Амалия, Амалия! — дорогая жена сердца моего, — где ты теперь! Простите, сородич, — дайте руку, — я не часто поддаюсь этой слабости, но сердце мое переполнено, и я вынужден дать волю чувствам. Сказав это, несчастный Мандевиль склонил голову и зарыдал; по крайней мере, я пришел к такому выводу, судя по череде сильных икотных спазмов.

Я не знал, что и думать. Из всех галлюцинаций, что мне доводилось видеть, эта была самой странной и необъяснимой. Каттс с большим хладнокровием приготовил крепкий стакан бренди с водой, поставил его под локоть экс-потентата и призвал его выложить все как на духу.

— Какой смысл хныкать о прошлом? — сказал он. — Это чертова трата времени. Давай, Мандевиль, опрокинь свой напиток, как троянец, и выкладывай все, если у тебя есть хоть сколько-нибудь разумная история. Мы отдадим должное твоим тонким чувствам и прочей ерунде — только давай быстрее.

После этого намека Сюрвейер заговорил, время от времени прикладываясь к дымящемуся напитку рядом с ним. Я изложу его историю его же словами, без каких-либо комментариев.

— Я чувствую, джентльмены, что обязан вам, и особенно моему новообретенному сородичу, некоторыми объяснениями обстоятельств, одно лишь воспоминание о которых может так жестоко волновать меня. Вы, казалось, были удивлены, когда я рассказал вам о ранге, который когда-то занимал, и, несомненно, вы считаете, что это странный контраст с положением, в котором вы видите меня сейчас. Увы, джентльмены! История Европы за последние полвека может предоставить вам множество параллельных случаев. Луи-Филипп уже зарабатывал себе на хлеб математическими упражнениями, подобно мне; юный Густавсон и Генрих Бурбон — изгнанники! Скипетр выпал из рук рыцарского дома Мюрата! Мелкие княжества меняются или поглощаются, оставаясь незамеченными среди войн и столкновений великого мира вокруг них! Престолы затмеваются, подобно звездам, и исчезают с политического горизонта!

— Не поймите меня превратно, джентльмены — я не претендую на подобные наследственные почести. Я последний представитель древнего и славного рода, прокладывавшего себе путь к отличиям мечами на полях сражений. Роджер де Мандевиль, знаменосец герцогского штандарта в кровавой битве при Гастингсе, был первым из моего имени, ступившим на английскую землю. С тех пор нет ни одной эпохи в истории нашей страны, которая не свидетельствовала бы о каком-либо подвиге доблестных Мандевилей. Крестовые походы, Креси, Пуатье и — простите, сородич — Флодден были аренами нашей славы.

— Я не смею говорить о обширных землях и замках, которыми мы когда-то владели. Они давно ушли от нас. Бирмингемский ремесленник, чей предок-простолюдин счел бы за честь бежать рядом со стременем моих предков, ныне обитает в зале Мандевилей. Копье сломано, знамя истлело. Ничего не осталось, кроме лежащего в алтаре безкрышной церкви мраморного изваяния со сложенными руками того самого крепкого сэра Годфри де Мандевиля, который штурмовал брешь Аскалона!

— Я был наследником лишь имени. О моих ранних трудностях мне не стоит рассказывать. Гордое и несгибаемое сердце все еще билось в этой груди; и хотя некоторые из древней знати Англии, знавшие и сокрушавшиеся о моем положении, не скупились на предложения, я ни в одном случае не мог заставить себя принять благотворительную помощь. Даже цвета, которые добровольно предлагал мне великий полководец эпохи, были отвергнуты, хотя и не без благодарности. Если бы была война, Британия нашла бы меня в первых рядах добровольцев, но я не мог носить ливрею солдата, пока клинок казался неразрывно припаянным к ножнам. Я отвергал пустую легкомысленность офицерской столовой и презирал любой другой бивуак, кроме того, что на поле боя.

— Короче говоря, джентльмены, я предпочел область науки, которая все еще была открыта для меня, и стал инженером. Мистер Каттс, чьи великие познания и блестящий гений вознесли его на такую высоту в профессии, — здесь Каттс отвесил благодарный поклон, — может засвидетельствовать ту скромную долю таланта, которую я предоставил в распоряжение нации; и если вы, мой сородич, связаны с какими-либо начинающимися предприятиями на севере, я был бы горд возможностью показать вам, что гений Мандевиля может быть применен как к искусствам мира, так и к бурным упражнениям войны. Но даже мистер Каттс не знает, как странно прерывались мои труды. Каким эпизодом была моя жизнь! Год возвышения до высокого и княжеского ранга — год любви и битв — а затем возвращение к этому холодному и тяжелому занятию! Если бы этот промежуток длился дольше, джентльмены, поверьте мне, я бы уже давно понес победоносные знамена Валахии к воротам Константинополя, сорвал бы жалкого и одурманенного султана с его трона и вновь утвердил бы в более чем прежнем величии независимую Империю Востока!

— Ура! Ура! Ура! Хорошо сказано, Мандевиль! — закричал Каттс. — Мне нравится видеть парня, который никогда не останавливается перед мелочами.

