«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 69, № 427, май 1851 г.»

Недостатки мистера Лоуэлла лежат на поверхности; их невозможно скрыть, и нет ни малейшей необходимости цитировать их для иллюстрации. Он — вопиющий пример того «половинчатого совершенства», которое мы рискнули приписать тем американским поэтам, что попали в поле нашего зрения. Гений поэта развит лишь частично. Персик созрел только с одной стороны. Нам нужно больше солнца, нам нужно больше культуры. Говоря буквально, здесь присутствует поспешность, которая ведет автора к экстравагантности мысли, к экстравагантности языка и образов; нетерпеливость к учебе и к долгому труду, который один лишь создает законченное произведение. Социально-экономическое положение Америки, вероятно, имеет к этому некоторое отношение. Это положение более благоприятно для человека и гражданина, чем для полного развития поэта. В Англии или любой другой старой устоявшейся стране образованный класс заполняет каждую профессию и каждый путь к трудоустройству; если юноша однажды предается очарованию литературы, он, вероятно, свяжет с ней свою жизнь и будет вынужден принять как карьеру то, что поначалу лишь искушало его как удовольствие. Если он пожелает повернуть назад и возобновить свое место в какой-либо профессии, он обнаружит, что ряды сомкнулись; не представляется никакой возможности — во всяком случае, такой, которая, если он лишь колеблется в своем решении, побудила бы его вернуться. Он сошел со своего места в марширующем полку; тот прошел дальше без него, в плотном строю, и для раскаявшегося дезертира места нет. В Америке же не может быть такого переполнения во всех признанных сферах жизни, чтобы возвращение дезертира стало трудным или невозможным. Его, вероятно, даже приглашают заманчивые перспективы успеха вновь вступить на те пути жизни, которые ведут к богатству или гражданскому процветанию. Это должно существенно влиять на молодого поэта. Он потакает своим пристрастиям, но не чувствует, что тем самым безвозвратно связал себя. Или, если он принимает литературу как главную цель и серьезное занятие своей жизни, он может при первом же разочаровании — как только узнает, что писательство — это такой же труд, как и удовольствие, — оставить свой поспешный выбор и принять более легкую и прибыльную карьеру. Он не сжег свои корабли. Они все еще стоят на рейде; они готовы перевезти его с этого заколдованного острова, куда его занес какой-то извращенный ветер, и вернуть на твердый континент. Отступление все еще открыто; он не чувствует, что должен здесь победить или погибнуть; нет отчаянной храбрости, нет ничего, что побуждало бы к напряженному и неустанному труду.

Но вернемся к мистеру Лоуэллу. Первое произведение в его сборнике стихов называется «Легенда Бретани». Сюжет столь же гротескен, сколь могла предложить легендарная старина. Рыцарь-тамплиер, солдат-священник, давший обет безбрачия в то время и в том месте, когда этот обет ожидалось соблюдать, влюбился в прекрасную девушку. Он соблазняет ее; затем, чтобы скрыть собственный позор, убивает ее; и хоронит тело вместе с нерожденным младенцем под алтарем церкви! Однажды во время торжественной мессы, когда виновный тамплиер стоит там сам, вместе с другими, вокруг алтаря, слышится голос, является видение — это дух убитой девушки и матери. Она является — не для того, чтобы обличить убийцу — она сожалеет, что должна раскрыть его вину — в ангеле так много женского, что она все еще любит его — она является, чтобы потребовать обряда крещения для своего нерожденного младенца, который, пока этот обряд не совершен, блуждает во тьме и муках. Легенда, должно быть, получила такой поворот во время некоего «Горэмского спора», ныне к счастью забытого. Несмотря на весьма странный характер всей истории, в этом обращении духа к нечестивому тамплиеру есть приятная нежность. Взглянув на его ложь скорее с печалью, чем с гневом, она продолжает:—

"And thou hadst never heard such words as these,

Save that in heaven I must ever be

Most comfortless and wretched, seeing this

Our unbaptisèd babe shut out from bliss.

This little spirit, with imploring eyes,

Wanders alone the dreary wild of space;

The shadow of his pain forever lies

Upon my soul in this new dwelling-place;

His loneliness makes me in paradise

More lonely; and unless I see his face,

Even here for grief could I lie down and die,

Save for my curse of immortality.

I am a mother, spirits do not shake

This much of earth from them, and I must pine,

Till I can feel his little hands, and take

His weary head upon this heart of mine.

And might it be, full gladly for his sake

Would I this solitude of bliss resign,

And be shut out of heaven to dwell with him

For ever in that silence drear and dim.

I strove to hush my soul, and would not speak

At first for thy dear sake. A woman's love

Is mighty, but a mother's heart is weak,

And by its weakness overcomes; I strove

To smother better thoughts with patience meek,

But still in the abyss my soul would rove,

Seeking my child, and drove me here to claim

The rite that gives him peace in Christ's dear name.

I sit and weep while blessed spirits sing:

I can but long and pine the while they praise,

And, leaning o'er the wall of heaven, I fling

My voice to where I deem my infant stays,

Like a robbed bird that cries in vain to bring

Her nestlings back beneath her wings' embrace;

But still he answers not, and I but know

That heaven and earth are but alike in woe."

Священный обряд, о котором так жалобно молили, был, конечно, должным образом совершен. Эта поэма, кажется, была написана, когда Китс был в зените и преобладал над воображением нашего автора. И он не преминул уловить часть более тонкой фантазии этого экспрессивного поэта. Такие строки, как следующие, вполне в манере Китса.

"The deep sky, full-hearted with the moon."

... "the nunneries of silent nooks,

The murmured longing of the wood."

Или это описание:—

"In the courtyard a fountain leaped alway,

A Triton blowing jewels through his shell

Into the sunshine."

Во втором томе у нас есть еще одна легенда, или, скорее, легендарное видение, собственного изобретения автора, которое имеет более высокое значение и еще более веет поэзией. Оно называется «Видение сэра Лонфала». У этого рыцаря есть видение, или сон, в котором он видит себя выходящим из своего гордого замка, чтобы исполнить обет, который он дал, а именно: искать «по суше и по морю Святой Грааль». Что такое Святой Грааль, мистер Лоуэлл достаточно любезен, чтобы сообщить или напомнить своим читателям в примечании, которое гласит: «Согласно мифологии рыцарских романов, Сан-Грааль, или Святой Грааль, был чашей, из которой Иисус вкушал на Тайной вечере со своими учениками. Она была принесена в Англию Иосифом Аримафейским и оставалась там объектом паломничества и поклонения в течение многих лет под присмотром его прямых потомков. Те, кто отвечал за нее, должны были быть чисты в мыслях, словах и делах; но один из хранителей нарушил это условие, и Святой Грааль исчез. С того времени любимым предприятием рыцарей двора Артура стало отправляться на его поиски». Что ж, сэр Лонфал в своем видении отправляется на это рыцарское и благочестивое предприятие. Это месяц июнь, когда он выезжает из своего замка, и поэт упивается описанием летних красот:—

"Whether we look, or whether we listen,

We hear life murmur, or see it glisten:

Every clod feels a stir of might,

An instinct within it that reaches and towers,

And, grasping blindly above it for light,

Climbs to a soul in grass and flowers.

