«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 58, № 360, октябрь 1845»

«Картерия» была снова снаряжена для выхода в море с величайшей поспешностью и присоединилась к лорду Кокрейну, когда он предпринял неудачную попытку застать врасплох и захватить Ибрагим-пашу в Кларенце. Гастингс был отделен от «Эллады» плохой погодой, и при возвращении к месту сбора в Специи он потерял две мачты и двух человек во время урагана у мыса Малея. Вскоре после возвращения в Порос, где он снова был вынужден встать на ремонт, он получил следующее лаконичное сообщение от лорда Кокрейна, в котором не было никакого упоминания о месте сбора.

«Памятка. — Если «Персеверанс» годен к службе, пожалуйста, присоединяйтесь к эскадре без промедления».

"Cochrane.

"Hellas, 7th June 1827.

"Captain Hastings, Perseverance."

Вследствие этого приказа капитан Гастингс отправился на поиски лорда Кокрейна. Последовала серия бесплодных крейсерств, в которых каждому дивизиону турецкого флота удавалось ускользнуть от греков. Наконец, было решено, что необходимо предпринять атаку на Василадхи, маленький форт, который контролирует вход в лагуны Миссолонги; и весь флот под командованием лорда Кокрейна лично появился у этого места. Попытка продолжалась лишь короткое время и провалилась.

Договор от 6 июля 1827 года о замирении дел Греции между Великобританией, Францией и Россией стал теперь известен грекам; и это известие побудило как их, так и их друзей предпринять усиленные действия, чтобы союзники могли найти как можно большую часть страны уже освобожденной от турецкого ига. Небольшая эскадра из десяти турецких бригов вошла в Лепантский залив, и лорд Кокрейн дал Гастингсу приказ преследовать их, составленный в следующих лестных выражениях:—

У Миссолонги, 18 сентября 1827 года.

«Вы были добры, вызвавшись добровольцем войти в Лепантский залив, в который при существующих обстоятельствах я не приказал бы войти «Персеверанс» («Картерии»). Поэтому я оставляю все действия на ваше усмотрение, указывая лишь, что переброска войск генерала Черча на север залива и уничтожение или захват судов противника будут услугами величайшей важности для дела Греции».

Капитан Гастингс немедленно вошел в залив, пройдя ночью через грозный пролив между замками Мореи и Румелии, называемый Дарданеллами Лепанто. 29 сентября, собрав свою маленькую эскадру, состоящую из «Картерии», брига «Совер» с восемнадцатью орудиями под командованием капитана Томаса и двух канонерских лодок, каждая из которых несла длинное 32-фунтовое орудие, Гастингс вошел в бухту Салоны (Амфисса), чтобы атаковать турецкую эскадру, состоящую из девяти судов, стоявших на якоре под защитой батарей и крупного отряда войск, размещенного на пристани Салоны. Три австрийских торговых судна в порту также были заполнены вооруженными людьми, вопреки протестам их капитанов, и помогали защищать эскадру на якоре. Около десяти часов утра «Картерия», за которой следовали «Совер» и две канонерские лодки, вошла в бухту, чтобы атаковать эту грозную позицию. Турки были настолько уверены в победе, что жаждали увидеть, как греческие корабли встанут на якорь как можно ближе к ним. Поэтому они удерживали огонь, пока капитан Гастингс не подал сигнал к постановке на якорь. «Картерия» прошла гораздо ближе к берегу, чем парусные суда, и, встав на якорь в пятистах ярдах напротив судна, несшего флаг турецкого коммодора, открыла огонь. Турки затем начали яростную канонаду из более чем шестидесяти артиллерийских орудий; но у них едва ли было время перезарядить большую часть орудий на борту своих кораблей. Капитан Гастингс перед вступлением в бой нагрел несколько снарядов, полагая, что 68-фунтовые ядра могут пройти сквозь оба борта судов, которые он собирался атаковать с такого близкого расстояния, так как они были построены в основном из ели. После того как он дал один бортовой залп обычными ядрами, чтобы убедиться в пристрелке, его второй залп состоял из двух калильных снарядов из длинноствольных орудий и двух зажигательных снарядов из карронад. Один из них застрял в корпусе турецкого коммодора и, достигнув порохового погреба, бой начался с подрыва его корабля. Зажигательный снаряд, взорвавшийся в носовой части брига, стоявшего на якоре рядом с коммодором, заставил его осесть носом, в то время как калильный снаряд, попавший в его корму, которая возвышалась над мелководьем, вскоре охватил его пламенем. Через несколько минут было замечено, что горит другое судно; а прекрасная алжирская шхуна, несшая двадцать длинных латунных орудий, получив снаряд, который взорвался между ее палубами, была покинута своим экипажем.