— Никакая реальность, сэры, не могла бы меня остановить: но боюсь, мое предисловие слишком длинное. Около двух лет назад проектировщики великой железной дороги между Парижем и Константинополем попросили меня руководить изысканиями той части, которая простирается к востоку от Вены. Я принял это назначение с удовольствием, ибо жаждал увидеть чужие страны, и поле деятельности за границей казалось мне гораздо более благородным, чем дома. У меня были личные рекомендательные письма к Императору, который принял меня с особым вниманием; ибо некоторые боковые ветви моей семьи сослужили Австрии добрую службу в войнах Валленштейна, а героическая атака Паппенгеймеров под предводительством Герберта Мандевиля при Лютцене была все еще свежа в памяти и вызывала благодарность. Именно в Вене я познакомился с нашим общим сородичем, графом Фергюсоном, чьи притязания на наследственное достоинство, я надеюсь, вы обдумаете на досуге.

— Понимает ли кто-нибудь из вас, джентльмены, немецкий? — Нет! — Я сожалею об этом обстоятельстве, потому что вам будет трудно следовать за мной, когда я начну говорить о местностях. Но я постараюсь быть как можно более ясным. Однажды вечером я присутствовал при его величестве — который часто удостаивал меня этими приглашениями, ибо проявлял огромный интерес ко всем вопросам науки — в большом театре. Там собрались все богатство, красота и таланты Австрии. Уверяю вас, джентльмены, я никогда не видел более блестящего зрелища. Смешение белых и синих мундиров австрийских офицеров с национальными костюмами знати Венгрии, Валахии, Молдавии, Трансильвании и Тироля придавало сцене вид продуманного и роскошного карнавала. Блеск бриллиантов вдоль всего яруса лож был буквально болезненным для глаз. Некоторые из семьи Эстерхази казались буквально закованными в ювелирную броню, и я был буквально вынужден попросить герцогиню Луккезини, сидевшую рядом со мной, опустить свою прекрасную руку, так как сияние бриллиантов на ее браслете — я, конечно, сказал, блеск самой руки — было настолько велико, что загораживало мне вид на сцену. Она с улыбкой подчинилась. Последняя затянувшаяся нота увертюры отзвучала, занавес поднялся, и примадонна Шенкельманн как раз выводила ту изысканную арию, с которой начинается опера «Gasthaus», когда дверь ложи, непосредственно примыкающей к императорской, открылась, и вошла группа в ярких валашских костюмах. Первая, кто заняла свое место в своего рода украшенном кресле впереди и кого фамильярно приветствовало Его Величество, была молодая леди, как мне показалось даже тогда, необычайной красоты. Ее темные, как вороново крыло, волосы были убраны со лба, белого как алебастр, венцом из великолепных изумрудов, чей бледный мягкий свет добавлял задумчивой меланхолии ее чертам. У меня нет сил описывать ее дальше, хотя этот образ стоит передо мной сейчас так же ясно, как когда я впервые приковал эти тоскующие глаза к ее прелестям! — О Амалия!

— Ее непосредственным спутником был высокий статный дворянин, под плащом которого блестела плотно прилегающая туника из кольчуги. Его взгляд был надменным и неприятным; он бросил свирепый взгляд на ложу, в которой находились Эстерхази; холодно поклонился в ответ на приветствие Императора и сел рядом со своей прекрасной спутницей. Мне показалось — но, возможно, это была фантазия, — что она невольно отпрянула от его прикосновения. Остальную часть ложи занимали валашские дамы и вельможи.

— Мое любопытство было настолько раззадорено, что я едва мог дождаться, пока Шенкельманн закончит, прежде чем засыпать вопросами мою соседку, герцогиню.

— «Неужели? — сказала она. — Вы так долго в Вене, шевалье, и до сих пор не видели главной достопримечательности дня — валашской лани, как называет ее этот глупый граф Кронталер? Клянусь, я начинаю верить, что вы, люди науки, рождаетесь абсолютно слепыми!»

— «Не так, прекрасная Луккезини! Но помните, что с момента моего прибытия я постоянно смотрел на звезду».

— «Льстец! Но, серьезно, я думала, все знают маркграфиню фон Кальбс-Кухен. Она самая богатая наследница в Европе — обладает великолепным независимым княжеством, благородными дворцами и такими бриллиантами! Тот человек рядом с ней — ее родственник, герцог фон Кальбс-Братен, представитель младшей ветви дома. Он находится в смертельной вражде с Эстерхази, и Император очень опасается, что это может нарушить спокойствие Венгрии. Я уверена, я рада, что мое собственное маленькое герцогство находится далеко. Хотела бы я, чтобы он не кланялся мне — я уверена, он ужасный человек. Только подумайте, мой дорогой шевалье! Он уже был женат дважды, и никто не знает, что с ними стало. Бедная Клара фон Гандерсфельдт была последней — милая девушка, но это ее не спасло. Говорят, он хочет жениться на своей кузине — надеюсь, она не выйдет за него».

— «Неужели он осмеливается! — сказал я, — этот черноволосый негодяй, претендовать на такого ангела?»

— «Клянусь, вы заставляете меня ревновать, — сказала Луккезини, — но говорите тише, иначе он услышит вас. Уверяю вас, герцог Альбрехт — очень опасный враг».

— «О, если бы я мог бросить ему вызов! — воскликнул я, — посреди его собранных уланов! Говорю вам, герцогиня, что уже не раз Мандевиль...»

— «Potz tausend donner-wetter! — добродушно обернувшись, сказал Император. — Что это говорит шевалье Мандевиль? Ну, шевалье, вы выглядите таким же свирепым, как разбуженный лев. Мы должны остерегаться вас, старых английских сорвиголов. Кстати, — добавил он очень любезно, — наш канцлер пришлет вам завтра орден Золотого Горна первой степени. Не стоит благодарности. Вы его заслужили. Я только жалею, что орден нельзя было вручить на таком поле, как поле при Лютцене. А теперь подойдите, и позвольте мне представить вас маркграфине фон Кальбс-Кухен, чьи владения вам однажды придется пересечь. Маркграфиня — это шевалье Мандевиль, о котором я вам уже говорил».

