«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 61, № 377, март 1847»

Upon the lips of men.”

Like the sullen heavy boom

Of a signal gun at sea,

When athwart the gathering gloom,

Awful rocks are seen to loom

Frowning on the lee;

Like the muffled kettle-drum,

With the measured tread,

And the wailing trumpet’s hum,

Telling that a soldier’s dead;

Like the deep cathedral bell

Tolling forth its doleful knell,

Saying, “Now the strife is o’er,

Death hath won a victim more”—

So, thou doleful Stethoscope!

Thou dost seem to say,

“Hope thou on against all hope,

Dream thy life away:

Little is there now to spend;

And that little’s near an end.

Saddest sign of thy condition

is thy bounding wild ambition;

Only dying eyes can gaze on so bright a vision.

Ere the spring again is here,

Low shall be thy head,

Vainly shall thy mother dear,

Strive her breaking heart to cheer,

Vainly strive to hide the tear

Oft in silence shed.

Pangs and pains are drawing near,

To plant with thorns thy bed:

Lo! they come, a ghastly troop,

Like fierce vultures from afar;

Where the bleeding quarry is,

There the eagles gathered are!

Ague chill, and fever burning,

Soon away, but swift returning,

In unceasing alternation;

Cold and clammy perspiration,

Heart with sickening palpitation,

Panting, heaving respiration;

Aching brow, and wasted limb,

Troubled brain, and vision dim,

Hollow cough like dooming knell

Saying, ‘Bid the world farewell!’

Parchéd lips, and quenchless thirst,

Every thing as if accurst;

Nothing to the senses grateful;

All things to the eye grown hateful;

Flowers without the least perfume;

Gone from every thing its bloom;

Music but an idle jangling;

Sweetest tongues but weary wrangling;

Books, which were most dearly cherished,

Come to be, each one, disrelished;

Clearest plans grown all confusion;

Kindest friends but an intrusion:

Weary day, and weary night—

Weary night, and weary day;

Would God it were the morning light!

Would God the light were pass’d away!

And when all is dark and dreary,

And thou art all worn and weary,

When thy heart is sad and cheerless,

And thine eyes are seldom tearless,

When thy very soul is weak,

Satan shall his victim seek.

Day by day he will be by thee,

Night by night will hover nigh thee,

With accursed wiles will try thee,

Soul and spirit seek to buy thee.

Faithfully he’ll keep his tryst,

Tell thee that there is no Christ,

No long-suffering gracious Father,

But an angry tyrant rather;

No benignant Holy Spirit,

Nor a heaven to inherit,

Only darkness, desolation,

Hopelessness of thy salvation,

And at best annihilation.

“God with his great power defend thee!

Christ with his great love attend thee!

May the blessed Spirit lend thee

Strength to bear, and all needful succour send thee!”

Close we here. My eyes behold,

As upon a sculpture old,

Life all warm and Death all cold

Struggling which alone shall hold—

Sign of wo, or sign of hope!—

To his lips the Stethoscope.

But the strife at length is past,

They have made a truce at last,

And the settling die is cast.

Life shall sometimes sound a blast,

But it shall be but “Tantivy,”

Like a hurrying war reveillie,

Or the hasty notes that levy

Eager horse, and man, and hound,

On an autumn morn,

When the sheaves are off the ground,

And the echoing bugle-horn

Sends them racing o’er the scanty stubble corn.

But when I a-hunting go,

I, King Death,

I that funeral trump shall blow

With no bated breath.

Long drawn out, and deep and slow

Shall the wailing music go;

Winding horn shall presage meet

Be of coming winding-sheet,

And all living men shall know

That beyond the gates of gloom,

In my mansions of the tomb,

I for every one keep room,

And shall hold and house them all, till the very

Day of Doom.

V. V.

ЭПИГРАММЫ.

Bait, hook, and hair, are used by angler fine;

Emma’s bright hair alone were bait, hook, line.

Фарадей первым извлек электрическую искру из магнита; он обнаружил, что она видна в моменты разрыва и возобновления контакта проводящих проводов; и только тогда.

Around the magnet, Faraday

Is sure that Volta’s lightnings play;

But how to draw them from the wire?

He took a lesson from the heart:

’Tis when we meet, ’tis when we part,

Breaks forth the electric fire.

M.

ПИСЬМА О ИСТИНАХ, СОДЕРЖАЩИХСЯ В ПОПУЛЯРНЫХ СУЕВЕРИЯХ.

1. — ЛОЗА.

Февраль, 1847 г.

Дорогой Арчи, — В качестве средства против долгой скуки одиноких вечеров наступающей зимы я решил обратиться к забытым знаниям о чудесном, мистическом, сверхъестественном. Я вспомнил тот глубокий трепет, с которым много лет назад слушал рассказы о провидцах, призраках, вампирах и всем темном выводке ночи; и я подумал, что было бы бесконечно приятно снова содрогнуться от таинственных ужасов, вздрогнуть в своем кресле при закрытии дальней двери, поднять глаза с беспокойным предчувствием к зеркалу напротив и почувствовать, как кожа ползет от ощутимого «вдохновения» невидимого присутствия. Соответственно, я приступил к тому, что считал очень многообещающим курсом пугающего чтения; но, увы и ах! во мне произошла перемена с тех добрых старых времен, когда Фантазия, с Страхом и Суеверием позади нее, кралась на цыпочках, чтобы мельком увидеть содрогающегося кобольда, фею или инкуба. Тщетны были все мои попытки возродить приятные ужасы прошлых лет. Это было так, как если бы я планировал пойти в театр, чтобы снова насладиться полным вкусом сценической иллюзии, а из-за какой-то необъяснимой рассеянности попал только на утреннюю репетицию; когда вместо того, что я ожидал, перед моим взором предстали шинели, шляпы, зонтики, обычные мужчины и женщины, маски, мишура, люки, шкивы и мир сложной машинерии, освещенный частичным проблеском солнечного света. Заклинания, на которое я рассчитывал, там не было. Но все же дневная сцена стоила нескольких минут изучения. Мое воображение не было удовлетворено; но все же могло быть забавно посмотреть, как делаются трюки, производятся эффекты, реализуется иллюзия. Я обнаружил, что незаметно становлюсь философом; то, что меня забавляло, стало предметом размышлений — размышления превратились в серьезное исследование, объект которого оформился в «количество истины, содержащейся в популярных суевериях». Ибо то, во что верили веками, должно иметь что-то реальное в основе. Не может быть распространенного заблуждения без соответствующей истины. Если драконы, летавшие на чешуйчатых крыльях и извергавшие пламя, были сказочными, то все же существовали весьма почтенные рептилии, уничтожить которых было честью для героя или даже святого. Если египетское поклонение кошкам и луку было ошибкой, то все же существовал объект поклонения.

Среди бессмертных произведений шотландского Шекспира — вы улыбаетесь, но эта фраза содержит истинную веру, а не популярное заблуждение; ибо дух поэта жил не в форме его произведений, а в его творческой силе и яркой интуиции природы; и сама форма часто ближе к вам, чем вы думаете: см. работы писателей творческой прозы, passim.