Битва при Салоне предоставила самые удовлетворительные доказательства эффективности вооружения пароходов тяжелыми орудиями, которое капитан Гастингс так долго и так горячо отстаивал. Ужасающий и быстрый способ, которым сила, значительно превосходящая его собственную, была полностью уничтожена калильными ядрами и снарядами «Картерии», заставил замолчать противников плана капитана Гастингса по всей Европе. С того дня всем, кто изучал прогресс морской войны, стало очевидно, что каждая нация в Европе должна принять его принципы морской артиллерии и вооружить некоторые суда в своих флотах по модели, которую он им дал. В Греции вопрос о продолжении найма торговых судов для формирования флота был снят; и необходимость начала формирования национального флота была теперь признана гидриотами, специотами и псариотами.

Услуги других судов греческой эскадры при Салоне, хотя и затмеваемые превосходным вооружением «Картерии», не должны быть упущены из виду. Капитан Томас, командовавший «Совером», проявил все мужество, активность и мастерство опытного английского офицера; он подавил две батареи, на которые турки возлагали большие надежды как на единственно достаточные для предотвращения входа греков в порт; и хорошо направленным огнем картечью он заставил войска, выстроившиеся на берегу, укрыться за неровностями местности в окрестностях. Гастингс затем подал сигнал всем шлюпкам эскадры овладеть алжирской шхуной и двумя другими бригами, которые не были охвачены огнем.

Захват шхуны сопровождался ожесточенной схваткой; ибо огонь греческих кораблей был приостановлен, когда шлюпки приблизились к ней, турецкие войска выскочили из своих укрытий и бросились к краю скал, откуда открывался вид на ее палубу. С этой позиции они открыли сильный ружейный огонь по тем, кто взобрался на ее борта. Огонь канонерских лодок снова очистил берег; но турки ухитрялись вести сильный огонь с перерывами, и мистер Скэнлан, первый лейтенант «Совера», был убит, а несколько других ранены при попытке снять ее с якоря. Капитан Гастингс в конце концов подошел на парах к шхуне и, закрепив буксирный трос, попытался сдвинуть ее; но трос лопнул, и стало очевидно, что падающий прилив в бухте прочно зафиксировал ее на грунте. С невероятными усилиями все ее длинные латунные орудия были спасены, а затем ее подожгли. Мистер Фалангас, греческий офицер, первый лейтенант «Картерии», также был ранен при поджоге брига, стоявшего на якоре на некотором расстоянии от остальных. Шлюпки затем завершили день, выбив турок с австрийских торговых судов и приведя эти суда в качестве призов.

В этом сражении было уничтожено девять турецких судов, хотя их защищали береговые батареи и более 500 ветеранов; однако это стоило нападавшим всего шести человек убитыми и нескольких ранеными. В донесении капитана Гастингса, возвещающем о победе, он отдает высокую дань заслугам капитана Хейна, который служил с ним при осаде Навплии в 1822 году и на Крите во время кампании 1823 года: «Услуги капитана Хейна из артиллерии, служащего на борту этого судна, слишком хорошо известны по всем прежним случаям, чтобы мне нужно было говорить что-то еще, кроме того, что я столь же обязан ему сейчас, как и в других случаях».

Ибрагим-паша находился в Наварине с огромным флотом, когда услышал об уничтожении своих кораблей в бухте Салоны. Сэр Эдвард Кодрингтон и адмирал де Риньи 25 сентября заключили с ним конвенцию о приостановке всех военных действий против греков, пока он не получит ответы из Константинополя и Александрии на сообщения, сделанные от имени трех союзных держав; но ни Гастингс, ни турецкий коммодор в Лепантском заливе не знали об этом обстоятельстве. Ярость Ибрагима, когда он услышал о результате дела при Салоне, не знала границ, и он решил нанести жесточайшую месть Гастингсу, чью маленькую эскадру, как он думал, он легко сможет уничтожить.