Она повернула голову — наши глаза встретились — глубокий румянец залил ее лицо, но мгновенно сменился мертвенной бледностью.

— «Eh, wass henker! — воскликнул Император. — Что это значит? Маркграфиня сейчас упадет в обморок!»

— «О нет, нет, Ваше Величество, это ничего — сходство — сон — головокружение, я хотела сказать, нашло на меня! Теперь прошло. Вы будете желанным гостем, шевалье, — продолжала она с милой улыбкой, — когда посетите наши бедные владения. В самом деле, у меня есть наследственное право на вас, которое, я уверена, вы не проигнорируете».

— «Hagel und blitzen! — воскликнуло Его Величество. — Что это? Я был уверен, что шевалье никогда раньше не был в Германии».

— «Может быть, государь, — повторила маркграфиня, снова покраснев. — Но моя прабабушка, тем не менее, была Мандевиль, дочь того фельдмаршала Герберта, который так хорошо сражался при Лютцене. Его портрет, написанный, когда он был молодым кирасиром, до сих пор висит в моем дворце, и, действительно, именно крайнее сходство шевалье с этим портретом застало меня на мгновение врасплох. Позвольте же приветствовать вас, кузен; отныне мы не чужие!»

Я отвесил глубокий поклон, принимая протянутую руку маркграфини. Я держал ее мгновение в своей — да! — клянусь Купидоном, было легкое пожатие. Я поднял глаза и увидел темное лицо герцога фон Кальбс-Братена, хмуро смотревшего на меня из-за спины своей кузины. Я ответил на этот взгляд с интересом. С того момента мы стали смертельными врагами.

— «Unser Ritter ist im klee gefallen — наш шевалье попал в клевер, — сказал Император с улыбкой. — Ему очень везет — он везде находит кузенов».

— «И в этом случае, — ответил я, — я мог бы рискнуть позавидовать даже Вашему Величеству».

— «Хорошо сказано, шевалье! А теперь давайте перейдем ко второму акту оперы».

— «Вы в критическом положении, шевалье де Мандевиль, — сказала Луккезини, к которой я теперь вернулся. — Вы приобрели могущественного друга, но также и опасного врага. Остерегайтесь этого герцога Альбрехта — он внимательно следит за вами».

— «Не в характере Мандевиля бояться чего-либо, кроме безопасности тех, кого он любит. Вы, милая герцогиня, надеюсь, ничем не рискуете?»

— «Ah, perfide! Не думайте больше обманывать меня. Я знаю, что ваше сердце уже стало предателем. Что ж — мы не станем от этого меньше друзьями. Поздравляю вас с новыми почестями, только берегитесь, чтобы слишком большая удача не вскружила эту великолепную голову».

В тот вечер я ужинал у Луккезини. По возвращении домой мне показалось, что я заметил темную фигуру, следующую за мной по пятам; но это могла быть фантазия, во всяком случае, я добрался до своего отеля без каких-либо происшествий. На следующее утро я нашел на столе маленькую шкатулку с великолепным изумрудным кольцом и запиской, на которой было написано: «Амалия своему кузену — Молчание и Верность». Я надел кольцо на палец, но прижал записку к губам.

На следующей неделе во дворце был большой маскарад. Я все утро проводил изыскания и был занят так поздно, что у меня едва оставалось полчаса на необходимые приготовления по возвращении.

— «Там наверху ждет вас молодая леди, господин барон, — сказал официант с широкой ухмылкой. — Она говорит, что у нее есть сообщение, и она не передаст его никому другому».

— «Болван! — сказал я. — Что заставило тебя проводить ее туда? Она наверняка будет трогать теодолиты!»

Я бросился наверх и нашел в своей комнате одно из самых прелестных созданий, что я когда-либо видел, настоящую фею лет шестнадцати в цыганском чепчике, которая подняла глаза и улыбнулась, когда я вошел.

— «Вы шевалье Мандевиль?» — спросила она.

— «Да, моя дорогая, а кто ты, позволь узнать?»

— «Я Фритхен, сэр», — сказала она с реверансом.

— «Неужели! Прошу, садись, Фритхен».

— «Спасибо, сэр».

— «А теперь скажи, Фритхен, что тебе от меня нужно?»

— «Моя госпожа просила передать вам, сэр — но это большой секрет, — что она будет сегодня на маскараде в синем домино, и она просит вас приколоть эту белую розу к шляпе, и она хочет переговорить с вами».

— «И кто же твоя госпожа, моя прелестная?»

— «Молчание и Верность!»

— «Ха! Неужели? Маркграфиня!»

— «Тише! Не говорите так громко — вы не знаете, кто может подслушивать. Черный Станислаус следил за мной весь день, и я едва смогла выбраться».

— «Черному Станислаусу лучше остерегаться меня!»

— «О, но вы его не знаете! Он главный лесничий герцога Альбрехта, а герцог в такой ярости с тех пор, как обнаружил, что моя госпожа вышивает ваше имя на платке».

— «Неужели она? — мое имя? — О Амалия!»

— «Да — и она говорит, что вы так похожи на тот большой портрет в замке Швиггенштайн, в который она давно влюбилась — и она уверена, что вы полюбили бы ее, если бы только узнали — и она жалеет ради вас, что она простая леди, а не принцесса — и она так ненавидит этого герцога Альбрехта! Но я не должна была говорить вам ни слова об этом, так что, пожалуйста, не повторяйте».