The cowslip startles in meadows green,

The buttercup catches the sun in its chalice,

And there's never a leaf or a blade too mean

To be some happy creature's palace;

The little bird sits at his door in the sun

Atilt like a blossom among the leaves,

And lets his illumined being o'errun

With the deluge of summer it receives.

His mate feels the eggs beneath her wings,

And the heart in her dumb breast flutters and sings—

He sings to the wide world, she to her nest.

Joy comes, grief goes, we know not how;

Everything is happy now,

Everything is upward striving;

'Tis as easy now for the heart to be true

As for grass to be green or skies to be blue,—

'Tis the natural way of living:

Who knows whither the clouds have fled?

In the unscarred heaven they leave no wake;

And the eyes forget the tears they have shed,

And the heart forgets its sorrow and ache;

And the soul partakes the season's youth."

Подъемный мост замка опускается, и сэр Лонфал на своем скакуне выпрыгивает из-под арки, облаченный в свои сверкающие доспехи—

"To seek in all climes for the Holy Grail."

"As Sir Launfal made morn through the darksome gate

He was ware of a leper, crouched by the same,

Who begged with his hand and moaned as he sate;

And a loathing over Sir Launfal came;

The sunshine went out of his soul with a thrill,

The flesh 'neath his armour did shrink and crawl,

For this man, so foul and bent of stature,

Rasped harshly against his dainty nature,

And seemed the one blot on the summer morn,—

So he tossed him a piece of gold in scorn.

The leper raised not the gold from the dust:

'Better to me the poor man's crust.

Better the blessing of the poor,

Though I turn me empty from his door;

That is no true alms which, the hand can hold.'"

Сэр Лонфал отправляется на поиски Святого Грааля; но не находит его. Он возвращается стариком, изнуренным трудами, с печалью в сердце и полный нежного сострадания ко всем страждущим и обездоленным. Зима, когда он возвращается в свой замок. Там сидит тот же жалкий прокаженный и стонет, повторяя ту же молитву о милостыне; но на этот раз она получает ответ в совсем ином духе.

"Straightway he

Remembered in what a haughty guise

He had flung an alms to leprosie,

When he caged his young life up in gilded mail

To set forth in search of the Holy Grail—

The heart within him was ashes and dust;

He parted in twain his single crust,

He broke the ice on the streamlet's brink,

And gave the leper to eat and to drink;

'Twas a mouldy crust of coarse brown bread,

'Twas water out of a wooden bowl,—

Yet with fine wheaten bread was the leper fed,

And 'twas red wine he drank with his thirsty soul.

As Sir Launfal mused with a downcast face,

A light shone round about the place;

The leper no longer crouched at his side,

But stood before him glorified,

And a voice that was calmer than silence said—

'In many climes, without avail,

Thou hast spent thy life for the Holy Grail;

Behold it is here,—this cup which thou

Didst fill at the streamlet for me but now!

The Holy Supper is kept, indeed,

In whatso we share with another's need.'"

Таков был сон или видение сэра Лонфала. Нам вряд ли стоит добавлять, что, когда он проснулся, он воскликнул, что Святой Грааль уже найден, — приказал своим слугам повесить доспехи на стену и открыть ворота нуждающимся и бедным.

Мы рискнем привести еще одну цитату, прежде чем расстанемся с мистером Лоуэллом. Мы должны оговориться, что не всегда отмечаем звездочками пропуски, которые делаем, когда этот пропуск не создает никакой неясности в отрывке. Следующую поэму мы берем на себя смелость сократить и печатаем ее без всяких прерываний такого рода в сокращенном виде. В этой форме она, возможно, напомнит нашим читателям некоторые из тех нежных, простых и домашних лирических стихотворений, которыми так богата немецкая поэзия. Нет другого языка, из которого можно было бы собрать так много прекрасных стихотворений, относящихся к детству и любви к детям, как из немецкого. Нам иногда приходило в голову, что наши поэтессы или прекрасные переводчицы поэзии могли бы составить очаровательный том таких лирических стихотворений о детстве.

ПОДМЕНЕННЫЙ.

"I had a little daughter,

And she was given to me

To lead me gently onward

To the Heavenly Father's knee.

I know not how others saw her,

But to me she was wholly fair,

And the light of the heaven she came from

Still lingered and gleamed in her hair.

She had been with us scarce a twelvemonth,

And it hardly seemed a day,

When a troop of wandering angels

Stole my little daughter away.

But they left in her stead a changeling,

A little angel child,

That seems like her bud in full blossom,

And smiles as she never smiled.

This child is not mine as the first was,

I cannot sing it to rest,

I cannot lift it up fatherly,

And bless it upon my breast.

Yet it lies in my little one's cradle,

And sits in my little one's chair,

And the light of the heaven she's gone to

Transfigures its golden hair."

У нас осталось еще немного места для мистера Холмса. Уместно, чтобы в нашем списке был один представитель комической музы. Мистер Холмс, однако, не всегда комичен. Некоторые из его серьезных произведений не лишены определенного мужественного пафоса. Некоторые также носят вполне дидактический характер и имеют вид студенческих упражнений. Но только некоторые из его более легких произведений мы почувствовали бы склонность процитировать или упомянуть. Мистер Холмс изображает себя нам как веселого компаньона; врач по профессии, для которого поэзия была лишь случайным развлечением, — один из тех избранных душ, которые могут заставить стол хохотать и которые могут сами спеть хорошую песню, которую сочиняют. В таком случае нам остается только отложить критическое перо, чтобы самим поискать развлечения, и завершить нашу статью, поделившись с читателем несколькими образцами остроумия или юмора.

Цивилизованная жизнь в Нью-Йорке или Бостоне, кажется, имеет те же неприятные дополнения, что и у нас — как свидетельствует следующее.

ПЕСНЯ ШАРМАНЩИКОВ.

"There are three ways in which men take

One's money from his purse,

And very hard it is to tell

Which of the three is worse;

But all of them are bad enough

To make a body curse.

You're riding out some pleasant day,

And counting up your gains;

A fellow jumps from out a bush,

And takes your horse's reins;

Another hints some words about

A bullet in your brains.

It's hard to meet such pressing friends

In such a lonely spot;

It's very hard to lose your cash,

But harder to be shot;

And so you take your wallet out,

Though you had rather not.

Perhaps you're going out to dine,

Some filthy creature begs

You'll hear about the cannon-ball

That carried off his pegs;

He says it is a dreadful thing

For men to lose their legs.

He tells you of his starving wife,

His children to be fed,

Poor little lovely innocents.

All clamorous for bread;

And so you kindly help to put

A bachelor to bed.

You're sitting on your window-seat,

Beneath a cloudless moon;

You hear a sound that seems to wear

The semblance of a tune,

As if a broken fife should strive

To drown a cracked basoon.