Сэр Эдвард Кодрингтон, после согласования условий конвенции, отправился на Занте, чтобы дождаться прибытия нескольких судов, которые он ожидал, а адмирал де Риньи покинул Наварин, чтобы собрать французские силы в Архипелаге. Ибрагим, видя, что в Наварине нет кораблей союзников, способных остановить его флот, приказал двадцати шести военным кораблям выйти в море 30 сентября. Он сам отправился с этим дивизионом своего флота, решив стать свидетелем уничтожения греческой эскадры. Однако сильный шторм заставил его вернуться 3 октября; но часть его флота под командованием Патрона-бея, упорствуя в своих попытках войти в Лепантский залив, была преследована адмиралом Кодрингтоном, который вынудил его вернуться в Наварин, но не раньше, чем он счел себя обязанным открыть огонь по нескольким османским кораблям. Поскольку у английского адмирала в то время были очень малые силы на Занте, многие турецкие корабли могли бы, вопреки всем его усилиям, ускользнуть в залив, если бы ему не помогла в пресечении их продвижения череда штормов, дувших 4, 5 и 6 октября. Эти штормы помогли сэру Эдварду Кодрингтону принудить весь рассеянный флот Патрона-бея искать убежища в порту Наварин.

Тем временем положение капитана Гастингса было крайне опасным, и лорд Кокрейн, который адресовал ему свое последнее официальное сообщение 12 октября, передает свои прощальные слова похвалы и доверия в следующих выражениях: «Вы сделали так много хорошего, и так много ожидается от того, что вы будете поддерживать коммуникации между берегами залива, что я думаю, вам было бы хорошо остаться на некоторое время там, где вы есть. Вы занимаете, однако, рискованную позицию, если верны сообщения о том, что флот находится у Патр; и поэтому я оставляю вас действовать во всем так, как вы сочтете лучшим для государственной службы». Гастингс, как только был проинформирован о намерении Ибрагим-паши атаковать его, и до того, как получил известие о своем избавлении маневром эскадры сэра Эдварда Кодрингтона, выбрал место, в котором надеялся быть способным бросить вызов атакам всего флота, посланного против него. Он выбрал небольшую бухту в восточной оконечности Коринфского залива, образованную в скалистых обрывах горы Герания и открытую Алкионскому морю. Эта маленькая бухта или порт называется Страва. Ее вход защищен двумя скалистыми островами, и она ограничена на континенте чередой обрывов, покрытых сосновыми лесами, которые делают высадку крупных сил в окрестностях очень трудной. Гастингс предложил защищать эту позицию, высадив четыре своих орудия на материк и острова; и он сделал все приготовления для встречи египтян хорошо поддерживаемым огнем калильными ядрами, в то время как множество греческих войск было собрано, чтобы занять скалы вокруг.

Нет сомнений, что Ибрагим-паша совершил ошибку, нарушив конвенцию, в которую он только что вступил, и его попытка взять месть в свои руки, вместо того чтобы апеллировать к трем союзным державам, вызвала большое недоверие со стороны адмиралов. Они вполне естественно полагали, что он всегда будет готов воспользоваться любым преимуществом их отсутствия, и их единственным методом эффективного наблюдения за огромным флотом, собранным в Наварине, было постановка собственных эскадр на якорь в этой огромной гавани. Наваринское сражение 20 октября было естественным следствием недоверия с одной стороны и страстного желания мести с другой, что сделало близость различных флотов необходимой. Дело капитана Гастингса при Салоне, как одна из непосредственных причин этого великого морского сражения, приобретает историческую важность, далеко превосходящую его чисто военные результаты. В глазах греков и турок оно вполне справедливо занимает видное место в истории греческой войны, так как ими оно всегда рассматривается как звено, соединяющее их военные операции со знаменитой Наваринской битвой.

Уничтожение турецкого и египетского флотов избавило Грецию от неминуемой опасности; но в ликовании, вызванном уверенностью, что их независимость прочно установлена, греческое правительство начало забывать услуги, которые «Картерия» оказала в дни их отчаяния. Никаких припасов любого рода не было отправлено капитану Гастингсу, который оставался в заливе; как лорд Кокрейн, так и правительство позволили ему оставаться без провизии, и его экипаж в значительной части покинул бы его, если бы он не выплатил людям жалованье из собственного состояния. 17 ноября он написал лорду Кокрейну, настаивая на необходимости прислать ему некоторую помощь. Это письмо, которое осталось без ответа, содержит следующие пассажи: «Я сейчас на семь тысяч фунтов в убытке из-за своей службы в Греции, и я ежедневно трачу свои собственные деньги на государственную службу. Наши призы служат транспортами для армии, и мы должны либо вскоре оставить эту позицию, либо нам должны заплатить. Без денег я не могу дольше содержать это судно. Я сделаю все, что смогу; но я должен повторить, что не совсем справедливо, чтобы я закончил нищим после всех трудов, досады и разочарований, которые я испытал за столько лет».