— «Молчание и верность, моя милая Фритхен. Передай своей королевской госпоже, что я остаюсь ее смиренным рабом и сородичем; что я буду носить ее розу и, если нужно, защищать ее от нападок всей вселенной! Передай ей также, что каждое мгновение кажется вечностью, пока мы не встретимся снова. Я не буду перегружать твою память, маленькая Фритхен. Пожалуйста, носи эту безделицу ради меня, и...»

— «О, стыдно, сэр! Если бы официант услышал вас!» — и маленькая цыганка скрылась.

Для своего костюма в тот вечер я выбрал наряд в старинном английском стиле, взятый с портрета «Удивительного Кричтона». На шляпу я благоговейно приколол розу, которую прислала мне Амалия, сел в фиакр и поехал во дворец.

Маскарад был уже в самом разгаре. Я пробирался сквозь огромную толпу скарамушей, пилигримов, пастушек, нимф и крестоносцев, пока не достиг главного зала, где усердно высматривал синее домино. Увы! Я насчитал не менее тринадцати дам в этом костюме.

— «Вы кажетесь грустным сегодня, сэр англичанин, — произнес мягкий голос у моего локтя. — Вас угнетает безразличие вашей страны или пренебрежение темных глаз?»

Я обернулся и увидел синее домино. Мое сердце странно затрепетало.

— «Ни то, ни другое, милая Маска; но скажи, разве Молчание — не знак Верности?»

«Вы говорите загадками, — сказал домино. — Но пойдемте — они начинают вальс. Вот маленькая ручка, пока еще свободная. Не хотите ли ее взять?»

«Навсегда?»

«Нет — я не стану обременять вас столь ужасными условиями. Allons! Вон те Сарацин и Монахиня подали нам пример».

Через мгновение мы закружились в вихре танца. Все мое тело дрожало, когда я обнимал за тонкую талию. Одна ее рука была в моей, другая любовно покоилась на моем плече. Я чувствовал сладкое дыхание ее дамасских губ на своем лице — чаша моего счастья была полна.

«О, если бы я мог никогда не проснуться и не обнаружить, что это сон! Дорогая леди, смею ли я надеяться, что служение всей жизни, никогда еще не предлагавшееся с такой преданностью, может хоть в какой-то мере искупить ту неизмеримую дистанцию, что разделяет нас? Что бедный кавалер, которого вы удостоили своим вниманием, может позволить себе предаться еще более заветному ожиданию?»

Я почувствовал, как рука в маске дрогнула в моей —

«Белая Роза — красивый цветок, — прошептала она, — разве он не может цвести где-то еще, кроме севера?»

«Амалия!»

«Леопольд! — но тише — за нами наблюдают».

Я поднял глаза и увидел высокого болгарина, пристально смотревшего на нас. Маска, конечно, не позволяла мне разглядеть его черты, но по красному блеску глаз я мгновенно узнал герцога Альбрехта.

«Простите меня, дорогая Амалия, на одно мгновение. Я присоединюсь к вам во второй комнате» —

«Ради Девы Марии, Леопольд — не искушайте его! Вы не знаете силы, злобы этого человека».

«Будь он хоть десять раз герцог, я брошу ему вызов! Простите меня, леди. Он уже вызвал меня своим взглядом, а Мандевиль еще никогда не уклонялся ни от какой схватки. Князь Меттерних защитит вас до моего возвращения».

Добродушный государственный деятель, который проходил мимо без маски, мгновенно предложил руку взволнованной маркграфине. Они удалились. Я зашагал к болгарину, который оставался неподвижным, как статуя.

«Добрый вечер, кавалер. Какова ваша цель сегодня ночью?»

«Наказать наглость и покарать самонадеянность! А ваша?»

«Спасти невинность и красоту от преследований чрезмерной власти!»

«Действительно! Что-нибудь еще?»

«Да, отомстить за судьбу тех, кто доверился, но умер преждевременно. Как было с Кларой из Гандерсфельдта? Не от твоей ли руки она пала?»

«Англичанин — ты лжешь!»

«Болгарин — ты негодяй!»

Герцог заскрежетал зубами. На мгновение его рука схватилась за эфес кинжала, но он внезапно отдернул ее.

«Я думал поступить с тобой иначе, — сказал он, — но ты посмел встать между львом и его невестой. Англичанин — хватит ли у тебя мужества подтвердить свои оскорбительные слова чем-то еще, кроме языка?»

«Я последний из рода Мандевилей!»

«Довольно. Я мог бы оставить расправу с тобой более низкому человеку, и все же — поскольку ты смелый малый — я встречусь с тобой. Ты знаешь восточные ворота?»

«Да».

«В миле за ними есть роща и прекрасный луг. Луна взойдет через три часа: света достаточно для людей, решившихся на свое дело. Ты понимаешь меня — через три часа верхом, на мечах, один на один?»

«Могу ли я доверять тебе, болгарин? — никакой измены?»

«Я валах и герцог!»

«Сказано достаточно. Я буду там»; и мы расстались.

Я полетел обратно к Амалии. Она была ужасно взволнована. Напрасно я пытался успокоить ее заверениями, что все хорошо. Она настаивала на том, чтобы узнать все подробности моего разговора с ее грозным кузеном из Кальбс-Братена, и в конце концов я рассказал ей без утайки.