Что ж, среди романов Скотта, хотел я сказать, пожалуй, ни один не растет в наших предпочтениях больше, чем «Антикварий». Ни в одном из них великий автор нежнее и снисходительнее, никогда с более счастливым юмором не отображал смешанную ткань силы и немощи человеческого характера (никогда, кроме того, с большей легкостью не вызывал пафос и ужас, или не забавлялся возвышенностью и красотой природы). И все же, как бы ни было мягко его настроение, он не упускает возможности, хотя в целом он выдает честную склонность к старым суевериям, безжалостно раздавить одно из самых скромных. Помните ли вы Приорат Святой Рут, и приятную летнюю компанию, собравшуюся посетить его, и подготовку к последующим плутням Дустерсвивеля в рассказе о Мартине Вальдеке, и открытие источника воды с помощью лозы?

Я склонен, знаете ли, восстать против суждения романиста по этому случаю — принять сторону шарлатана против автора его бытия и усомниться, не могло ли его выступление, о котором упоминалось в последнюю очередь, быть чем-то большим и лучшим, чем трюк. И все же я не знаю, благоразумно ли бросать вызов общественному мнению, которое заклеймило эту претензию как самозванство. Но мужайтесь! Я не отступлю. Я буду отчаянным, вместе с сэром Артуром, брошу вызов чиханию великого Фулфана и надеюсь выкопать настоящее сокровище на этой дискредитированной почве.

Поэтому перестаньте взывать к тени Олдбака, послушайте простой рассказ, и вы услышите, сколько правды в пресловутом популярном заблуждении о лозе.

Я вижу, что мой тон уверенности уже наполовину поколебал ваше неверие; но, пожалуйста, не бегите сразу, как многие другие недоверчивые господа, в противоположную крайность. Не позволяйте вашему воображению внезапно назначить вас бессменным председателем всеобщей компании пресной воды или генеральной ассоциации по открытию золотых приисков. То, что я должен вам рассказать, очень далеко от такой блестящей цели.

Но, возможно, вы вообще ничего не знаете о лозе. Тогда я просвещу ваше первобытное невежество.

Вы должны понимать, что в горнодобывающих районах среди людей распространено суеверие, что некоторые одарены оккультной силой обнаруживать близость металлических жил и подземных источников воды. В Корнуолле считают, что этой способностью обладает примерно один из сорока. Способ ее осуществления очень прост. Они срезают ореховую ветку, которая естественным образом раздваивается на две равные ветви; и, оборвав листья, обрезают пень ветки до длины трех или четырех дюймов, а каждую ветвь до длины фута или чуть меньше: ибо конец ветви предназначен для того, чтобы держать его в каждой руке таким образом, чтобы пень ветки выступал прямо вперед. Положение таково: локти согнуты, предплечья и кисти выдвинуты вперед, костяшки пальцев повернуты вниз, концы ветвей выходят между большими и указательными пальцами, кисти супинированы, внутренняя сторона каждой повернута к другой, поскольку они удерживаются на расстоянии нескольких дюймов друг от друга. Мистический оператор, таким образом вооруженный, ходит по земле, которую намерен исследовать, с полной уверенностью, что, когда он пройдет над металлической жилой или подземным источником воды, ореховая рогатка спонтанно двинется в его руках, а острие или пень поднимется или опустится, в зависимости от обстоятельств. Эта ореховая рогатка и есть лоза. Орешник имеет честь быть предпочтительным, потому что он делится на почти равные ветви под углами, наиболее близкими к равным.

Тогда, предполагая, что в этом провинциальном суеверии что-то есть, перед нами встают четыре вопроса для рассмотрения.

Действительно ли лоза движется сама по себе в руках оператора, а не посредством движения, передаваемого ей намеренным или ненамеренным действием мышц его рук или предплечий?

Какое отношение имеет личность оператора к движению, наблюдаемому в лозе?

Какова природа влияния, проводником которого служит личность оператора?

Наконец, что именно прорицается? близость металлических жил или проточной воды? что или что нет?

Тогда позвольте мне сразу оговориться, что по последнему пункту у меня нет никакой информации. Способы, которыми можно использовать лозу, еще предстоит изучить. Но я думаю, что смогу убедить вас в том, что ореховая рогатка в некоторых руках и в определенных местах, удерживаемая так, как я описал, действительно движется спонтанно, и что вмешательство человеческого тела необходимо для ее движения; и что она служит проводником влияния, которое является либо электричеством, либо чем-то, либо соединенным с электричеством, либо очень напоминающим этот принцип в некоторых его проявлениях.

Я должен заметить, что до лета 1843 года я был не умнее вас в этом вопросе и считал рассказы о лозе бессмыслицей, порождением простого самообмана или прямого мошенничества. И я думаю, что самый вероятный способ устранить ваше неверие — это рассказать вам о шагах, посредством которых произошло мое собственное обращение.

Летом 1843 года я несколько месяцев жил под одной крышей с шотландским джентльменом, хорошо информированным, серьезного склада ума, наделенным национальной долей осторожности, проницательности и интеллекта. Я много общался с ним; и однажды случайно зашла речь о лозе. Он сказал мне, что в свое время, когда его любопытство было возбуждено по этому поводу, он приложил усилия, чтобы узнать, что в этом есть. И с этой целью он получил рекомендацию к миссис Р., сестре сэра Г. Р., тогда проживавшей в Саутгемптоне, о которой он узнал, что она одна из тех, в чьих руках, как говорили, лоза движется. Он посетил леди, которая была достаточно любезна, чтобы показать ему, в чем заключается исполнение, ответить на все его вопросы и позволить ему провести простой эксперимент, чтобы проверить реальность явления и его природу.

Миссис Р. рассказала моему другу, что, будучи в Челтнеме в 1806 году, она впервые увидела, как лозу использует покойная миссис полковник Бомонт, которая обладала способностью придавать ей движение в очень значительной степени. Миссис Р. сама пробовала эксперименты в то время, но без всякого успеха. Она, как оказалось, была очень нездорова. Впоследствии, в 1815 году, когда друг спросил ее, как держать лозу и как ее использовать, показывая это, она заметила, что ореховая рогатка движется в ее руках. С тех пор, всякий раз, когда она повторяла эксперимент, сила всегда проявляла себя, хотя и с разной степенью энергии.

Затем миссис Р. отвела моего друга в часть кустарника, где, как она знала из прежних испытаний, лоза будет двигаться в ее руках. Так оно и случилось, к крайнему изумлению моего друга; и даже продолжало двигаться, когда, воспользовавшись разрешением миссис Р., мой друг сжал ее руки с такой твердостью, что исключил возможность какого-либо мышечного действия ее запястья или пальцев, влияющего на результат.

В другой день мой друг взял с собой куски медной и железной проволоки длиной около полутора футов, согнутые в форме буквы V, с достаточной длиной горизонтальных плеч фигуры, чтобы сформировать достаточную рукоятку для каждой ветви этих новомодных лоз. Он обнаружил, что эти инструменты двигались в руках миссис Р. так же свободно, как и ореховая рогатка. Затем он покрыл две рукоятки одной из них сургучом, оставив, однако, крайние концы свободными и непокрытыми. Когда миссис Р. использовала так подготовленную лозу, держа ее только за части, покрытые сургучом, и ходила по тому же участку земли, что и раньше, проволоки не проявляли никакого движения. Однако всякий раз, когда, не меняя ничего, кроме прикосновения большими пальцами к свободным концам проволоки, миссис Р. снова устанавливала прямой контакт с инструментом, он снова двигался. Движение снова прекращалось, как только этот прямой контакт прерывался.