And nearer, nearer still, the tide

Of music seems to come,

There's something like a human voice

And something like a drum;

You sit in speechless agony

Until your ear is numb.

Poor 'home, sweet home,' should seem to be

A very dismal place,

Your 'auld acquaintance,' all at once

Is altered in the face—

But hark! the air again is still,

The music all is ground;

It cannot be—it is—it is—

A hat is going round!

No! Pay the dentist when he leaves

A fracture in your jaw;

And pay the owner of the bear,

That stunned you with his paw;

And buy the lobster that has had

Your knuckles in his claw;

But if you are a portly man,

Put on your fiercest frown,

And talk about a constable

To turn them out of town;

Then close your sentence with an oath,

And shut the window down!

And if you are a slender man,

Not big enough for that,

Or, if you cannot make a speech,

Because you are a flat,

Go very quietly and drop

A button in the hat!"

Отличный совет! Как много шляп — и не только шарманщиков — в которые мы были бы рады увидеть брошенную пуговицу! Следующее произведение очень хорошее и столь же понятное по эту сторону Атлантики. Мы приводим большую его часть:—

ПЕСНЯ НА БЕГОВОЙ ДОРОЖКЕ.

"They've built us up a noble wall,

To keep the vulgar out;

We've nothing in the world to do,

But just to walk about;

So faster now, you middle men,

And try to beat the ends,

Its pleasant work to ramble round

Among one's honest friends.

Here, tread upon the long man's toes,

He shan't be lazy here—

And punch the little fellow's ribs,

And tweak that lubber's ear,

He's lost them both—don't pull his hair,

Because he wears a scratch,

But poke him in the further eye,

That isn't in the patch.

Hark! fellows, there's the supper-bell,

And so our work is done;

It's pretty sport—suppose we take

A round or two for fun!

If ever they should turn me out,

When I have better grown,

Now hang me, but I mean to have

A treadmill of my own!"

«Сентябрьский шторм», «Баллада об устричнике», «Моя тетушка» — все просятся на страницы, но у нас нет места. Несколько стихов «На портрет «Джентльмена» в галерее Атенеум» мы вставим. Возможно, мы увидим парную картину к нему на стенах нашей собственной выставки на Трафальгарской площади:—

"It may be so, perhaps thou hast

A warm and loving heart;

I will not blame thee for thy face,

Poor devil as thou art.

That thing thou fondly deem'st a nose,

Unsightly though it be,

In spite of all the cold world's scorn,

It may be much to thee.

Those eyes, among thine elder friends,

Perhaps they pass for blue;

No matter—if a man can see,

What more have eyes to do?

Thy mouth—that fissure in thy face,

By something like a chin—

May be a very useful place

To put thy victual in."

По-видимому, не то, что стоит выставлять на всеобщее обозрение. Apropos (кстати) о живописном искусстве, мы не можем закрыть книгу мистера Холмса, не заметив две или три со вкусом выполненные виньетки или медальоны, или как бы ни назывались эти маленькие гравюры, которые разбросаны по ее страницам. Мы хотели бы, чтобы их было больше и чтобы такой стиль иллюстрации, или, скорее, украшения (ибо они мало связаны с предметом текста), был более распространен. Вот двое маленьких детей, сидящих на земле, один читает, другой слушает — простой контур, и все это можно было бы закрыть кроной. Простой медальон, подобный тому, что мы описали, доставляет изысканное и постоянное удовольствие; размытая и пятнистая гравюра, где много попыток и ничего не завершено, — это лишь обезображивание книги. Том, лежащий перед нами, мы, пожалуй, должны добавить, вышел из печати фирмы Messrs Ticknor and Co., Бостон.

МОЙ РОМАН; ИЛИ, РАЗНООБРАЗИЕ В АНГЛИЙСКОЙ ЖИЗНИ. АВТОР: ПИСИСТРАТ КАКСТОН.

КНИГА V. — НАЧАЛЬНАЯ ГЛАВА.

— Надеюсь, Писистрат, — сказал мой отец, — что ты не собираешься быть скучным!

— Упаси Боже, сэр! Что могло заставить вас задать такой вопрос? Собираюсь? Нет! Если я и скучен, то по невинности.

— Очень длинный «Дискурс о знании»! — сказал мой отец. — Очень длинный. Я бы его вырезал!

Я посмотрел на отца, как византийский мудрец мог бы посмотреть на вандала. «Вырезал!»—

— Останавливает действие, сэр! — догматично сказал мой отец.

— Действие! Но роман — это не драма.

— Нет, он гораздо длиннее — раз в двадцать длиннее, смею сказать, — ответил мистер Какстон со вздохом.

— Ну, сэр, ну! Я думаю, мой «Дискурс о знании» имеет большое отношение к предмету — жизненно важен для предмета; не останавливает действие — лишь объясняет и проясняет действие. И я удивлен, сэр, что вы, ученый и культиватор знаний—

— Ну-ну! — воскликнул мой отец примирительно. — Сдаюсь, сдаюсь. Чего еще я мог ожидать, когда решил стать критиком! Какой автор когда-либо жил, чтобы не прийти в ярость — даже на собственного отца, если отец осмелился сказать: «Вырежи!» Pacem imploro (прошу мира)—

Миссис Какстон. — Мой дорогой Остин, я уверена, Писистрат не хотел тебя обидеть, и я не сомневаюсь, что он примет твой—

Писистрат (поспешно): — Совет на будущее, конечно. Я ускорю действие и—

— Продолжай роман, — прошептал Роланд, подняв глаза от своей вечной бухгалтерской книги. — Мы потеряли 200 фунтов на нашем ячмене!

С тем я окунул перо в чернила, а свои мысли — в «Прекрасную страну теней».

ГЛАВА II.

— Стой! — крикнул голос; и Леонард был немало удивлен, когда незнакомец, обратившийся к нему накануне вечером, сел в экипаж.

— Ну, — сказал Ричард, — я не тот человек, которого ты ожидал, э? Дай себе время прийти в себя. И с этими словами Ричард вытащил из кармана книгу, откинулся назад и начал читать. Леонард украдкой бросал взгляды на острое, крепкое, красивое лицо своего спутника и постепенно узнавал семейное сходство с беднягой Джоном, в котором, несмотря на возраст и немощь, все еще были заметны следы незаурядной физической красоты. И, благодаря той быстрой связи идей, которую дает математическая одаренность, молодой студент сразу догадался, что видит перед собой своего дядю Ричарда. Однако у него хватило благоразумия оставить этому джентльмену свободу самому выбрать время для того, чтобы представиться, и он молча обдумывал новые мысли, вызванные новизной своего положения. Мистер Ричард читал с поразительной быстротой — иногда разрезая страницы книги перочинным ножом, иногда разрывая их указательным пальцем, иногда пропуская целые страницы. Так он проскакал до конца тома — отбросил его в сторону — закурил сигару и начал говорить.

Он задал Леонарду много вопросов относительно его воспитания и особенно о том, каким образом он получил образование; и Леонард, утвердившись в мысли, что отвечает родственнику, ответил откровенно.