Единственным отрядом войск, доступным для каких-либо национальных целей, который был сохранен после потери Афин, за исключением корпуса регулярных войск под командованием генерала Фавье, был тот, который собрал генерал Черч на южных берегах Лепантского залива. Как только Наваринская битва парализовала движения турок, генерал Черч решил переправить свои войска из Мореи в Акарнанию, где греческие капитаны, подчинившиеся туркам, предложили снова взяться за оружие, если в провинции появятся адекватные силы для их поддержки. Главной целью, которая удерживала «Картерию» в заливе, было содействие движениям генерала Черча, который теперь решил переправиться в Акарнанию с мыса Папас. Вечером 17 ноября капитан Гастингс получил сообщение от генерала Черча с просьбой появиться у мыса Папас на следующий день.

Чтобы прибыть к месту сбора вовремя, Гастингс был вынужден покинуть залив в дневное время и, следовательно, подвергнуть свой собственный корабль и три приза огню замков Мореи и Румелии — акт безрассудства, в котором он не хотел бы быть виновным добровольно. Замок Мореи нес около шестидесяти орудий, а замок Румелии — двадцать семь; те, что контролировали проливы, были крупного калибра. Поскольку их огонь перекрещивался, проход через Дарданеллы Лепанто всегда считался опасным предприятием; и, конечно, если бы батареи обслуживались хорошими артиллеристами, ни один корабль не мог бы рискнуть пройти под их огнем, не будучи уничтоженным. Даже с канонирами армии Ибрагим-паши проход был сопряжен со значительным риском.

Маленькая эскадра капитана Гастингса приблизилась к замкам около полудня в прекрасный день. «Картерия», идущая впереди с попутным ветром и распустив огромную площадь парусов на своих четырех низких мачтах, скользила с помощью пара с удивительной скоростью. Ее три приза следовали со всеми поставленными парусами, а две греческие мистики воспользовались возможностью покинуть залив, чтобы крейсировать в качестве каперов между Патрами и Миссолонги. В тот момент, когда «Картерия» вошла в зону досягаемости турецких замков, они открыли огонь; и некоторое время ядра падали густо вокруг нее — ядра обоих замков пролетали над ее корпусом и падали за целью. Несколько ядер, однако, попали в ее паруса, и медленный и регулярный способ, которым каждое орудие разряжалось, как только оно наводилось, указывал на то, что проход вряд ли будет осуществлен без потерь. К счастью, очень немногие ядра попали в корпус «Картерии», однако повреждения, которые она получила, были немалыми. Дымовая труба была пробита, патентный брашпиль разбит вдребезги, а осколки железных колес разлетелись по палубам, как картечь. Несколько лопастей были вырваны с правого гребного колеса, и одно ядро прошло сквозь борт у ватерлинии. Два лучших матроса на борту были убиты 24-фунтовым ядром во время работы у орудия на квартердеке. Рука мальчика была оторвана другим, и все же все эти потери были понесены до того, как «Картерия» достигла центра прохода. В тот момент, когда каждое ядро попадало в цель, турки внезапно потеряли пристрелку. Каждое последующее ядро пролетало над пароходом, и он проследовал дальше под огнем более чем половины орудий, не получив никаких дополнительных повреждений. Турки смогли перезарядить лишь несколько орудий, чтобы выстрелить по остальной части эскадры, которая ускользнула невредимой.