«Вы не должны идти, Леопольд, — воскликнула она, — правда, не должны. Вы не знаете этого Альбрехта. Жестокосердный и решительный в своих намерениях, нет таких средств, которые он не использовал бы, чтобы свершить свою месть. Не верьте, что он встретит вас один: будь это так, я бы мало боялась. Но там будет Черный Станислав, и сильный Славата, и Мартинич со всеми своими уланами! Они убьют вас, мой Леопольд! Прольют вашу молодую кровь как воду; или, если они не осмелятся сделать это из страха перед австрийским возмездием, они потащат вас через границу в какую-нибудь мрачную крепость, где вы будете чахнуть в цепях и преждевременно поседеете, далеко — далеко от вашей бедной Амалии! О, если бы я потеряла вас сейчас, Леопольд, я бы умерла от горя! Послушайтесь меня. Моя охрана невелика, но она верна. Избегайте этой встречи. Давайте уедем сегодня ночью — нет, в этот самый час. Оказавшись в моих владениях, мы сможем бросить вызов герцогу Альбрехту и всем черным бандитам из Кальбс-Братена. У меня много друзей и вассалов. Гетман Чопинский предан мне. Граф Рудольф фон Хаггенхаузен — мой верный друг. Никто еще не видел спины Конрада с Тридцати Гор. Мы поднимем старое родовое знамя моего дома; отдадим Красного Сокола небесным ветрам; осадим, если потребуется, моего вероломного сородича в его твердыне — и перед лицом небес, мой Леопольд, я признаю наследника Мандевиля своим спутником в жизни и власти!»

«Дорожайшая, лучшая Амалия! Ваши слова пронзают меня, как труба — но увы, этому не бывать! Я не смею последовать вашему совету. Неужели скажут, что я нарушил свое слово — сжался, как трус, перед встречей с этим Альбрехтом; встречей, которую я сам же и спровоцировал? Не думайте так, леди. У бедного Мандевиля нет ничего, кроме чести; но на ней, по крайней мере, не останется пятна подозрения. Прощайте, прекрасная Амалия! Поверьте, мы еще встретимся; если нет, вспоминайте обо мне иногда как о том, кто любил вас сильно и кто умер с вашим именем на устах».

«О, Леопольд!»

Я вырвался. Через два часа я миновал восточные ворота Вены и ехал к месту встречи. Луна взошла, но свежий ветерок то и дело нагонял облачные завесы на ее диск, скрывая отдаленные виды. Прохладный воздух приятно ласкал мою щеку после возбуждения и лихорадки вечера; я слушал с чувством удовольствия даже отдаленное журчание реки. О будущем я почти не заботился, все мое внимание было сосредоточено на прошлом. Я не чувствовал никакой тревоги по поводу исхода схватки; и это было неудивительно, поскольку с ранней юности я приучил себя к владению мечом и слыл мастером этого оружия. Я также не мог поверить, что герцог Альбрехт способен, дав торжественное обещание об обратном, на какое-либо преднамеренное вероломство.

Я был на полпути к роще, на которую указал господин из Кальбс-Братена, когда поднялась тяжелая гряда облаков и оставила меня в полной темноте. До этого момента я никого не видел с тех пор, как проехал мимо часового; но теперь мне показалось, что я слышу топот лошадей по дерну. Почти машинально я расстегнул плащ и перевел эфес оружия так, чтобы быть готовым. Когда луна появилась вновь, я увидел по обе стороны от себя всадников в длинных черных плащах и широкополых шляпах, которые эффективно скрывали черты лиц. Они не говорили и не проявляли никакой агрессии, но продолжали ехать рядом, подстраивая свой темп под мой. Лошади, на которых они сидели, были крупными и мощными животными. Было что-то в угрюмом молчании и даже жесткой осанке этих людей, что внушало мне скорее трепет, чем подозрение. Может быть, они были слугами герцога; но тогда, если замышлялась какая-то засада или подлость, зачем давать такое явное предупреждение? Я решил обратиться к ним.

«Поздно едете, господа».

«Едем, — сказал тот, что справа. — У нас дальний путь».

«Действительно! Могу ли я спросить о его цели?»

«Слушать, как порхает летучая мышь и кричит сыч. Хотите послушать музыку?»

«Я не понимаю вас, господа. Что вы имеете в виду?»

«Мы — стражи Красной Земли. Виновные дрожат при нашем приближении; но невинным нечего бояться!»

«Двое из ночного патруля! — подумал я. — Очень загадочные господа, в самом деле; но я слышал, что австрийская полиция имеет приказы быть сдержанной в общении. Однако мне нужно от них избавиться. Добрый вечер, господа».

Я уже собирался пришпорить лошадь, как вдруг плащ был наброшен мне на голову, словно невидимой рукой; меня насильно стащили из седла, руки связали, а меч отобрали. Все это было делом одного мгновения и сделало мое сопротивление бесполезным.

«Негодяи! — крикнул я, — отпустите меня — что вы делаете?»

«Тише, кавалер! — произнес глубокий низкий голос у моего уха; — не говорите — не сопротивляйтесь, иначе вам же будет хуже; вы в руках Тайного судилища!»

По ходу своего повествования мистер Мандевиль, как я уже намекал, отнюдь не прекращал уделять внимание бренди с водой, а продолжал готовить стакан за стаканом с рвением, которое было поистине назидательным. Если предположить, что основные факты его истории были правдивы, хотя с точки зрения географии и политики они казались несколько сомнительными, все же было весьма интересно наблюдать за разнообразной хронологией его стиля. С каждым стаканом исчезал век. Он сосредоточил в себе, как мне показалось, достоинства лучших авторов романов и при этом до сих пор сохранял видимость строгой оригинальности. Однако теперь он значительно продвинулся вверх по течению времени. Мы вышли из периода огнестрельного оружия, и Мандевиль на этой стадии был средневековым.