Ричард не счел странным, что Леонард приобрел так много знаний при столь малом прямом обучении. Ричард Авенил сам был себе учителем. Он слишком долго жил с нашими предприимчивыми братьями, которые шагают по миру по ту сторону Атлантики в семимильных сапогах Победителя великанов, чтобы не заразиться их славной лихорадкой к чтению. Но это было чтение, совершенно отличное от того, к которому привык Леонард. Книги, которые он читал, должны были быть новыми; читать старые книги показалось бы ему движением назад в мире. Он воображал, что новые книги обязательно содержат новые идеи — распространенная ошибка — и наш удачливый искатель приключений был человеком своего дня.

Устав от разговоров, он наконец бросил книгу, которую просмотрел, Леонарду и, достав записную книжку и карандаш, развлекался расчетами по каким-то деталям своего бизнеса, после чего погрузился в поглощенный ход мыслей — отчасти денежных, отчасти амбициозных.

Леонард нашел книгу интересной; это было одно из многочисленных произведений, наполовину статистических, наполовину декларативных, касающихся положения рабочего класса, которые особенно отличают наш век и должны связывать богатых и бедных, доказывая серьезное внимание, которое современное общество уделяет всему, что может повлиять на благополучие последних.

— Скучная вещь — теория — демагогия, — сказал Ричард, наконец очнувшись от своих грез: — это не может тебя интересовать.

— Все книги меня интересуют, я думаю, — сказал Леонард, — и эта особенно; ибо она относится к рабочему классу, а я один из них.

— Вчера был, но завтра можешь и не быть, — ответил Ричард добродушно, похлопав его по плечу. — Видишь ли, парень, именно средний класс должен управлять страной. То, что книга говорит о невежестве сельских магистратов, очень хорошо; но автор пишет довольно много чепухи, когда хочет регулировать количество часов, которые свободнорожденный мальчик должен работать на фабрике — всего десять часов в день — пуф! И так потерять два часа для нации! Труд — это богатство: и если бы мы могли заставить людей работать двадцать четыре часа в сутки, мы были бы вдвое богаче. Если марш цивилизации должен продолжаться, — продолжал Ричард высокомерно, — люди, и мальчики тоже, не должны лежать в постели, ничего не делая всю ночь, сэр. Затем с самодовольным тоном: — Мы дойдем до двадцати четырех часов в конце концов; и, клянусь Богом, мы должны, иначе мы не побьем европейцев, как делаем это сейчас.

По прибытии в гостиницу, в которой Ричард впервые познакомился с мистером Дейлом, оказалось, что дилижанс, на котором он намеревался совершить остаток пути, полон. Ричард продолжал совершать путешествие в почтовых каретах, не без некоторого ворчания по поводу расходов и непрестанных приказов почтальонам ехать как можно быстрее. — Медленная страна, несмотря на все свое хвастовство, — сказал он, — очень медленная. Время — деньги — они знают это в Штатах; почему, они все там деловые люди. Всегда медленно в стране, где кучка ленивых праздных лордов, герцогов и баронетов, кажется, думает, что «время — удовольствие».

К вечеру карета приблизилась к границам очень большого города, и Ричард начал нервничать. Его легкий кавалерский вид был оставлен. Он убрал ноги из окна, из которого они роскошно свисали; подтянул жилет; туже затянул галстук: было ясно, что он возобновляет благопристойное достоинство, которое подобает государственному деятелю. Он был похож на монарха, который, путешествуя счастливо и инкогнито, возвращается в свою столицу. Леонард сразу догадался, что они приближаются к концу своего путешествия.

Смиренные пешеходы теперь смотрели на карету и касались своих шляп. Ричард отвечал на приветствие кивком — кивком менее любезным, чем снисходительным. Карета быстро повернула налево и остановилась перед нарядным домиком, очень новым, очень белым, украшенным двумя дорическими колоннами из штукатурки и окруженным большой парой ворот. — Эй! — крикнул почтальон и щелкнул кнутом.

Двое детей играли перед домиком, а на кустах и изгородях вокруг аккуратного маленького здания сушилась одежда.

— Черт возьми этих сорванцов! Они действительно играют, — прорычал Дик. — Чтоб мне жить, эта девка опять стирала! Стой, парень. Во время этого монолога красивая молодая женщина выбежала из двери — шлепнула детей, когда они, увидев карету, побежали к дому — открыла ворота и, присев в глубоком реверансе, казалось, хотела бы провалиться сквозь землю, настолько испуганной и дрожащей казалась она, съеживаясь от гневного лица, которое хозяин теперь высунул из окна.

— Говорил я тебе или нет, — сказал Дик, — что я не потерплю, чтобы эти твои ужасные, неприличные щенки играли прямо перед воротами моего домика?

— Пожалуйста, сэр—

— Не отвечай мне. И говорил я тебе или нет, что в следующий раз, когда я увижу, что ты делаешь из моих сиреней сушильню, ты вылетишь отсюда вон, вместе со всем своим скарбом—

— О, пожалуйста, сэр—

— Ты покинешь мой домик в следующую субботу: езжай, парень. Неблагодарность и наглость этих простых людей позорны для человеческой природы, — пробормотал Ричард с акцентом самого горького мизантропа.

Карета катилась по самой гладкой и свежей гравийной дороге, через поля самой лучшей земли, в высшей степени возделанные. Быстрым, как был взгляд Леонарда, его сельский глаз уловил признаки мастера в агрономическом искусстве. До сих пор он считал образцовую ферму сквайра самым близким к хорошему хозяйству, что он видел; ибо более тонкое мастерство Джакеймо развивалось скорее в мелком масштабе рыночного садоводства, чем в том, что можно справедливо назвать земледелием. Но ферма сквайра была деградирована многими старомодными понятиями и уступками прихотям глаза, которые не встретились бы на образцовых фермах в наши дни — большие запутанные живые изгороди, которые, хотя и составляют одну из самых живописных красот старой Англии, делают печальные вычеты из урожая; огромные деревья, затеняющие зерно и укрывающие птиц; маленькие участки грубого дерна, оставленные впустую; и углы лесистой местности, врезающиеся в поля, подвергая их кроликам и загораживая солнце. Эти и подобные пятна на сельском хозяйстве джентльмена-фермера здравый смысл и Джакомо прояснили острому пониманию Леонарда. Никаких таких недостатков не было заметно во владениях Ричарда Авенила. Поля лежали широкими делениями, изгороди были подстрижены и сужены до своего надлежащего назначения простых границ. Ни один колос пшеницы не увядал под холодной тенью дерева; ни один ярд земли не лежал впустую; ни одного сорняка нельзя было увидеть, ни одного чертополоха, чтобы развеять свое зловредное семя по воздуху: некоторые молодые посадки были размещены не там, где их поместил бы художник, а именно там, где фермеру нужна была защита от ветра. Разве не было красоты в этом? Да, была красота своего рода — красота, сразу узнаваемая посвященными — красота пользы и выгоды — красота, которая могла выдержать чудовищно высокую арендную плату. И Леонард издал крик восхищения, который пронзил сердце Ричарда Авенила.