Потеря двух человек убитыми и одного раненым огорчила капитана Гастингса. Он был уверен, что турки в Патрах вскоре получат преувеличенное сообщение о повреждениях, которые он получил, от своих шпионов на Занте; и поскольку это придало бы смелости тем, кто снабжал их лагерь провизией, он был крайне заинтересован в уничтожении любых судов, которые могли стоять на якоре в Патрах, чтобы убедить врага, что «Картерии» следует опасаться даже после получения величайшего ущерба. Благоприятная возможность, к счастью, представилась для демонстрации мощи парохода лагерю Ибрагим-паши в Патрах. При приближении к рейду был замечен тяжело груженный бриг на якоре, который, очевидно, прибыл накануне ночью, мало ожидая, что греческая эскадра покинет залив в дневное время. Гастингс немедленно сделал все приготовления для его вывода, но австрийский консул был замечен приближающимся в маленькой шлюпке с флагом, похожим на знамя трехдечного корабля. Следующий диалог произошел между ним и Гастингсом вдоль борта «Картерии», в то время как австрийцы на бриге активно занимались подготовкой всего необходимого, чтобы в любой момент оттащить свое судно под прикрытие батареи турецких полевых орудий, размещенных на берегу.

Гастингс. — «Как австрийский консул, вы должны знать, что греческое правительство уже некоторое время блокирует Патры и что сейчас у порта крейсирует канонерская лодка».

Австрийский консул. — «Мое правительство не признает никакой власти, как греческое правительство, и, следовательно, не признает законности его актов».

Гастингс. — «Мои приказы, однако, состоят в том, чтобы обеспечивать исполнение этих актов. Поэтому я должен просить вас немедленно проследовать к австрийскому бригу, стоящему на якоре в гавани, и приказать капитану прибыть на борт со своими документами».

Австрийский консул. — «Полагаю, я говорю с англичанином; и поскольку ни Австрия, ни Турция не находятся в состоянии войны с Англией, вы обязаны уважать австрийский флаг».

Гастингс. — «Вы обращаетесь, сэр, к офицеру греческой службы, командующему эскадрой, блокирующей Патры; и если австрийский бриг не перейдет под мою защиту в течение пяти минут, я открою огонь по турецкому лагерю, и он будет уничтожен».

Сказав это, капитан Гастингс вынул часы и оставил консула, который тщетно пытался возобновить разговор, чтобы выиграть время. Покинув «Картерию», он направился к берегу, вместо того чтобы передать приказы Гастингса капитану брига. По-видимому, это был условный сигнал, так как внезапно были предприняты величайшие усилия, чтобы отбуксировать австрийское судно под прикрытие орудий батареи.

Гастингс дал австрийскому консулу пять минут, чтобы добраться до берега; и, поскольку он не был склонен подвергать свой экипаж потерям при захвате приза, который мог легко уничтожить без риска, он направил огонь на австрийский бриг. Как только он обнаружил, что приближается к зоне действия турецкой батареи, он выпустил по ней и по австрийскому судну несколько снарядов. Один из них, взорвавшись в корпусе у самой ватерлинии, вырвал большую часть борта, и судно почти мгновенно затонуло, едва оставив экипажу время спастись на баркасе.

28 ноября генерал Чёрч достиг мыса Папас с первой дивизией своей армии, состоявшей всего из шестисот человек, которая была погружена на суда и переправлена в Драгоместре. Через два дня эскадра вернулась и перевезла в Румелию остатки греческих войск, насчитывавшие не более семисот солдат; таким образом, генерал Чёрч начал свою зимнюю кампанию в Акарнании, которая привела к завоеванию этой провинции, имея в распоряжении всего тысячу триста бойцов.

Пока греческая армия занималась укреплением своих позиций в Драгоместре, капитан Гастингс решил атаковать Василадхи — небольшой островной форт, контролирующий вход в лагуны Миссолонги и Анатоликона, который лорд Кокрейн тщетно пытался захватить около трех месяцев назад. 22 декабря он встал на якорь примерно в трех тысячах ярдов от форта, обнаружив, что подойти ближе на «Картерии» невозможно. На расстоянии почти мили вокруг Василадхи глубина воды не превышает трех футов, а сам форт возвышается над уровнем моря лишь немногим более чем на шесть футов. Бомбардировка такого места была деликатной операцией, требовавшей самой благоприятной погоды и самого высокого мастерства артиллеристов. В первый день, когда была предпринята попытка, было выпущено двести снарядов без какого-либо эффекта. При стрельбе рикошетом они отклонялись вправо и влево, придавая Василадхи вид заколдованного места. Капитан Гастингс предположил, что это странное обстоятельство объясняется мелководьем; ил, подходящий к поверхности вблизи форта, оказывал снарядам, падавшим в непосредственной близости, такое сопротивление, что вызывал более заметное отклонение от линии их первоначального направления.