Этот простой рассказ, сделанный мне покойным мистером Джорджем Фэрхолмом, убедил мой разум в реальности явления. Я спросил своего друга, почему он не продолжил изучение предмета дальше. Он сказал, что часто думал об этом; и, как он полагал, ему в основном помешало знакомство с работой графа де Тристана под названием «Recherches sur quelques Effluves Terrestres», опубликованной в Париже в 1826 году, в которой были изложены факты, подобные тем, которые он сам проверил, и подробно описан огромный массив дополнительных любопытных экспериментов.

По настоянию друга я послал в Париж за книгой, которую, однако, прочитал только недавно. Я рекомендую ее вашему прочтению, если предмет случайно заинтересует ваше своенравное любопытство. Какой-либо подробный анализ ее невозможен в письме такого рода; но я позаимствую из нее несколько ведущих фактов и наблюдений, которые, во всяком случае, удивят вас. Боюсь, в конце концов, я счел бы графа провидцем и не придал бы его утверждениям того доверия, которого они заслуживают, если бы не веские британские свидетельства, которые я уже слышал в пользу их достоверности; и все же я подозреваю, что счел бы многие детали фантастическими, если бы прочитал их раньше, чем сейчас; ибо только недавно я прочитал эксперименты фон Рейхенбаха о действии кристаллов и всего прочего на чувствительные человеческие тела; ряд явлений, совершенно не похожих на те, что исследовал граф де Тристан, но которые, тем не менее, имеют с ними самую любопытную аналогию и интересные точки соприкосновения, подтверждающие истинность обоих.

Но позвольте мне представить вас графу: он расскажет вам свою собственную историю по-своему; но поскольку он не говорит по-английски, по крайней мере в своей книге, я должен служить драгоманом.

«История моих исследований проста: — Лет двадцать назад один джентльмен, который в силу своего положения в обществе не мог иметь цели получить выгоду путем обмана, показал мне для развлечения движения лозы. Он приписывал движение влиянию потока воды, что я счел не маловероятным предположением. Но мое внимание было скорее занято действием, производимым влиянием, чем бы оно ни было. Мой информатор заверил меня, что встречал многих других, через которых проявлялись подобные эффекты. Когда я вернулся домой и имел возможность проводить испытания в благоприятных обстоятельствах, я обнаружил, что обладаю тем же даром. С тех пор я побудил многих провести эксперимент; и я обнаружил, что четверть, или, во всяком случае, пятая часть этого числа способна привести лозу в движение с самой первой попытки. С того времени, в течение этих двадцати лет, я часто пробовал свои силы, но только для развлечения, отрывочно и без всякой мысли сделать это предметом научного исследования. Но наконец, в 1822 году, находясь в деревне и будучи удаленным от своих обычных занятий, предмет снова попался мне на глаза, и я решил установить причину этих явлений. Соответственно, я начал длинную серию экспериментов, от 1500 до 1800 в числе, которые заняли у меня почти пятнадцать месяцев. Результаты более 1200 были записаны во время их выполнения».

Местом действий графа была долина Луары, в пяти лье от Вандома, в парке Шато де Ранак. Поверхность земли, дававшая желаемые результаты, была от 70 до 80 футов в ширину. Но было и другое место, столь же эффективное, недалеко от обычной резиденции графа в Эмерийоне, близ Клери, в четырех лье к юго-западу от Орлеана, в десяти лье к югу от Луары, в начале равнин Солони. Поверхность была с севера на юг и была примерно такой же ширины, как и другая. Эти возбуждающие участки образуют, как правило, полосы или зоны неопределенной и часто очень большой длины. Их ширина очень изменчива. Некоторые имеют ширину всего три или четыре фута, в то время как другие — сто шагов. Эти участки иногда извилисты, а иногда разветвляются. Для наиболее восприимчивых они шире, чем для тех, кто менее восприимчив.

Граф так описывает, что происходит, когда компетентный человек, вооруженный ореховой рогаткой, ходит по этим возбуждающим районам.

Когда сделано два или три шага по возбуждающему участку земли, рогатка (которую, как я уже сказал, следует держать горизонтально, центральным углом вперед) начинает мягко подниматься; она постепенно достигает вертикального положения — иногда она проходит дальше этого, и, опускаясь острием к груди оператора, снова становится горизонтальной. Если движение продолжается, стержень, опускаясь, становится вертикальным углом вниз. Наконец, стержень может снова подняться и принять свое первое горизонтальное положение, совершив таким образом оборот. Когда действие очень живое, стержень немедленно начинает второй оборот; и так продолжается до тех пор, пока оператор идет по возбуждающей поверхности земли.

Следует понимать, что оператор не сжимает рукоятки рогатки так сильно, чтобы они не могли повернуться в его руках. Если, действительно, он пытается предотвратить это, а рогатка сделана только из ореховой ветки, вращательная сила настолько сильна, что скручивает ее у рукояток, трескает кору и, наконец, ломает само дерево.

Я могу представить вас при этом заявлении, пытающимся подобрать правильную интонацию односложного «Хью», к которому часто прибегал Ункас, сын Чингачгука, а также его родитель в подобных случаях; хотя я не помню, чтобы читал о чем-то столь же трудном в их опыте. Я предвижу замечания, которые вы сделали бы впоследствии, которые более серьезный индеец вежливо подавил бы: — «Клянусь моим терпением, это превосходит Банагера и истощает доверчивость. Утверждение этих сухих невозможностей слишком удушливо, чтобы слушать. Рогатка не может опуститься в этом сыром и незащищенном состоянии. Это такой же неудобный кусок, как «Аминь», несвоевременно предложенный охваченному совестью Макбету. Не можете ли вы придумать какую-нибудь интеллектуальную кулинарию, чтобы облегчить процесс проглатывания? Предположим, вы смешаете сырые факты с какой-нибудь цветистой гипотезой, бросите горсть знакомых идей, чтобы придать подходящий вкус, и добавите в месиво немного закваски несвежего мнения, чтобы оно поднялось; так что попробуйте свои силы в философском суфле».

Do manus.

Тогда вы должны представить, что поток электричества, или чего-то подобного, может использовать ваши ноги как проводники, когда вы идете по почве, из которой он исходит, причем цепь, которую он ищет, замыкается через ваши руки и лозу.

Ничто, тогда, не было бы более вероятным, по аналогии — крайняя часть тока, проходящая через изогнутый и подвижный проводник — чем то, что последний должен притягиваться или отталкиваться, или и то, и другое попеременно, почвой внизу, или вашей личностью, или и тем, и другим.