— Вот это фермерство! — сказал деревенский житель.

— Ну, полагаю, что так, — ответил Ричард, и все его дурное настроение исчезло. — Ты должен был видеть эту землю, когда я ее купил. Но мы, новые люди, как нас называют — (черт возьми их наглость) — это новая кровь этой страны.

Ричард Авенил никогда не говорил ничего более правдивого. Пусть долго циркулирует новая кровь по венам могучей великанши; но пусть великое сердце будет тем же, каким оно билось на протяжении гордых веков.

Карета теперь проехала через красивый кустарник, и дом постепенно появился в поле зрения — дом с портиком, все хозяйственные постройки тщательно убраны с глаз долой.

Почтальон спешился и позвонил в колокольчик.

— Мне почти кажется, что они собираются заставить меня ждать, — сказал мистер Ричард, почти теми же словами, что и Людовик XIV.

Но этот страх не оправдался — дверь открылась; появился хорошо откормленный слуга не в ливрее. На его лице не было сердечной приветливой улыбки, но он открыл дверцу кареты с чопорным и молчаливым уважением.

— Где Джордж? Почему он не выходит к двери? — спросил Ричард, медленно выходя из кареты и опираясь на протянутую руку слуги с такой осторожностью, как будто у него была подагра.

К счастью, Джордж здесь появился в поле зрения, поспешно поправляя свой ливрейный сюртук.

— Позаботьтесь о вещах, оба, — сказал Ричард, расплачиваясь с почтальоном.

Леонард стоял на гравийной площадке, глядя на квадратный белый дом.

— Красивый фасад — классический, я полагаю, э? — сказал Ричард, присоединяясь к нему. — Но ты должен увидеть хозяйственные постройки.

Затем он с фамильярной добротой взял Леонарда под руку и ввел его внутрь. Он показал ему холл с резной подставкой из красного дерева для шляп; он показал ему гостиную и указал на все ее красоты — хотя было лето, гостиная выглядела холодной, как выглядят комнаты, недавно обставленные, с недавно оклеенными стенами, в недавно построенных домах. Мебель была красивой и соответствовала рангу богатого торговца. В ней не было притворства, а значит, и вульгарности, что больше, чем можно сказать о домах многих достопочтенных миссис Кто-то в Мейфэр, с комнатами двенадцать футов в квадрате, забитыми булем, которому было бы самое место в Тюильри. Затем Ричард показал ему библиотеку со шкафами из красного дерева и зеркальным стеклом, и модными авторами в красивых переплетах. Ваши новые люди — гораздо лучшие друзья живых авторов, чем ваши старые семьи, которые живут в деревне и в лучшем случае подписываются на книжный клуб. Затем Ричард повел его наверх и провел через спальни — все очень чистые и удобные, со всеми современными удобствами; и, остановившись в очень красивой комнате для холостяка, сказал: — Это твоя берлога. А теперь, можешь угадать, кто я?

— Никто, кроме моего дяди Ричарда, не мог быть таким добрым, — ответил Леонард.

Но комплимент не польстил Ричарду. Он был крайне смущен и разочарован. Он надеялся, что его примут по крайней мере за лорда, забыв обо всем, что он говорил в пренебрежение лордов.

— Пф! — сказал он наконец, прикусив губу. — Так ты не думаешь, что я выгляжу как джентльмен? Ну же, говори честно.

Леонард с удивлением увидел, что причинил боль, и, с хорошими манерами, которые инстинктивно приходят от доброго нрава, ответил: — Я судил о вас по вашему сердцу и вашему сходству с моим дедом — иначе я бы никогда не осмелился вообразить, что мы можем быть родственниками.

— Хм! — ответил Ричард. — Ты можешь просто помыть руки, а потом спускаться к обеду; ты услышишь гонг через десять минут. Там звонок — звони, если что-то нужно.

С тем он повернулся на каблуках; и, спускаясь по лестнице, заглянул в столовую и полюбовался посеребренным подносом на буфете и ложками и вилками королевского образца на столе. Затем он подошел к зеркалу над каминной полкой; и, желая оценить весь эффект своей фигуры, взобрался на стул. Он как раз принимал позу, которую считал внушительной, когда вошел дворецкий и, будучи воспитанным в Лондоне, имел благоразумие попытаться ускользнуть незамеченным; но Ричард увидел его в зеркале и покраснел до корней волос.

— Джарвис, — сказал он мягко, — Джарвис, напомни мне перешить эти невыразимые.

ГЛАВА III.

Apropos (кстати) о невыразимых, мистер Ричард не забыл обеспечить своего племянника гораздо большим гардеробом, чем тот, который можно было бы запихнуть в ранец доктора Риккабокки. В городе был очень хороший портной, и одежда была сшита очень хорошо. И, если не считать более простодушного вида и щек, которые, несмотря на учебу и ночные бдения, сохранили много загорелого румянца деревенского жителя, Леонард Фэрфилд мог бы теперь почти пройти, без пренебрежительных комментариев, мимо витрины в Уайтсе. Ричард разразился неумеренным смехом, когда впервые увидел часы, которые бедный итальянец подарил Леонарду; но, чтобы искупить смех, он сделал ему подарок в виде очень красивой замены и велел ему «запереть свою репу». Леонарда больше задела насмешка над подарком его старого покровителя, чем порадовал подарок дяди. Но Ричард Авенил не имел понятия о чувствах. Не много дней прошло, прежде чем Леонард смог примириться с манерами своего дяди. Не то чтобы крестьянин мог претендовать на то, чтобы судить об их чисто условных недостатках; но есть невоспитанность, к которой, каков бы ни был наш ранг и воспитание, мы почти одинаково чувствительны — невоспитанность, которая происходит от отсутствия внимания к другим. Сквайр был таким же простым в своем роде, как Ричард Авенил, но прямота сквайра редко задевала чувства; а когда это случалось, сквайр замечал и спешил исправить свою оплошность. Но мистер Ричард, добрый или сердитый, всегда ранил вас в какое-то маленькое тонкое волокно — не из злобы, а из-за отсутствия каких-либо маленьких тонких волокон у него самого. Он был действительно, во многих отношениях, превосходным человеком и, безусловно, очень ценным гражданином. Но его достоинствам не хватало тонких оттенков и плавных изгибов, которые составляют красоту характера. Он был честен, но резок в своей практике и с острым глазом на свои интересы. Он был справедлив, но как деловой вопрос. Он не делал скидок и не оставлял для своей справедливости большого запаса нежности и милосердия. Он был щедр, но скорее из идеи о том, что причитается ему самому, чем с большой мыслью об удовольствии, которое он доставлял другим; и он даже рассматривал щедрость как капитал, отданный под проценты. Он ожидал большой благодарности взамен и, когда обязывал человека, считал, что купил раба. Каждый нуждающийся избиратель знал, куда прийти, если ему нужна помощь или заем; но горе ему, если он осмеливался выразить колебание, когда мистер Авенил говорил ему, как он должен голосовать.