Некоторое подозрение в этом зародилось даже в уме Каттса, который, хотя и не был очень знаком с романами, однажды наткнулся на перевод романов Шпиндлера и поэтому был довольно хорошо осведомлен о деятельности Vehme Gericht.

«К черту, Мандевиль! — перебил он, — мы просидим здесь всю ночь, если ты не будешь двигаться быстрее. И Фред, и я знаем все о разрушенной башне, подземной камере — которая, кстати, должна была выглядеть чертовски похоже на туннель — веревке и стали, и обо всем остальном. Пропусти суд, человек. Это уже очень старая песня, и веди нас как можно быстрее к замку и свадьбе. Надеюсь, маркграфиня взяла с собой Фритхен. Эта маленькая обезьянка стоила всех их вместе взятых!»

Маркграф сделал еще один стакан. Его взгляд стал довольно стеклянным, а артикуляция слегка нарушилась. Он постепенно приближался к рыцарскому периоду крестовых походов.

«Прошло два дня с тех пор, как началась та ужасная поездка, и все же не было ни остановки, ни передышки. С завязанными глазами, со связанными руками, привязанный к седлу, я сидел почти машинально и без воли среди рядов яростных улан, чьи дикие крики и проклятия непрерывно звенели в моих ушах. Ни отдыха, ни остановки. Мы мчались, как ураган, через долину и равнину!»

Наконец я услышал глубокий угрюмый рев, как будто какая-то великая река сбрасывала свои собранные воды через край огромной пропасти. Мы приближались все ближе и ближе. Я чувствовал брызги на своем лице. Это, значит, были гигантские пороги Дуная.

Был отдан приказ остановиться.

«Мы уже за границей! — крикнул громкий резкий голос герцога Альбрехта; — Станислав и Славата! Развяжите этого английского пса, снимите его со скакуна и бросьте со скалы. Пусть воды Дуная пронесут его мимо замка его дамы. Было бы жаль отказать моей нежной кузине в роскоши оплакивания над раздутым трупом ее миньона!»

«Трус! — воскликнул я; — трус, как и предатель! Если в тебе есть хоть искра мужества, прикажи этим своим товарищам развязать мне руки, верни мне меч моего отца, встань лицом к лицу со мной на зеленой траве, и, онемевший и замерзший, как я есть, ты все равно почувствуешь руку Мандевиля!»

Громко рассмеялся господин из Кальбс-Братена. «Разве охотник, когда волк в яме, прыгает вниз, чтобы помериться с ним силами? Дурак! Какое мне дело до чести или твоих хваленых законов рыцарства? Мы, валахи, люди другого толка. Мы разим врага там, где находим его, спящим или бодрствующим — за кубком вина или в битве — с мечом на боку или облаченным в шелковые одежды мира! Стяните его со скакуна, ребята! Посмотрим, как легко этот предприимчивый английский ныряльщик перепрыгнет через водопады Дуная!»

Сопротивление было бесполезно. Я уже мысленно попрощался с жизнью. Даже в тот момент образ моей Амалии встал передо мной во всей своей красе — ее имя было на моих устах, я взывал к ней как к своему ангелу-хранителю.

Внезапно я услышал громкий чистый звук трубы — ему ответил другой, а затем раздался лязг тысячи атабалов.

«Ха! Клянусь святым Яном Непомуцким, — крикнул герцог, — хорваты на нас — Вон летит знамя Чопинского! Вон скачет Конрад с Тридцати Гор на черном скакуне, которого я приметил себе вторым конем! Уланы! По местам. Мартинич, подтяни арьергард и поставь их на правый фланг. Славата, ты парень с головой» —

«А, ты можешь вспомнить это теперь», — проворчал Славата.

«Возьми тридцать человек и веди их по той лощине — ты где-нибудь найдешь проход через болото — а затем ударь по Чопинскому с тыла. Пусть двое останутся охранять пленника. Теперь вперед, господа; и если не знаете, где атаковать, следуйте за белым плюмажем Кальбс-Братена!»

Я услышал, как кавалерия двинулась вперед. Озверев от потери свободы в такой момент, я разорвал свои путы почти сверхъестественным усилием и сорвал повязку с глаз. Выхватить боевой топор из рук ближайшего улана и сбить его на землю было делом мгновения — второй удар, и другой упал. Я вскочил на его лошадь, выкрикнул древний боевой клич моего дома — «Святой Георгий за Мандевиля!» — и помчался вперед к сомкнутым рядам хорватов, которые занимали небольшую возвышенность впереди.

«За кого ты, кавалер?» — крикнул Чопинский, когда я подскакал.

«За Амалию и Кальбс-Кухен!» — ответил я.

«Добро пожаловать — тысячу раз добро пожаловать, храбрый незнакомец, в час битвы! Но ха! — что это? — эта белая роза — этот величественный вид — может ли это быть? Да! Это жених маркграфини!»

С диким криком восторга хорваты собрались вокруг меня. «Да здравствует наша милостивая маркграфиня!» — кричали они, — «да здравствует благородный Мандевиль!»