В то же время было замечено, что все снаряды, выпущенные с зарядом в восемь фунтов пороха при угле возвышения в двадцать три градуса — максимальном угле, который можно было придать длинным орудиям, — отклонялись вправо, хотя день был совершенно безветренным. Это отклонение, по-видимому, было вызвано сильным воздушным течением на некоторой высоте над поверхностью земли; но оно было настолько нерегулярным, что учесть его было невозможно; и было странно, что любой ветер, ощутимый на палубе «Картерии», дул в противоположном направлении.

В течение нескольких дней после этой неудачной попытки погода была слишком штормовой, чтобы думать о возобновлении атаки; но 29 декабря день выдался совершенно тихим, а атмосфера — той прозрачной ясности, которая характерна для климата Греции. Гастингс решил бомбардировать Василадхи во второй раз. Первый выпущенный снаряд показал, что условия теперь благоприятны; а четвертый, который капитан Гастингс выпустил собственноручно, взорвался в пороховом погребе. Все лодки были немедленно спущены на воду для штурма, но турки пришли в такое замешательство от взрыва пороха и пожара, вспыхнувшего в их хижинах, что не смогли оказать никакого сопротивления; и нападавшие под командованием капитана Хейна из артиллерии вошли в форт, отобрали у турок оружие и заставили их тушить пожар, который распространялся на склад провизии, как будто они прибыли только для того, чтобы помочь своим друзьям. В форте было пятьдесят один турок; двенадцать погибли при взрыве.

Капитан Гастингс приказал перевезти всех пленных на борт «Картерии»; и, поскольку он не мог позволить себе тратить провизию и не хотел обременять свое судно врагами, которых нужно было охранять, он решил немедленно их освободить. Поэтому он сообщил турецкому коменданту, что отправит его в Миссолонги на моноксилоне, или каноэ, используемом в лагунах, чтобы тот прислал две большие плоскодонные лодки для перевозки пленных. Турок, который счел это лишь вежливым способом дать понять, что его утопят или задушат в грязи, тем не менее не выказал ни страха, ни гнева. Он поблагодарил капитана Гастингса за достойное обращение и сказал, что, будучи пленным, он обязан принять смерть любым способом, который определит победитель. Сцена наконец начала приобретать комический характер, ибо Гастингс был последним на борту, кто понял, что его пленник полагает, будто его собираются убить по приказу капитана; а турецкий комендант был единственным, кто не понимал, что Гастингс действительно намерен отправить его в Миссолонги в полной безопасности. Когда турка проводили к моноксилону, в котором сидел один из его собственных людей, чтобы грести через лагуну, он убедился в своей ошибке, и его слова благодарности Гастингсу были теплыми, хотя и столь же достойными, как и его предыдущее поведение.

Плоскодонные лодки прибыли на следующий день и забрали пленных. Они привезли овцу и саблю в подарок капитану Гастингсу от турецкого коменданта, а также письмо, в котором тот выражал сожаление, что главнокомандующий в Миссолонги не позволил ему самому приехать, чтобы навестить своего благодетеля.

Завоевание Василадхи не уменьшило трудностей, которыми был окружен Гастингс, и не устранило неприятных обстоятельств, связанных с пренебрежением, с которым к нему относились лорд Кокрейн и греческое правительство. 7 января 1828 года он писал другу в следующих унылых выражениях: «Я полон страданий. У меня нет ни доллара. Я должен своим людям жалованье за три месяца и по пять долларов каждому в качестве награды за Василадхи. У меня нет провизии. Я потерял якорь и цепь. Если я смогу выбраться из нынешних трудностей, я, возможно, уйду в залив».

16 января он написал греческому правительству, изложив все трудности своего положения и жалуясь на то, что «Картерия» была оставлена полностью зависящей от его личных средств. Он писал: «Стало устоявшимся правилом оставлять это судно без всякого снабжения. Доктор Госс только что был на Занте и оставил триста долларов для «Гельвеции», которая сейчас служит под моим командованием, — но ни гроша, никакой провизии и даже ни единого слова для меня. Пять месяцев назад я авансировал восемь тысяч долларов на жалованье своему экипажу, и с тех пор получил только тысячу долларов из морской кассы лорда Кокрейна и шестьсот — из военной кассы генерала Чёрча. Последней суммы не хватает даже на покрытие расходов, понесенных из-за задержания наших призов для использования в качестве транспортов для армии. В дополнение к обычным расходам на это судно, я был вынужден покупать дрова для нашего парового двигателя и провизию для канонерской лодки «Гельвеция», которой я также предоставил двести долларов наличными на выплату жалованья экипажу. Захват Василадхи стоил мне двух тысяч долларов; однако я не взял латунные пушки из этого форта, а заменил их железными орудиями с наших призов, чтобы помочь себе в покрытии расходов».