В этом городе Ричард поселился после своего возвращения из Америки, в которой он обогатился — сначала духом и трудолюбием — наконец, смелыми спекуляциями и удачей. Он вложил свое состояние в бизнес — стал партнером в большой пивоварне — вскоре выкупил своих компаньонов — а затем взял основной пай в процветающей мукомольной мельнице. Он быстро преуспел — купил собственность в две или три сотни акров, построил дом и решил наслаждаться жизнью и сделать себе имя. Он стал теперь ведущим человеком в городе, и хвастовство Одри Эгертону, что он может вернуть одного из членов, а может и обоих, было отнюдь не преувеличенной оценкой его силы. Не было и его предложение, согласно его собственным взглядам, столь беспринципным, как оно казалось государственному деятелю. Он проникся большой неприязнью к обоим действующим членам — неприязнью, естественной для разумного человека умеренной политики, которому было что терять. Ибо мистер Слэпп, активный член — который был по уши в долгах — был одним из яростных демократов, редких до Билля о реформе — и чьи мнения считались опасными даже массой либерального электората; в то время как мистер Слики, джентльмен-член, который откладывал 5000 фунтов каждый год со своих дивидендов в фондах, был одним из тех людей, которых Ричард справедливо называл «шарлатанами» — людьми, которые заискивают перед экстремистской партией, голосуя за меры, которые наверняка не будут приняты; в то время как, если бы была хоть малейшая вероятность прийти к решению, которое понизило бы денежный рынок, мистера Слики охватывал своевременный грипп. Такие политики сейчас достаточно распространены. Предложите маршировать к Тысячелетнему царству, и они ваши люди. Попросите их пройти четверть мили, и они начинают ощупывать свои карманы и дрожать от страха перед грабителями. Они никогда не бывают так радостны, как когда нет шансов на победу. Победи они министра, их вынесли бы из палаты в припадке.

Ричард Авенил — презирая обоих этих джентльменов и не питая симпатии к вигам с тех пор, как великие лидеры вигов были лордами — смотрел дружелюбным глазом на правительство, как оно тогда существовало, и особенно на Одри Эгертона, просвещенного представителя торговли. Но, давая Одри и его коллегам преимущество своего влияния, по совести, он считал вполне справедливым и правильным иметь quid pro quo (услугу за услугу), и, как он так откровенно признался, его прихотью было стать «сэром Ричардом». Ибо этот достойный гражданин злоупотреблял аристократией примерно по тому же принципу, по которому прекрасная Оливия принижала сквайра Торнхилла — у него была тайная привязанность к тому, чем он злоупотреблял. Общество Скрустауна состояло, как и большинство провинциальных столиц, из двух классов — коммерческого и исключительного. Последние жили в основном отдельно, вокруг руин старого аббатства; они аффектировали его древность в своих родословных и имели много от его руин в своих финансах. Вдовы сельских танов в округе — благородные старые девы — офицеры, вышедшие в отставку на половинное жалованье — младшие сыновья богатых сквайров, которые теперь стали старыми холостяками — короче говоря, очень респектабельный, гордый, аристократический круг — которые думали о себе больше, чем все Гоуэры и Говарды, Кортни и Сеймуры, вместе взятые. Ранней амбицией Ричарда Авенила было быть допущенным в этот возвышенный кружок; и, как ни странно, он частично преуспел. Он никогда не был счастливее, чем когда его приглашали на их карточные вечеринки, и никогда не был несчастнее, чем когда он действительно был там. Различные обстоятельства объединились, чтобы поднять мистера Авенила в это возвышенное общество. Во-первых, он был неженат, все еще очень красив, и в этом обществе была большая доля незамужних женщин. Во-вторых, он был единственным богатым торговцем в Скрустауне, который держал хорошего повара и претендовал на то, чтобы давать обеды, и капитаны и полковники на половинном жалованье проглатывали хозяина ради оленины. В-третьих, и главным образом, все эти исключительные люди ненавидели двух действующих членов, и «idem nolle idem velle de republicâ, ea firma amicta est»; то есть, единодушие в политике скрепляет фарфор и керамику лучше, чем лучший алмазный цемент. Крепкий Ричард Авенил — который ценил себя за американскую независимость — держал этих дам и джентльменов в трепете, который был поистине браминским. Будь то потому, что в Англии все понятия, даже свободы, смешаны исторически, традиционно, социально с тем тонким и неуловимым элементом аристократии, который, подобно прессе, является воздухом, которым мы дышим; или потому, что Ричард воображал, что он действительно становится магнитно пропитанным добродетелями этих серебряных пенни и золотых семишиллинговых монет, отличных от вульгарной монеты в популярном использовании, трудно сказать. Но правду надо сказать — Ричард Авенил был заметным охотником за титулами. У него было большое желание жениться вне этого общества; но он еще не видел никого достаточно высокородного и высокопородного, чтобы удовлетворить его стремления. Тем временем он убедил себя, что его путь будет гладким, если он предложит сделать свой окончательный выбор «Моей Леди»; и он чувствовал, что это будет гордый час в его жизни, когда он сможет пройти перед чопорным полковником Помпли под звук «сэр Ричард». Тем не менее, как бы ни был разочарован неудачей своей грубой дипломатии с мистером Эгертоном и как бы ни лелеял еще самое мстительное негодование против этого человека — он не стал, как многие сделали бы, бросать свои политические убеждения из личной неприязни. Он решил по-прежнему оказывать услугу неблагодарной и недостойной Администрации; и так как Одри Эгертон действовал по представлениям мэра и депутатов и сформировал свой законопроект, чтобы соответствовать их взглядам, так Авенил и Правительство поднялись вместе в популярной оценке граждан Скрустауна.

Но, чтобы должным образом оценить ценность Ричарда Авенила и в справедливом противовесе всем его слабостям, нужно было увидеть, что он сделал для города. Справедливо он мог хвастаться «новой кровью»; он сделал для города столько же, сколько для своих полей. Его энергия, его быстрое понимание общественной пользы, подкрепленное его богатством и смелым, властным, повелительным характером, ускорили работу цивилизации, как будто с быстротой и силой паровой машины.

Если город был так хорошо вымощен и так хорошо освещен — если полдюжины убогих переулков были превращены в величественную улицу — если половина города больше не зависела от резервуаров для воды — если бедняцкие налоги были сокращены на треть, — хвала бодрой новой крови, которую Ричард Авенил влил в церковный совет и корпорацию. И его пример сам по себе был так заразителен! — В городе не было ни одного окна из зеркального стекла, когда я приехал в него, — сказал Ричард Авенил; — а теперь посмотрите вниз по Хай-стрит! Он приписал заслугу себе, и справедливо; ибо, хотя его собственный бизнес не требовал окон из зеркального стекла, он пробудил дух предпринимательства, который украшает целый город.

Мистер Авенил не представлял Леонарда своим друзьям более двух недель. Он позволил ему сбросить свою ржавчину. Затем он дал грандиозный обед, на котором его племянник был официально представлен и, к его великому гневу и разочарованию, не открыл рта. Как он мог, бедный юноша, когда мисс Кларина Моубрей говорила только о высшем свете; пока гордый полковник Помпли не прошел в торжественном порядке через историю осады Серингапатама.