И посмотрите, что сделало бы такое объяснение правдоподобным? Почему, прекращение вращательного движения лозы, когда оператор одновременно держит в руках прямой стержень из того же вещества — то есть совместно с другим — предлагая более короткий путь для путешествующей жидкости, и тем самым вытесняя подвижный. Что ж, граф де Тристан сделал это, и результат соответствовал гипотезе. Когда он шел по возбуждающей почве с двумя стержнями, удерживаемыми в двух руках, один из которых был ореховой рогаткой, а другой — прямой ореховой веткой, в первом не проявлялось никакого движения.

Я льщу себя надеждой, что если вы теперь продолжаете не верить, то вина не моя: вина должна лежать в вашей организации. У вас должна быть очень маленькая шишка доверчивости и очень большая шишка недоверчивости. Вы должны быть, активно и пассивно, неспособны воспринимать новые идеи. Как, черт возьми, вы получили свои старые? — Они должны прийти по наследству. Но вы все еще неверующий?

Боже мой! как мне продолжать? Я хватаюсь за самую тонкую соломинку аналогичного предположения. Я слышал, что лучшее лекарство, когда вы обожгли палец, — это подержать его над огнем. Позвольте мне попробовать соответствующее действие с вами. Мое первое заявление печально раздражило и покрыло волдырями вашу веру; окажите мне услугу, попробовав успокаивающее применение следующего факта: —

Хотя, в общем, лоза ведет себя с большой серьезностью и последовательностью и смотрит созерцательно вверх, когда попадает на почву, которая ее движет, а затем почтенно кружится, как вы могли бы крутить большие пальцы в спокойной непрерывности вращения, все же есть некоторые — лишь небольшая доля — в чьих руках она упрямится при старте и с которыми ей нравится идти в противоположном направлении. Я говорю «нравится» обдуманно; ибо у нее есть голос в этом деле. Так что лоза, которая использовалась некоторое время, чтобы идти не в ту сторону, требует дополнительного времени, прежде чем она снова пойдет правильно.

Граф де Тристан нашел ключ к этой аномалии.

Он обнаружил, что толстое покрытие из шелка на рукоятках лозы, подобно покрытию мистера Фэрхолма из сургуча, полностью останавливало ее движение. Затем он попробовал более тонкие покрытия и обнаружил, что они только понижали, так сказать, и уменьшали его. Тонкий слой шелка был лишь несовершенным препятствием для передачи влияния. Затем он попробовал эффект покрытия только одной рукоятки лозы тонким слоем шелковой ткани. Он так покрыл правую рукоятку, и тогда загадка, предложенная выше, была объяснена. Лоза, которая до сих пор шла с ним обычным путем, начиная с подъема, теперь, будучи приведенной в движение, опускалась и продолжала совершать обратное вращение.

Я думаю, здесь самое место упомянуть, что когда граф шел по возбуждающей почве с рогаткой в руке, но при этом волочил также, из каждой руки, ветку того же растения (которая, следовательно, касалась земли одним концом, а другим касалась в его руке волшебной рогатки), последняя теряла свою силу. Нет движения, когда концы лозы находятся в прямой связи с почвой. Вмешательство человеческого тела необходимо для нашего результата.

Тогда мы вправе предположить, что две стороны нашего тела имеют некоторую тонкую разницу в качестве; что в целом существует своего рода преобладание на правой стороне; что в целом, по отношению к лозе, существует превосходная сила передачи на правой стороне; что эта разница, какой бы она ни была, по виду или степени, определяет ток, вызывает движение в неизвестной жидкости, которая в простом арочном проводнике с концами на почве остается в равновесии. Чтобы объяснить результат последнего эксперимента, который я привел из графа де Тристана, не нужно предполагать никакой разницы в качестве двух сторон тела. Достаточно разницы в проводящей способности. Тогда можно было бы сказать, что, покрыв правую рукоятку лозы, он сдержал ток, устремляющийся через правую сторону тела, и тем самым дал преобладание левому току. Нельзя не предположить, кстати, что у леворуких прорицателей лоза будет привычно двигаться не в ту сторону.

Но теперь не годится позволять этому указанию на любопытный физиологический элемент пройти мимо, смазанным и без внимания — этому свидетельству, столь необычно предоставленному экспериментами графа де Тристана, о положительной разнице между правой и левой половинами тела, как если бы наши тела были субъектами поперечной полярности. Я ожидаю, что теперь слишком поздно игнорировать любые такие факты, сама подлинность которых получает подтверждение от того, что они указывают на вывод, столь новый и неожиданный для их наблюдателя, но недавно ставший достоверным благодаря совершенно иному порядку явлений, наблюдаемых тем, кто явно не был знаком с исследованиями графа де Тристана.

Я имею в виду исследования барона Фрейхерра фон Рейхенбаха, опубликованные в «Анналах химии» Волера и Либиха, уже переведенные для пользы английского читателя и знакомые читающей публике.

Я принимаю как должное, Арчи, что вы читали книгу, на которую я ссылаюсь, и что мне остается только напомнить вам два или три факта, упомянутых в ней, относящихся к настоящему пункту.

Тогда вы помните, что фон Рейхенбах показал, что два конца большого кристалла, перемещаемые вдоль и вблизи поверхности конечности у некоторых чувствительных субъектов, вызывали решительные, но разные ощущения: одно — ощущение потока прохладного воздуха, другое — потока теплого воздуха. Что близость северного полюса магнита снова вызывает первое, южного полюса — второе; отрицательный провод вольтова столба — первое, положительный провод — второе; наконец, что две руки одинаково и сходно эффективны, правая действует как отрицательное влияние, левая — как положительное из указанных выше. Фон Рейхенбах пришел к выводу из этих и других экспериментов, что две боковые половины человеческого тела имеют противоположные отношения к влиянию, существование которого он доказал, в то же время частично разработав его законы. И он выдвигает саму идею поперечной полярности, царящей в животном организме. Помните ли вы, в подтверждение этого, один из самых любопытных экспериментов, который он заставляет фрейлейн Майкс выполнить; он мог бы показаться бесполезным, если бы стоял один, но в сочетании с параллельными эффектами, произведенными на других, его вес неотразим. Мисс М. держит стержневой магнит за два конца. В любом случае ей ощутимо неудобно это делать. Но когда она держит южный или положительный полюс магнита в правой руке, а северный или отрицательный полюс в левой, это терпимо. Когда, напротив, она меняет положение магнита, она немедленно испытывает самое мучительное беспокойство и чувство, как будто внутренней борьбы в руках, груди и голове. Это прекращается мгновенно, как только она выпускает магнит.

Я не буду докучать вам больше фон Рейхенбахом, хотя и очень искушен, так много общего между его Одом и влиянием, исследованным графом де Тристаном. Если вы уже знаете исследования первого, то verbum sat; если нет, мне лучше не пытаться дальше объяснять вам ignotum per ignotum.

И по правде говоря, в отношении лозы я уже придал своему письму достаточно расширения и детализации для цели, которую я задумал, и больше ничего не добавлю. У меня не было намерения писать вам научный анализ всего того, что я считаю действительно установленным по этому любопытному предмету. Мое желание было лишь убедить вас, что в этом что-то есть. Я сказал вам, где вы можете найти основную коллекцию фактов, относящихся к нему, если пожелаете изучить их дальше; скорее всего, вы не будете. Предмет еще находится в своем первом младенчестве. И какой интерес вызывает новорожденный ребенок, кроме как в глазах его родителей и его няни? Я в данном случае не претендую даже на последнее отношение. Я довольствуюсь выполнением должности регистратора рождений этой и двух-трех других, пока еще слабых истин, слабые голоса которых до сих пор не привлекали внимания среди шума и рева суетливого мира. Надеясь, что я не совсем исчерпал ваше терпение, я остаюсь, дорогой Арчи, ваш преданный.