«Клянусь честью, сэр рыцарь, — сказал граф Рудольф фон Хаггенхаузен, старый воин, чье изборожденное лицо было летописью многих битв, — клянусь честью, я не думал, что мы сможем принести нашей леди такие славные вести — и, клянусь святым Владимиром, такой достойный залог!»

«Чтоб мне больше никогда не ставить копье на упор, — воскликнул Конрад с Тридцати Гор, — если у маркграфини не наметан глаз — там есть мышцы и жилы. Но мы должны разобраться с этой неверной сволочью. Что скажете, господа — возьмет ли этот кавалер командование битвой на себя? Я, со своей стороны, с радостью буду сражаться под его знаменем» —

«И я того же мнения, — сказал Чопинский, — но он не должен идти так. Вон там, на моем вьючном муле, есть миланский доспех, который король мог бы носить в день, когда выходил на битву за свою корону. Принесите его, негодяи, и пусть Мандевиль будет облачен, как подобает жениху нашей госпожи».

«Храбрый Чопинский, — сказал я, — и вы, добрые господа и дворяне — простите, если я не могу поблагодарить вас сейчас так, как подобает величию ваших заслуг. Но, надеюсь, впереди еще будет время. Позвольте мне теперь вооружиться, а затем мы испытаем хваленую доблесть того гиганта из Кальбс-Братена!»

Через несколько мгновений я был закован в сталь и, вскочив на великолепного скакуна, занял место во главе войск. Их аплодисменты удвоились.

«Лорд Конрад, — сказал я воину с Тридцати Гор, — смуглый Славата отправился туда с отрядом копий, намереваясь пересечь болото и напасть на нас с тыла. Твоим делом будет сдержать его».

«Клянусь головой моего отца! — воскликнул Конрад, — я не прошу лучшей службы! Этот негодяй Славата должен мне жизнь, ибо он убил сына моей сестры, воспользовавшись преимуществом, и в этот день я заберу ее или умру. Не беспокойся о тыле, благородный Мандевиль — я буду защищать его, пока держится копье или доспех!»

«Я не сомневаюсь в этом, доблестный Конрад! Храбрый Чопинский — благородный Хаггенхаузен — давайте теперь атаковать вместе! Не под моим знаменем вы сражаетесь. Синий Вепрь Мандевиля еще никогда не развевался на валашском ветру, но мы можем отдать его ветрам в скором времени! Да будет победа посвящена Амалии, а не мне! Вперед, Красный Сокол Кальбс-Кухена — пусть он вселяет ужас в сердца врагов — и вперед, когда он пикирует на свою добычу!»

С опущенными забралами и копьями наперевес мы бросились на наступающих улан, которые приняли наш удар с большой отвагой. Мартинич был моим непосредственным противником. Удар при нашей встрече был настолько силен, что обе лошади отпрянули на задние ноги и, если бы не ловкость всадников, должны были бы повалиться на землю. Копья были разбиты в щепки до самых перчаток. Мы мгновение смотрели друг на друга глазами, которые, казалось, метали огонь сквозь прутья наших забрал — каждый сделал полувольт» —

«Послушай, Каттс, — сказал я, — мне кажется, что я уже слышал что-то необычайно похожее на это раньше. Наш друг теряет свою оригинальность и бесцеремонно заимствует из «Айвенго». Тебе лучше остановить его немедленно».

«Полагаю, Мандевиль, ты разделался с этим парнем Мартиничем?» — сказал Каттс.

«Гигантский улан был выброшен из седла, как камень из пращи. Я видел, как он трижды перекатился, загребая полные пригоршни песка при каждом повороте».

«Это должно было быть очень удовлетворительно. А что стало с герцогом?»

«Я часто пытался пробиться сквозь гущу к тому месту, где сражался Кальбс-Братен. Не буду клеветать на него — он вел себя в тот день как мужчина. И все же у него была защита лучше, чем шлем или щит; ибо вокруг него сражался его приемный отец, Тифенбах из Тисовых Рощ, со своими семью смелыми сыновьями, все они старались защитить тело своего принца своими собственными. Как только я срубил одного из них, старик закричал: «Еще одного за Кальбс-Братена!» — и второй гигант шагнул через распростертое тело своего брата!»

Тем временем Конрад с Тридцати Гор достиг места, где Славата со своей кавалерией пытался преодолеть болото. Некоторые уланы завязли там из-за мягкости грунта, лошади погрузились в трясину почти до подпруг. Другие, среди которых был их предводитель, успешно прорвались.

Конрад и Славата встретились. Оба они были сильными людьми и хорошо подходили друг другу. Словно по общему согласию, солдаты с обеих сторон отступили, чтобы стать свидетелями схватки своих вождей.

Славата заговорил первым. «Я хорошо знаю тебя, — сказал он; — ты мародерствующий барон с Тридцати Гор, чья голова стоит своего веса в золоте у замковых ворот Кальбс-Братена. Я поклялся, когда мы встретились в последний раз, что мы не расстанемся так легко, и теперь я сдержу свою клятву!»

«А я знаю и тебя, — сказал Конрад; — ты мародерствующий негодяй Славата, чье тело я намерен повесить на своей самой высокой башне, чтобы оно чернело на солнце и кормило воронов и коршунов!»

«Угрожаемые люди живут долго, — ответил Славата с глухим смехом; — сын твоей сестры, Гайссенхаймер, говорил то же самое, но, несмотря на это, я трижды пропустил этот добрый меч через его грудь!»

«Негодяй! — крикнул Конрад, нанося удар, — это тебе в сердце!»