ГЛАВА IV.

Пока Леонард привыкает постепенно к великолепию, которое его окружает, и часто поворачивается со вздохом к воспоминанию о коттедже своей матери и сверкающем фонтане в цветочном саду итальянца, мы совершим с тобой, о читатель, быстрый полет в метрополию и опустимся среди веселых групп, которые слоняются по пыльной земле или облокачиваются на придорожные изгороди Гайд-парка. Сезон все еще в самом разгаре; но короткий день модной лондонской жизни, который начинается через два часа после полудня, идет на убыль. Толпа в Роттен-Роу начинает редеть. Рядом со статуей Ахиллеса и в стороне от всех других бездельников джентльмен, с одной рукой, засунутой в жилет, а другой, покоящейся на трости, безразлично смотрел на всадников и кареты в блестящем кругу. Он был все еще в расцвете сил, в возрасте, когда человек обычно наиболее общителен — когда знакомства юности созрели в дружбу, и персона некоторого ранга и состояния стала хорошо известной чертой в подвижном лице общества. Но хотя, когда его современники были мальчиками, едва поступившими в колледж, этот джентльмен блистал впереди всех среди принцев моды, и хотя он обладал всеми качествами природы и обстоятельств, которые либо сохраняют моду до конца, либо обменивают ее ложную знаменитость на более серьезную репутацию, он стоял как чужак в этой толпе своих соотечественников. Красавицы проносились к туалету — государственные деятели проходили в сенат — денди улетали в клубы; и ни кивки, ни знаки, ни лучезарные улыбки не говорили одинокому зрителю: «Следуй за нами — ты один из нашего круга». Время от времени какой-нибудь франт средних лет, приближаясь к месту бездельника, оборачивался, чтобы посмотреть еще раз; но второй взгляд, казалось, рассеивал узнавание первого, и франт молча продолжал свой путь.

— Клянусь гробницами моих предков! — сказал одинокий про себя. — Я знаю теперь, что мог бы почувствовать мертвец, если бы он снова ожил и взглянул на живых.

Время шло — вечерние тени опускались быстро. Наш незнакомец в Лондоне почти имел парк в своем распоряжении. Он, казалось, дышал свободнее, видя, что пространство так чисто.

— Теперь в атмосфере есть кислород, — сказал он вполголоса; — и я могу ходить, не вдыхая газообразные испарения толпы. О эти химики — какие они болваны! Они говорят нам, что толпы отравляют воздух, но они никогда не догадываются почему! Тьфу, не легкие отравляют элемент — это зловоние плохих сердец. Когда человек с напудренным париком дышит на меня, я глотаю полный рот заботы. Allons! (Пойдем!) мой друг Неро; теперь на прогулку. Он коснулся тростью большого ньюфаундленда, который лежал растянувшись у его ног; и собака и человек медленно пошли через растущие сумерки и по коричневому сухому дерну. Наконец наш одинокий остановился и бросился на скамью под деревом. — Половина девятого! — сказал он, глядя на свои часы, — можно выкурить свою сигару, не шокируя мир.

Он достал портсигар, чиркнул спичкой и через мгновение уже вытянулся на скамье, по-видимому, поглощенный созерцанием дыма, который едва успевал окраситься, прежде чем раствориться в воздухе.

«Это самая бесстыдная ложь на свете, мой Неро, — сказал он, обращаясь к собаке, — эта хваленая свобода человека! Вот я, свободнорожденный англичанин, гражданин мира, которому — я часто говорю себе — наплевать на цезарей и толпу; и все же я не смею закурить эту сигару в парке в половине седьмого, когда весь мир гуляет, так же, как не смею залезть в карман лорда-канцлера или дать тумака архиепископу Кентерберийскому. И все же никакой закон в Англии не запрещает мне курить сигару, Неро! То, что является законом в половине девятого, не было преступлением в половине седьмого! Британия говорит: "Человек, ты свободен", — и лжет, как обычная баба. О Неро, Неро! Завидный ты пес! Ты служишь лишь по доброй воле. Никакие мысли о мире не стоят у тебя и виляния хвостом. Твое большое сердце и верный инстинкт заменяют тебе разум и закон. Тебе ничего не нужно было бы для счастья, если бы в эти минуты скуки ты мог закурить сигару. Попробуй, Неро! Попробуй!» И, поднявшись со своего лежачего положения, он попытался втиснуть кончик сигары между зубами собаки.

Пока он был так серьезно занят, к месту подошли две фигуры. Один из них был человек, казавшийся слабым и болезненным. Его потертый сюртук был застегнут до подбородка, но висел мешком на впалой груди. Другой была девочка лет четырнадцати, на руку которой он тяжело опирался. Ее щеки были бледны, а на лице застыло такое терпеливое и печальное выражение, что можно было подумать, будто она никогда не знала детской беззаботности.

«Прошу тебя, отдохни здесь, папа», — тихо сказала девочка и указала на скамью, не обращая внимания на того, кто ее занимал и кто теперь, прижавшись к самому краю, был почти скрыт тенью дерева.

Мужчина присел со слабым вздохом, а затем, заметив незнакомца, приподнял шляпу и произнес тоном, выдающим привычки светского общества: «Простите, если я вас побеспокоил, сэр».

Незнакомец оторвался от своей собаки и, увидев, что девочка стоит, сразу же встал, словно желая уступить ей место на скамье.

Но девочка по-прежнему не обращала на него внимания. Она склонилась над отцом и нежно отерла ему лоб маленьким платком, который для этого сняла с собственной шеи.

Неро, обрадованный тем, что избавился от сигары, пустился в неуклюжие прыжки и игры, чтобы выплеснуть возбуждение, в которое его привели, а теперь, вернувшись, подошел к скамье с недоуменным взглядом и обнюхал нарушителей покоя своего хозяина.

«Иди сюда, сэр, — сказал хозяин. — Вам не нужно его бояться», — добавил он, обращаясь к девочке.

Но девочка, не оборачиваясь к нему, воскликнула голосом, в котором звучало скорее отчаяние, чем испуг: «Он упал в обморок! Отец! Отец!»

Незнакомец отпихнул ногой собаку, которая мешала, и ослабил тугой военный галстук бедняги. Пока он был занят этим благородным делом, из-за туч вышла луна, и свет ее упал прямо на бледное, изможденное лицо потерявшего сознание страдальца.

«Это лицо кажется мне знакомым, хотя и сильно изменилось», — сказал незнакомец про себя и, наклонившись к девочке, которая опустилась на колени и растирала отцу руки, спросил: «Дитя мое, как зовут твоего отца?»

Ребенок продолжал свое занятие, слишком поглощенная им, чтобы ответить.

Незнакомец положил руку ей на плечо и повторил вопрос.