Мак Давус.

HORÆ CATULLIANE.

ПИСЬМО К ЕВСЕВИЮ.

Мой дорогой Евсевий, — Я недавно провел несколько недель с нашим старым другом Грацианом в его восхитительном уединении в Девоншире, которое он засадил, огородил, возделал и сделал такой же частью себя во всех его чертах и аспектах, как его собственный удобный сюртук. Вы видите его во всем, в доме и вне его. Веселый, счастливый, добрый и лучший из людей! Ни одно животное в его стойле или на его усадьбе не обделено его характером. Его лошади ржут вам, его коровы подходят к вам, его свиньи бегут к вам, несколько разочарованные, ибо у вас нет его палки, чтобы почесать им спины. Встаньте рано утром, когда роса сверкает на лужайке, и его спаниель приветствует вас, бегает вокруг вас с лаем радостного приветствия; и даже его кошка, как никакая другая кошка, покажет вам гравийные дорожки. И трижды счастливы все, когда появляется их ожидаемый хозяин, несколько прихрамывающий в своей походке (и немногие, при его постоянной боли, сохранили бы свою веселость, как он!). Каждое существо смотрит ему в лицо как на нечто лучшее, чем солнечный свет, и он никого не забывает. У него есть доброе слово для всех, и часто больше, чем это, в его карманах. Нищий, Робин, помнится и приючен. Там его маленькое владение из дерева, поднятое на несколько футов от земли напротив окна комнаты для завтрака — вход в обе стороны — там он волен приходить и уходить, и всегда находить еду, приготовленную для него. Счастливая птица, он не платит ни налога на окна, ни налога на слуг, и все же кто наслаждается большим дневным светом или лучше обслужен?

Наш добрый старый друг все еще продолжает улучшать то и это — имеет свою маленькую ферму и свой сад в самом высоком совершенстве. Не меньше заботы уделяется оранжерее и прилегающему маленькому вольеру; ибо здесь объекты женского удовольствия, и он любит не себя так сильно, как хозяйку всего, мать и партнершу. О, земной рай, в котором ждать старости, и все еще наслаждаться, и дышать до последнего солнечным дыханием небес, и чувствовать, что все благословенно и благословляет; ибо там мир, и это истинное имя для добра внутри! У вас не будет, мой дорогой Евсевий, дальнейшего описания. Дроп-сцена, однако, не помешает любой маленькой разговорной драме. Вы можете сдвинуть ее, если хотите, время от времени в маленькую уютную библиотеку — как раз такую, какую вы хотели бы для такого уединения. Наш отличный друг принимал меньше участия в нашем разговоре, чем мы могли бы пожелать; ибо он начинался обычно ночью, и его немощь отправляла его спать рано. Но несмотря на небольшой остаток гриппа, я и викарий часто поддерживали его до позднего часа, который вы, Евсевий, истолкуете как ранний. Ничего страшного; хотя, возможно, шептались к его дискредитации, что викарий не соблюдал режим. Те, однако, кто знал факт, не соблюдали лучший, и поэтому он считал все безопасным. Как сладка и утешительна иногда невежество!

Теперь, викарий — позвольте мне представить вас, — «Мой дорогой Евсевий, викарий, человек класса, год или два из Оксфорда — настоящий человек, одним словом, достойный этого представления вам, Евсевий». «Мистер Викарий, мой друг Евсевий; смотрите, не доверяйте его серьезности лет; она совершенно обманчива, и это единственный обман, который у него есть. Он — Истина в солнечном свете и свежий здоровый бриз. Итак, теперь вы знаете друг друга». Я желаю, Евсевий, чтобы это не было отрывком из воображаемого разговора. Подождите только ласточку, и вы пожмете руки; и вы, я знаю, будете весело смеяться через десять минут после; и смех от вас так же хорош, как билет на вашей груди: «Здесь все естественно»; и в остальном, пусть будет что будет, это самое главное. Не будет никакого сдерживания. Я не могу удержаться, Евсевий, написав вам сейчас, в начале этого нового года, сделав вам этот комплимент, что ваши реальные разговоры во многом напоминают «Воображаемые» Лэндора, которыми, как вы мне говорите, вы так сильно восхищаетесь. Полны, действительно, они, эти последние два тома, его работы, прекрасных мыслей, оттененных изысканно подходящим красноречием. Вы в саду, и если вы не всегда признаете плод законным, вы вполне довольны найти его похожим на плод Аладдина, и охотно сохранили бы все, как он, в глубине своей памяти. Драгоценные камни, больше, чем сливы и персики, хороши для больных глаз, и что-то еще, хотя у них нет вкуса абрикосов.

Мы — то есть Трио — читали однажды вечером; или, скорее, наш друг Грациан читал мне и викарию «Разговор с аббатом Делилем и У. Л.». Мы медлили, тоже, в чтении, как мы делаем, когда страна имеет приятный вид, чтобы оглядеться вокруг и восхититься — и мы перемежали наш собственный маленький разговор по пути. Наш друг не мог согласиться с тем, чтобы Катулл шел вместе с, и даже, как казалось, брал верх над его любимым Горацием. «Катулла и Горация», — говорит Лэндор, — «будут читать до тех пор, пока Гомера и Вергилия, и чаще, и больше читателей».

«Если», — сказал викарий, — «Катулл не был почти изгнан из наших государственных школ и наших университетов».

«Как он того заслуживает», — ответил Грациан; «ибо хотя в нем есть большое изящество, все же есть много того, что не следует читать; и его самое красивое и самое мощное маленькое стихотворение, его «Атис», по самому своему предмету не подходит для школьников».

Викарий. — Да, если в присутствии учителя; это создает единственную трудность. Само стихотворение по сути целомудренно, и имеет великое трагическое действие, и серьезный характер — является, по сути, серьезным стихотворением, и как таковое любой юноша может прочитать его про себя, едва ли другому. Сам предмет касается той мистической, хотя и естественной святости, которую каждый неиспорченный человек осознает в храме своей собственной личности. Передать мысль об этом — это ухудшение. Но учитель не должен слышать его; и даже по очень второстепенной причине. Он не может быть критическим наставником.

Грациан. — Вы правы: это было глубокое наблюдение Ювенала; оно дало предостережение,

«Maxima debetur pueris reverentia».

Я часто думал, что хорошие учителя всегда проявляли очень большой такт в чтении классиков, где есть так много, даже в самом чистом, что лучше не понимать.