«А это тебе в твое, гордый хвастун!» — крикнул Славата, парируя и отвечая ударом.

Они сошлись. Конрад схватил Славату за пояс меча. Другой» —

«Он переключился на «Шотландских пуритан», — сказал я Каттсу. — Ради всего святого, останови его, иначе мы получим второе издание истории Ботвелла и Берли».

«Полно, Мандевиль, заканчивай с битвой — будь добрым малым. Нет сомнений, что ты пронзил этого мерзкого герцога весьма удовлетворительным образом. Я позвоню, чтобы подали жареные кости, и прошу тебя закончить свою историю до того, как они появятся. Будешь смешивать еще один стакан сейчас или подождешь до потом? Очень хорошо — как хочешь — вот тебе горячая вода».

«Они привели меня в парадные покои, — сказал Мандевиль с чем-то вроде всхлипа. — Амалия стояла на возвышении, окруженная самыми прекрасными и благородными людьми страны. Аметистовый свет, струившийся через витражные окна, великолепные с гербами, падал вокруг нее, как сияние. В одной руке она держала герцогскую шапку, другой указывала на портрет моего великого предка — точную копию, как она мне сказала, меня самого. Я бросился вперед с криком радости и простерся у ее ног!»

«Нет, не так, мой Леопольд! — сказала она. — Дорогой, ты наконец пришел! Получи награду за все свои труды, все свои опасности, всю свою любовь! Иди, обожаемый Мандевиль — прими приз за молчание и верность!» И она добавила: «и никогда на более достойные чела не мог быть возложен венок рыцарства».

Она возложила корону мне на голову, а затем, нежно подняв меня, воскликнула —

«Валахи! Узрите своего Принца!»

Мистер Мандевиль не продвинулся дальше этого предложения. Я больше не мог его выносить и разразился возмутительным хохотом, к которому Каттс присоединился от всей души, пока слезы обильно не потекли по его щекам. Маркграф Валахии выглядел совершенно озадаченным. Он попытался встать со стула, но усилие оказалось для него слишком большим, и он внезапно рухнул на пол.

«Ну, — сказал я, когда мы окончательно выдохлись, — в этом парне пропадает такой романист, каких еще поискать, чтобы накропать три тома. Он был бы бесценным знакомым для Марриэта или Джеймса. Тысяча жалоб, что его таланты должны быть потеряны для публики».

«В нем нет никакой чепухи, — ответил Каттс; — он берется за работу как мужчина. Тебе не кажется, Фредди, что его стиль гораздо более удовлетворительный, чем у некоторых других людей, которых я мог бы назвать, которые говорят о своей родословной и предках, и у которых нет даже оправдания в виде хорошей небылицы, чтобы рассказать. Дайте мне человека, который сам высекает себе дворянство, как Мандевиль, и верит в это, что является самым лучшим после реальности. А теперь давайте поднимем жареные кости и отправим маркграфа Валахии в постель».

СНОСКИ:

[1] Опасно касаться хронологии. Говорят, что великий герцог Мальборо в разговоре о первом появлении пушек процитировал Шекспира, чтобы доказать, что это было в правление Иоанна. «О, благоразумная дисциплина с севера на юг, Австрия и Франция стреляют друг другу в рот».

Да, сказал его противник, но вы цитируете Шекспира, а не историю.

[2] Возможно ли, что Кольридж видел этот аполог, когда писал своего «Старого морехода» и ввел похожий эпизод с альбатросом?

[3] Система блокады, как ее называли, весьма восхваляемая в то время, не предотвратила совершение различных карлистских экспедиций в Кастилию и Арагон, так же как не помешала большим отрядам повстанцев обосноваться под руководством Кабреры и других в Каталонии и Арагоне, где они держались до самого умиротворения баскских провинций. Если какая-то надежда действительно возлагалась на то, чтобы уморить голодом бискайских и наваррских карлистов, или даже просто создать им неудобства с поставками продовольствия, она оказалась совершенно ложной. Хотя две трети Наварры, почти вся Гипускоа и очень большая часть Алавы и собственно Бискайи состоят из гор, плодородие долин настолько велико, что карлисты никогда, на протяжении всей борьбы, не испытывали недостатка в провизии, но, напротив, обычно были гораздо лучше обеспечены, чем войска кристинос; и, как ни странно, количество овец и крупного рогатого скота, имевшееся в конце войны в стране, занятой карлистами, было больше, чем в ее начале. Денег не хватало, табак, столь необходимый испанскому солдату, был дефицитным и дорогим, но еды было в изобилии, хотя количество ртов, которые нужно было кормить, было намного больше, а рук для обработки земли — намного меньше, чем в мирное время. И это в одном из самых густонаселенных районов Испании, и несмотря на частые экспедиции по фуражировке и сжиганию зерна, предпринятые кристинос в карлистские районы, особенно на равнинах к северу от Витории и в долинах южной Наварры.

[4] «Донья Ана де Мендоса и де ла Серда, — отмечает историк дома Сильва, — единственная дочь дона Диего де Мендосы и леди Каталины де Сильва, была, благодаря крови, текущей в ее жилах, благодаря своей красоте и своему благородному наследству, одной из самых желанных пар (apeticidos casamientos) того дня!»

[5] Мишо: Histoire des Croisades.

[6] Порсон.

[7] «Деяния Бога руками франков».

Эдинбург, напечатано Баллантайном и Хьюзом, Pauls Work.

The Project Gutenberg eBook of Blackwood's Edinburgh Magazine (Vol. LIX, No. CCCLXVI), by Various Authors.