Примерно в это время граф Капо д'Истрия прибыл в Грецию, чтобы принять президентство республики; и капитан Гастингс, как только узнал о его прибытии, передал ему очень ценное письмо, в котором дал яркую картину состояния дел в Западной Греции. Это письмо особенно поучительно, так как содержит замечательное резюме линии поведения, которая принесла Гастингсу его великую репутацию в Греции. «С того часа, как я принял командование «Картерией», я решил сломать существующую на флоте систему выплаты жалованья матросам вперед, поскольку такая практика губительна для всякой дисциплины. Греческое правительство и лорд Кокрейн, однако, не приняли это правило. Они платили своим экипажам вперед, а моих оставили без жалованья».

Граф Капо д'Истрия, хотя и был очень способным дипломатом, не был военным человеком; и он не обратил внимания на письмо Гастингса. Лорд Кокрейн, который давно перестал поддерживать какие-либо контакты с капитаном Гастингсом, незадолго до прибытия графа Капо д'Истрия внезапно исчез из Греции на английской яхте, на которой прибыл, не уведомив греческое правительство о своем намерении. В таком положении дел неудивительно, что морские дела страны погрузились в самую прискорбную анархию; и беспорядок стал настолько тягостным для капитана Гастингса, что он сложил с себя командование «Картерией» и решил покинуть Грецию.

Важность того, чтобы не дать столь выдающемуся филэллину покинуть Грецию вскоре после своего собственного прибытия, очень сильно поразила графа Капо д'Истрия, и он решил сделать все возможное, чтобы удержать капитана Гастингса на службе. Чтобы добиться этого, он пригласил его на личную встречу на Поросе, чтобы, как он сказал, воспользоваться ценным опытом столь испытанного друга дела его страны. Когда они встретились, Капо д'Истрия легко убедил Гастингса возобновить командование морским соединением в Коринфском заливе; тем более что президент пообещал принять принципы, которые Гастингс выдвигал как необходимые для формирования национального флота, и обязался следовать его советам в организации этих сил. Ничто, действительно, не могло польстить амбициям капитана Гастингса больше, чем такая работа, поскольку он мог надеяться воздвигнуть долговечный памятник своему морскому мастерству и прочную память о своей службе в Греции.

Начав формирование морского арсенала на Поросе и заложив основы порядка в морском управлении, Гастингс снова принял командование «Картерией»; и 9 мая 1828 года встал на якорь у Василадхи, чтобы взаимодействовать с войсками генерала Чёрча. Объединенным силам было приказано президентом действовать против Анатоликона и Миссолонги, которые, как ожидалось, будут легко принуждены к сдаче. Проведя разведку подступов к Анатоликону, который генерал Чёрч решил атаковать первым, капитан Гастингс с присущей ему энергией подготовил ракетные установки и ввел все свои лодки в лагуны. 15-го числа была предпринята попытка поджечь город залпом из нескольких шести- и двенадцатифунтовых ракет; но, хотя многие из них попали в цель, пожара не последовало, и атака провалилась. Тогда было решено бомбардировать Анатоликон и под прикрытием сильного огня снарядами с батарей и гранатами с канонерских лодок попытаться взять место штурмом.

Для штурма было назначено 25 мая; и капитан Гастингс, чувствовавший необходимость поддержания порядка и подачи примера мужества в столь важный момент, решил лично руководить атакой морских сил. К несчастью, подразделение сухопутных войск, которые были совершенно лишены всякой дисциплины и даже не имели регулярного офицерского состава, было погружено на лодки некоторых греческих каперов с целью содействия атаке. Истинной целью этих войск была попытка первыми ворваться в город, чтобы заняться грабежом. Прежде чем артиллерия произвела какой-либо эффект и прежде чем капитан Гастингс сделал все необходимые приготовления к штурму, эти иррегулярные войска начали атаку. Два морских офицера, командовавшие канонерскими лодками на наибольшем удалении от лодок «Картерии», увидев начало атаки и решив, что сигнал был дан капитаном Гастингсом, двинулись вперед. Теперь не оставалось иного выбора, кроме как взять город или стать свидетелем полного поражения значительной части сил под его командованием; поэтому Гастингс, не колеблясь ни секунды, попытался исправить уже совершенную ошибку, сделав атаку как можно более общей. Подав сигнал к атаке, он повел лодки «Картерии» на штурм.