«Дигби», — ответила девочка почти бессознательно; и по мере того как она говорила, к мужчине начали возвращаться чувства. Через несколько минут он достаточно оправился, чтобы пробормотать слова благодарности незнакомцу. Но тот взял его за руку и сказал голосом, одновременно дрожащим и успокаивающим: «Возможно ли, что я снова вижу старого брата по оружию? Элджернон Дигби, я не забыл тебя; но, кажется, Англия забыла».

Лихорадочный румянец разлился по лицу солдата, и он отвел взгляд от говорившего, отвечая —

«Меня зовут Дигби, это правда, сэр; но я не думаю, что мы встречались раньше. Пойдем, Хелен, мне уже лучше — мы пойдем домой».

«Попробуй поиграть с этой большой собакой, дитя мое, — сказал незнакомец. — Я хочу поговорить с твоим отцом».

Девочка покорно склонила голову и отошла, но с собакой играть не стала.

«Вижу, мне нужно представиться официально, — сказал незнакомец. — Вы были в одном полку со мной, а мое имя — Лестрейндж».

«Милорд, — сказал солдат, поднимаясь, — простите меня за то, что...»

«Не думаю, что за офицерским столом было принято называть меня "милорд". Ну же, что с вами случилось? На половинном жалованье?»

Мистер Дигби печально покачал головой.

«Дигби, старина, можешь одолжить мне сто фунтов?» — сказал лорд Лестрейндж, хлопая своего бывшего сослуживца по плечу тоном, который звучал по-мальчишески — настолько дерзким и беззаботным он был. — «Нет? Ну, это к счастью, потому что я могу одолжить их тебе».

Мистер Дигби разрыдался.

Лорд Лестрейндж, казалось, не заметил этого волнения. «Мы оба были в свое время печальными транжирами, — сказал он, — и я готов поспорить, что занимал у тебя довольно часто».

«У меня! О, лорд Лестрейндж!»

«Вы с тех пор женились и остепенились, полагаю. Расскажите мне, старый друг, обо всем».

Мистер Дигби, который к этому времени сумел вернуть некоторое спокойствие своим расшатанным нервам, теперь встал и сказал короткими фразами, но ясным, твердым тоном:

«Милорд, говорить обо мне бессмысленно — помогать мне бесполезно. Я быстро умираю. Но мой ребенок там, мой единственный ребенок... (он на мгновение замолчал и продолжил быстро). У меня есть родственники в отдаленном графстве, если бы я только мог добраться до них — я думаю, они бы по крайней мере позаботились о ней. Это было моей надеждой, моей мечтой, моей молитвой в течение многих недель. Я не могу позволить себе поездку, кроме как с вашей помощью. Я просил без стыда для себя; разве мне должно быть стыдно просить за нее?»

«Дигби, — сказал Лестрейндж с некоторой серьезной переменой в манере, — не говори ни о смерти, ни о мольбах. Ты был ближе к смерти, когда пули свистели вокруг тебя при Ватерлоо. Если солдат встречает солдата и говорит: "Друг, твой кошелек", — это не мольба, а братство. Стыдно! Клянусь душой Велизария! Если бы мне нужны были деньги, я бы встал на перекрестке с медалью Ватерлоо на груди и сказал каждому холеному горожанину, которого я помог спасти от меча француза: "Это ваш позор, если я голодаю". А теперь обопрись на меня; я вижу, тебе пора домой — в какую сторону?»

Бедный солдат указал рукой в сторону Оксфорд-стрит и неохотно принял предложенную руку.

«А когда вернетесь от своих родственников, вы навестите меня? Что? Колеблетесь? Ну же, обещайте».

«Обещаю».

«Честным словом».

«Если буду жив, честным словом».

«Я сейчас остановился в Найтсбридже, у отца; но вы всегда сможете узнать мой адрес по номеру... на Гросвенор-сквер, у мистера Эджертона. Значит, вам предстоит долгий путь?»

«Очень долгий».

«Не утомляйте себя — путешествуйте медленно. Эй, глупое дитя! Я вижу, ты ревнуешь меня. У твоего отца есть еще одна рука, чтобы освободить тебя».

Так разговаривая и получая лишь короткие ответы, лорд Лестрейндж продолжал проявлять те причудливые особенности характера, которые снискали ему в мире репутацию бессердечного человека. Возможно, читатель подумает, что мир был не прав. Но если мир когда-нибудь и будет судить правильно о характере человека, который не живет для мира, не говорит для мира и не чувствует вместе с миром, то это случится через столетия после того, как душа Харли Лестрейнджа покинет эту планету.

ГЛАВА V.

Лорд Лестрейндж расстался с мистером Дигби у входа на Оксфорд-стрит. Отец и ребенок взяли там кабриолет. Мистер Дигби приказал кучеру ехать по Эджуэр-роуд. Он отказался сказать Лестрейнджу свой адрес, и это с такой явной болью, вызванной уязвленной гордостью, что Лестрейндж не стал настаивать. Напомнив солдату о его обещании зайти, Харли сунул ему в руку записную книжку и поспешно зашагал в сторону Гросвенор-сквер.

Он подошел к дому Одли Эджертона как раз в тот момент, когда тот выходил из кареты; и два друга вошли в дом вместе.

«Нация сегодня спит? — спросил Лестрейндж. — Бедная старушка! Она так много слышит о своих делах, что вполне может похвастаться своим здоровьем: оно должно быть железным».

«Палата все еще заседает, — серьезно ответил Одли, почти не обращая внимания на остроту друга. — Но это не правительственное предложение, и голосование будет поздно, поэтому я пришел домой; и если бы я не застал тебя здесь, я бы пошел в парк искать тебя».

«Да, всегда известно, где меня найти в этот час, в 9 вечера — сигара — Гайд-парк. Нет в Англии человека более постоянного в своих привычках».

Здесь друзья достигли гостиной, в которой член парламента сидел редко, ибо его личные покои находились на первом этаже.

«Но это самая странная твоя причуда, Харли», — сказал он.

«Что?»

«Питать отвращение к первым этажам».

«Питать! О, искушенный человек, земной, от земли! Питать! Нет ничего менее естественного для человеческой души, чем первый этаж. Мы и так достаточно далеки от небес, сколько бы ступеней ни преодолели, чтобы еще и предпочитать ползать внизу».

«Согласно этому символическому взгляду на вещи, — сказал Одли, — тебе следовало бы жить на чердаке».

«Я бы так и сделал, если бы не терпел ненависти к новым туфлям. Что касается щеток для волос, то мне все равно!»

«Какое отношение туфли и щетки имеют к чердакам?»

«Попробуй! Устройся спать на чердаке, и на следующее утро у тебя не будет ни туфель, ни щеток!»

«Что же я с ними сделаю?»

«Запустишь ими в котов!»

«Какие странные вещи ты говоришь, Харли!»

«Странные! Клянусь Аполлоном и его девятью девами! Нет человека, у которого было бы так мало воображения, как у выдающегося члена парламента. Ответь мне на это, достопочтенный муж: поднимался ли ты до высот величественного созерцания? Взирал ли ты на звезды восторженным взором поэзии? Мечтал ли ты о любви, ведомой ангелам, или пытался постичь в Бесконечности тайну жизни?»