Аквилий. (Я решил дать себе это имя) — Или скорее пройти легко, ибо вы не можете не видеть этого; переступите через это ногой, а не вдоль; как вы сделали бы через колею на плохом участке дороги, которая, тем не менее, может привести к самому восхитительному месту в конце. Я не могу не думать, что «Атис» — это заимствованное стихотворение. Оно совершенно греческое — не похоже ни на что римское. Какой римлянин когда-либо выражал прямое безумное насильственное действие? Как много в нем того, что напоминает вам историю Пентея из Еврипида. Оба отрицают божество, и оба наказаны собственными руками. Но сходство меньше в персонажах, чем в ярких картинах и быстроте действия; и пейзаж светится, как будто только что из-под карандаша Тициана. Наш друг Лэндор, здесь, я вижу, называет автора «изящным». Он говорит о Вергилии, что он не так «изящен, как Катулл».

Викарий. — Изящество, как отдельное от красоты, я полагаю, означает что-то более легкое. Оно допускает чувство не совсем серьезное, не настолько серьезное, чтобы с ним нельзя было играть.

Грациан. — Это игра, однако, в которой эксперт только гений. Прошло много лет с тех пор, как я читал Катулла, — признаюсь, я считал его довольно беспечным парнем, и что его Лесбия была лишь куклой, чтобы нарядиться в безвкусные ленты его стихов.

Аквилий. — Чем бы ни была его Лесбия, его стихи целомудренны; и если я нахожу Лесбию, которая не такая, как его стихи, я считаю долгом милосердия заключить, что было две с таким именем; и мы знаем, что одна Лесбия была вымышленным именем для Клодии.

Грациан. — Это не очень лестно для постоянства Катулла.

Викарий. — Боюсь, мы говорим о добродетели, которая не была римской. Я читал Катулла совсем недавно и был так доволен его изяществом, что подумал, что неплохая практика — перевести одну или две его маленькие пьесы: по мере того, как я переводил, я все больше осознавал ясную элегантность его дикции.

Аквилий. — Я всегда был поклонником Катулла; и поскольку я думаю, что небольшая занятость рассеет оставшиеся воображаемые симптомы гриппа, когда наш друг и хозяин балует своих свиней, потирая им спины концом своей палки, и продлевает свою прогулку, чтобы полюбоваться своей кормовой свеклой, или разговаривает со своими лошадьми, своими собаками или своей кошкой, и узнает их мнения о вещах в целом (ибо он убежден, что у них есть мнения, и говорит, что знает многих из них, и намерен однажды каталогизировать их); или пока он за своими воротами (и всякий, кто увидит его хромоту и поддерживающую палку, обязательно ускорит шаг или замедлит его, любя его привычный разговор), ищет объект человеческой общительности, я прокрадусь в его библиотеку — сниму его Катулла и попробую свои силы, добрый мастер Викарий, против вас. Мы будем, или, по крайней мере, поверим себе, что мы

«Et cantare pares et decantare parati».

Грациан. — Да, сделайте; и как пастухи были вознаграждены своими судьями в старину, так и я вознагражу одного или обоих этой палкой. Должен ли я описать ее достоинство и важность на манер Гомера, чтобы она была достойна вас, если вы «baculo digni»; но что бы Аквилий ни говорил в ее пренебрежение, она ничуть не хуже от своей близости к спине моей свиньи. Это хорошая свинья, и она сделает бекон для победителя, что является лучшим салом, которое он получит за свою поэзию. Но я чувствую предупреждающий намек и должен идти спать — это больше не со мной

«Cynthius aurem Vellit et admonuit».

Предупреждение приходит довольно сильнее на кости и мышцы. Небеса избавят вас обоих от болей ревматизма в вашей старости. Я полагаю, что встревоженная совесть, которая, как говорят, никогда не отдыхает, — это лишь один поворот винта больше: так что спокойной ночи.

Наш друг ушел, мы сняли Катулла и с большим удовольствием прочитали многие из его коротких пьес, соглашаясь с Лэндором относительно изящества поэта, и решили, если это пустяк, потратить часть нашего времени на его перевод, и с этим решением мы расстались на ночь.

Мы не встречались, Евсевий, несколько дней, так как викарий был полностью занят своими ежедневными приходскими обходами, а по вечерам готовился к еженедельной службе. Представь, что теперь ты видишь нас после чаепития в уютной библиотеке. Грациан, который на несколько лет старше, отдыхает — если это слово применимо к его боли, а если не к боли, то к его терпению — отдыхает, говорю я, всем телом в своем кресле, довольно энергично постукивая палкой по бедру от таза до ноги, а затем принимая важный вид судьи. Но не воображай, что видишь нас как двух преступников, ожидающих приговора за кражу со взломом в доме некоего Катулла и хищение оттуда всякой утвари, которую мы переплавили в собственных тиглях и которую теперь невозможно было бы опознать иначе, как по уликам против нас. Все переводчики держатся уверенно, ибо, если им не удается достичь уровня оригинальности, они сбрасывают с себя бремя ответственности и без тени смущения приписывают все недостатки своему автору. Поэтому мы чувствовали себя достаточно непринужденно и были готовы обращаться с нашим Радамантом так же вольно, как и с нашим Катуллом. Не буду затягивать — так началась наша беседа.

Аквилий. — Первое произведение, которое предлагает Катулл, — это его посвящение; оно адресовано автору, на которого я в обиде, и, возможно, мы все. Он заставил нас пролить немало слез и оставил более заметные следы, и я признаюсь, что испытываю нечто вроде отвращения к его сжатому стилю. Это Корнелий Непот. Насколько же это больше похоже на современное посвящение, чем на те, что были во времена Драйдена, как по длине, так и по содержанию.

ad cornelium nepotem.

Книжицу эту — легкую, право, — / Что отшлифована гладко и ярко, / Кому посвящу я? Тебе, Корнелий, / Что ценишь мои безделки превыше всего. / Даже тогда, когда ты смело выступил, / Первым из италийцев составив / В трех кратких книгах энергичной прозы / Летопись всех веков — труд тонкого / Исследования и прилежной лаконичности. / Прими же, какова есть, и взгляни / С обычной благосклонностью на мою книгу; / И даруй, о царица умов и мудрецов, / Безматерняя Дева, чтобы эти страницы мои / Перешли из настоящего в будущие века.

Викарий. — Царица умов и мудрецов — «O Patrima Virgo» — это разве перевод?

Грациан. — Верно — задай ему!

Аквилий. — Конечно, перевод. Иначе какой английский читатель поймет, что под «Безматерней Девой» подразумевалась Минерва? Ему пришлось бы вспоминать историю о том, как Юпитер выбил ее из собственной головы. Поскольку он не знаком с этим вероучением, как посвященный, я сразу открываю ему секрет; и так книга выходит из «Минерва Пресс», «λαβὲ τὸ βυβλὶον».

Грациан. — (Читает: «O Patrima Virgo» и т. д.) Ну, хорошо, пусть будет так. Посвящение не окупит долгих расчетов. Не стоит слишком придирчиво заглядывать в рот книге — пусть она говорит сама за себя. Итак, мистер Викарий, что у вас?

Викарий. — Я не стал утруждать себя таким посвящением, а перешел к «Ad Passerem Lesbiæ».

Грациан. — Более привлекательный материал.

Викарий. — Совсем не привлекательный; ибо там немало трудностей, и, как я полагаю, испорченный текст, прежде чем мы доберемся до шестой строки. Здесь я выпускаю птичку на волю.

Воробушек, любимец моей милой, / Маленькая оживленная игрушка, / Которую красавица любит носить / На груди, укутав в радости. / Которую она дразнит и сердит / Кончиком своего белого пальца, / Приглашая тем самым к яростным укусам / Своего крошечного пернатого друга. / Пылающий образ моей тоски, / Когда она затевает игру в нежность; / Так она берет все, что заставляет ее / Беззаботные мгновения ускользать. / Это бальзам для ее мягкой печали, / Успокаивающий грудь красавицы; / О, если бы я мог одолжить ее игрушку, / Чтобы убаюкать свои заботы. / Я бы ценил ее, как дева / Ценила брошенное золотое яблоко, / Которое, заставив ее замедлить бег, / Наконец развязало ее девичий пояс.

Аквилий. — Вот в чем трудность:

«Quum desiderio meo nitenti / Carum nescio quid lubet jocari, / (Ut solatiolum sui doloris / Credunt, quum gravis acquiescet ardor.»)

В другом издании сказано:

«Credo ut gravis acquiescat ardor.»

Грациан. — Оставьте это Эдипу — сделайте так, чтобы это имело смысл, а мы не будем слишком придирчивы.

Аквилий. — Что ж, возможно, это означает, что она отвлекается от боли укуса легким кокетством и движением, подобно тому как мы энергично потряхиваем конечностью, когда она затекает.

Грациан. — О, хитрость — argumentum ad hominem.

Аквилий. — Итак, я рискну —

ad passerem lesbiæ.

Воробушек, нежный воробушек, / Которого моя Лесбия так любит; / Ее милый товарищ по играм, которого она ласкает / И позволяет / Прилетать к ее груди и улетать. / Любя всегда держать тебя там, / Свой указательный палец к твоему клюву / Часто она подносит и провоцирует; / И она дразнит, / Пока ты не укусишь ее еще сильнее. / Тогда новая красота вспыхивает на ней, / Она притворяется, что ей больно и она краснеет, / В какой-то сладкой игре любовных излишеств, / И ласк, / Чтобы еще больше унять или скрыть свою боль. / О, если бы ты был моей милой птичкой, / Игрушкой — товарищем по играм для меня, / Зная, когда ее потеря огорчает меня, / Чтобы облегчить меня, / Ибо она ищет облегчения у тебя. / Птичка, ты была бы таким сокровищем, / Каким было брошенное золотое яблоко / Для Аталанты, заметившей его / В полете, / Что стоило ей развязанного пояса.

Викарий. — Это может быть возможным переводом этой трудности, если текст немного исправлен; но кто когда-либо слышал о боли от клевка воробья?

Грациан. — Завтра я отведу вас в наш вольер, и вы попробуете на своем собственном грубом пальце клевок снегиря; и я думаю, вы согласитесь, что палец Лесбии был немного мягче. Кто доверится нежности указательного пальца викария, огрубевшего от еженедельной работы стальным пером и омертвевшего от нее, в сравнении со всеми Лесбиями и их воробьями. Указательный палец Лесбии был самим образцом указательного пальца, мягким на ощупь и на ощупь — он не работал. Осмелюсь сказать, Шекспир думал о таком, когда сказал,

«Рука, не знающая труда, обладает более тонким чувством».

В этом маленьком произведении есть что-то игриво-милое и легко-нежное; но я не вижу, какой логической связью сюда приплетена бедная Аталанта, раздетая донага, как она была обогнана в беге. Допуская, что текст можно исправить, нельзя ли предположить такую связь — что он желает, чтобы птица стала его игрушкой, чтобы он мог возложить ее как подношение к ее ногам, — чтобы она могла принять ее, как Аталанта золотое яблоко, и сама стать наградой победителю? Почему бы мне не добавить движение ad libitum? Мы, хромающие ревматики, всегда испытываем злорадное желание подставить подножку быстроногим. Итак, вот хромота старика против скорости Аталанты.

Птичка, будь моей игрушкой, ступай — / К ее летящим ногам будь брошена; — / Подобно золотому яблоку, обольсти ее, / Мудрый преследователь Аталанты / Бросил и завоевал ее для себя; — / Милая птичка, помоги мне так.

Галатея завоевала своего возлюбленного яблоком. «Malo me Galatea petit».

Викарий. — Хорошо брошенное яблоко, этот золотой пепин, несомненно, выросший из семечка, упавшего на горе Ида, отсюда и название. Мы не будем соревноваться с вами, я вижу.

Грациан. — Не говорите о золотых пепинах, иначе я оседлаю своего конька и пройдусь по генеалогии всего моего сада, и прощай, Катулл.

Викарий. — Если вы дадите волю своему воображению, вы можете придумать тысячу значений этому отрывку; но принимая его таким, как он есть, я бы придал ему только такое значение — что Катулл хотел сказать: «любимый воробей Лесбии» был бы для меня так же привлекателен, как золотое яблоко, которое было брошено на пути Аталанты, когда она участвовала в гонке. Она должна была выйти замуж за первого юношу, который сможет обогнать ее, так что, буквально, за ней очень много бегали.

Грациан. — Еще бы, бегали! У ее преследователя, Гиппомена, не было моего ревматизма (постукивая палкой по колену и ноге), иначе она досталась бы яблоку, а не ему. Вы, молодые люди наших дней, не бросаете свои золотые яблоки, а смотрите, как бы подобрать то, что можно. Эти старые сказки, или старые басни, бросают тень стыда на наши неромантичные дни. Там была королевская дочь, предложенная как «гандикап», как будто достойные люди — это скаковая конюшня.

Аквилий. — Но леди была не так легко завоевана, в конце концов; ведь нужно было подобрать три золотых яблока: и смелым был тот человек, который бросил их, ибо если он проигрывал, то не было ни любви, ни милосердия к нему. Условие было хуже, чем у Синдбада. Это странная история об Аталанте и ее возлюбленном, превращенных Кибелой во львов. Поскольку отрывок у Катулла испорчен, вероятно, есть пропуск, ибо, как есть, переход очень резкий.

Грациан. — Я вижу, как золотые яблоки бегают во всех направлениях, и я наполовину сплю, и был бы совсем в дреме, если бы не этот ревматический намек, что пора на покой: так что спокойной ночи.

Теперь вы решите, Евсевий, что мы с викарием провели за этим всю ночь и утро. В данном случае, по крайней мере, это было не так; мы очень скоро расстались.

На следующее утро, которое для этого времени года было свежим и солнечным, мы оказались на скамье под верандой рядом с комнатой для завтрака и близко к вольеру, из которого мы вышли мгновением ранее; и викарий в это время потирал палец после укусов и клевков, которые нанес ему снегирь, что Грациан шутливо назвал получением комментария к тексту на кончике пальца, и немедленно попросил Катулла. Книга была открыта — и викарий положил палец на «Смерть воробья Лесбии», — которую он прочел так, как перевел:

de passere mortuo lesbiæ.

О Грации и Купидоны, скорбите, / И все изящное, рожденное женщиной, / Мой воробей моей милой мертв! / Пораженный роковой стрелой смерти / Лежит воробей любимицы моей! / Как глаза в ее милой головке. / Она любила его, и он знал ее, / Как моя красавица знает свою мать; / Он был сладок, как мед для нее, / Вечно сидя у нее на коленях, / Порхая туда-сюда вокруг нее, / Своей госпоже и никому другому / Он адресовал свой щебечущий рассказ. / Теперь вниз по темной долине смерти / Он ушел искать предел, / Откуда, говорят нам, никто не возвращается. / Чума на вас, темные и узкие / Тени Орка, без жалости / Пожирающие все, что красиво, — / Как вы забрали милого воробья. / Горе дню, что ты лежишь мертвый! / Маленький негодник, это все твоя вина, / Что глаза моей красавицы красные, / Опухшие и красные от слезливого раскаяния.

Аквилий. — Было бы по-детски винить бедную птицу в преступлении смерти, как будто он умер из вредности; когда, если бы можно было сказать правду, возможно, его убила кошка. (В этот момент любимая кошка Грациана потерлась о его ноги, сначала мордочкой и головой, а затем спиной, и посмотрела на него, как будто умоляя заступиться за ее род; и он сделал это, и ласково заговорил с ней, и сказал, что кошечка не убила бы ни одной птицы, даже если бы он доверил ее вольеру; и она, как будто поняла, что он сказал, подошла к нему, потерлась мордочкой о прутья и вернулась к нам.) Что ж, продолжил я, я не вижу, почему птицу следует называть негодником за это; и factum male означает выражение несчастья, а не вины. Так пусть malefactum будет виной викария, и поступайте с ним соответственно.

Грациан. — Ну, давайте посмотрим на вашу птицу. Возможно, будет необходимо убить двух зайцев одним выстрелом. Но я забыл — птица уже мертва.

Аквилий. —

de passere mortuo lesbiæ.

О Купидоны, каждая Царица Любви, / Все, что имеет сердце или красоту, пролейте / Свои потоки слез, теперь склоните головы — / Воробей моей милой, питомец и голубь, / Мертв: та птица, которую она ценила выше / Своих собственных милых глаз, мертва, мертва. / Эта маленькая птичка, эта медовая птичка, / Как прекрасное дитя знает свою мать, знала / Свою собственную госпожу; и он тоже / Никогда не покидал ее милой груди, / Готовый на каждый взгляд и слово, / Он летел в это гнездо мягкости. / Но лукаво дерзкий и любезный, / Еще глубже он нежно прижимался, / Только для нее щебетал, чирикал и свистел. / Но он достиг того мрачного места, / Чью унылую тропу никто никогда не осмелится / Пройти вновь, с кем смерть однажды боролась. / О, неблагодарная тень Орка, / Пожирающая все доброе, дорогое, / Неужели ты не могла пощадить хоть одну птичку здесь? / Увы, бедняжка! ибо ты сделала / Ее глаза, такие любимые, отягощенные горем, / Красными, и льющимися многими слезами.

Викарий. — Это перевод? Посмотрите на первую строку оригинала —

Lugete, o Veneres, Cupidinesque.

Вы выступили в роли гробовщика для этой печали, нарядили ее, затянули и пустили в плавание по реке горя, с Царицами Любви в качестве главных плакальщиц, развешивающими свои траурные ленты.

Аквилий. — Да, чтобы Зефиры могли дуть. Они легкие, воздушные, изящные. Они не пришли из первого зала похоронного бюро, где человек в черном в мягких туфлях, низко кланяясь, показывая свои предметы скорби, шепчет: «Очень модно для глубокой скорби». Царицы Любви переходят в «отдел смягченного горя», и я надеюсь, вы признаете, что они надели свою скорбь с грацией и вкусом.

Грациан. — Это хорошо — «отдел смягченного горя». Но в этих заведениях есть отдел еще дальше. Там есть маленькая стеклянная дверца, обычно приоткрытая, где выставлены самые нежные «цветы апельсина». Но мой дорогой достойный викарий, я не виню нашего друга за это небольшое расширение, потому что, если его нет в словах оригинала, оно целиком присутствует в напеве и мелодии стихов. Посмотрите, как оно раздувается в полном потоке в «venustiorum» — задерживается лишь на мгновение и снова устремляется без остановки к «puellæ» — и это снова повторяется, прежде чем можно сказать, что горе обрело хоть какой-то покой. Я оправдаю переводчика, как оправдал бы пейзажиста, который, видя, как текучая линия легкой и грациозной красоты пронизывает всю природу и является, по сути, ее великой характеристикой, скорее стремится реализовать это, чем старательно вырисовывать каждый лист и цветок. Характерное выражение — это все. Я не совсем уверен, что кто-то из вас попал в

Flendo turgiduli rubent ocelli.

Викарий. — Если мы не попали, вы помните, что Ювенал попал, и довольно сильно ударил по этим глазам, учитывая, чьи они. Он, однако, предназначал этот удар только для Катулла:

nec tibi, cujus / Turbavit nitidos extinctus passer ocellos.

Грациан. — Turbavit — это снова «смягченное горе»:

Не чета Лесбиям наших современных лет, / Что из-за смерти воробья растворяются в слезах.

Аквилий. — Сатира подобна цепу, безобразное оружие в толпе, и попадает в большее число целей, чем планировалось. Я не позволю, чтобы этот удар был точным попаданием по Катуллу. Но давайте двигаться дальше; нас ждет судно, хотя мы и не хотели бы доверять его обшивке, которая больше не мореходна. Наш поэт теперь обращается к своей яхте. Много ли найдется членов «Клуба», которые написали бы лучшие стихи о своих?

de phaselo, quo in patriam revectus est.

Это судно, которое вы сейчас, друзья, видите, / Утверждает, что когда-то было гораздо быстрее / Других судов, какое бы дерево / Ни приводило в движение весло или меняло рею, / Она обгоняла их всех на каждом море. / Она просила Кикладские острова сказать — / Могут ли они отрицать — суровый берег Адрии, / Гордый Родос и каждую землю, что лежала / Там, где ревут бури дикой Фракии — / Она просила свою родную Понтийскую бухту — / Где впервые ее лиственная корона была потревожена / Ветрами, что сметали Циторийские скалы. / (Через шелестящие листья был слышен ее голос.) / И ты, Циторий, увенчанный самшитом, / И ты, Амастрида, услышьте слово. / Ибо все, говорит она, было известно вам, / И до сих пор известно. Ибо на вашей вершине / Она впервые пустила корни и гордо росла, / Пока ствол и ветви не упали, / И киль и весла не пропитались твоими волнами. / Как часто она несла, когда ветры были легкими, / Своего хозяина через море и пролив, / Преодолевала сильные течения и поворачивала вправо / Или влево, и храбро держала вес / Ветра, что натягивал ее паруса. / И не было нужды ей приносить / Ни дорогостоящие обеты, ни сжигать благовония; / Или брать морских богов своими проводниками / В ее последнем путешествии, последнем возвращении, / С моря к этому прозрачному озеру. / Теперь все кончено — постарев, в покое / Она ждет распада — с должным почтением, / И благодарной мыслью, и молитвой, обращенной / Она посвящает себя вам, / Звезды-близнецы, боги-близнецы, братья-близнецы благословенные.