Пыл войск, опрометчиво начавших атаку, угас, как только они обнаружили, что турки встретили их метким ружейным огнем. После нескольких слабых попыток приблизиться к противнику, в которых они не понесли потерь, они остановили свои лодки далеко вне зоны досягаемости мушкетного огня Анатоликона. С другой стороны, лодки греческой эскадры продвигались с большой доблестью и стойкостью; но турки собрали мощные силы, которые заняли хорошо защищенную позицию и открыли сильный огонь по нападавшим. Мелководье и запутанный фарватер через лагуну замедлили продвижение двух канонерских лодок; и капитан Андреа, командовавший головной лодкой, был убит, а некоторые из его людей ранены, из-за чего экипаж пришел в замешательство. Капитан Гастингс, продвигаясь вперед на своем гичке, чтобы исправить эту потерю, почти сразу же был ранен винтовочной пулей в левую руку и упал. Его падение стало сигналом к общему отступлению.

Когда лодки вернулись на «Картерию», рану капитана Гастингса осмотрели и перевязали. По самому несчастному стечению обстоятельств на корабле в то время не было хирурга; один уехал несколькими днями ранее, а его преемник еще не прибыл. Однако без промедления был вызван врач из лагеря на берегу; и после того, как он обработал рану, он заявил, что она не вызывает опасений и что руке ничто не угрожает. Хотя капитан Гастингс испытывал сильную боль, он вскоре начал уделять внимание исправлению потерь, понесенных греческим оружием. 28 мая он написал отчет о действиях под Анатоликоном на имя морского министра; и в нем выразил надежду, что через несколько дней его рана заживет настолько, что позволит ему снова лично принять руководство операциями против Анатоликона.

Но, несмотря на благоприятное мнение армейского хирурга, стало очевидно, что рана быстро ухудшается; и было решено, что необходима ампутация. Чтобы доверить операцию более искусному хирургу, чем тот, что лечил его до сих пор, капитану Гастингсу нужно было отправиться на Занте. Это решение, к несчастью, было принято слишком поздно. Столбняк развился до того, как «Картерия» достигла порта; и 1 июня Фрэнк Эбни Гастингс скончался на Занте, на борту «Картерии», которой он так славно командовал.

Как только о его смерти стало известно в Греции, всеобщее осознание огромной ценности его услуг стало повсеместным. Всякая надежда на организацию греческого флота погибла вместе с ним; и, несмотря на советы и помощь европейских держав и принятие многих планов, подготовленных союзниками Греции, морские силы этой страны сегодня находятся в гораздо худшем состоянии, чем во время смерти капитана Гастингса в 1828 году. Его памяти были возданы все почести. Президент Греции граф Капо д'Истрия постановил, что его останки должны быть преданы земле с государственными почестями; и указом на имя Александра Маврокордатоса, морского министра, и господ Джорджа Финлея и Николаса Калерги, личных друзей покойного, он поручил этим джентльменам исполнение этого священного долга. Господин Трикупи произнес надгробную речь во время погребения на Поросе; и завершил свое выступление следующими словами, как молитвой собравшегося духовенства от имени всего греческого народа: «О Господи! В Твоем небесном царстве помяни Фрэнка Эбни Гастингса, который умер, защищая своих страждущих ближних».

Но нации, как известно, неблагодарны. Прошло почти семнадцать лет со дня смерти Гастингса, лучшего и способнейшего англичанина, который даже по сей день был хоть как-то связан с общественными делами Греции; однако ни греческое правительство, ни греческий народ, хотя часто и пировавшие на миллионы, опрометчиво предоставленные им их неблагоразумными друзьями, никогда не думали о том, чтобы отдать долг благодарности памяти Фрэнка Эбни Гастингса. В то время как звезды и ленты щедро раздавались тем, чья власть, как предполагалось, могла повлиять на поступление ожидаемых миллионов, наследники Гастингса были забыты. Мы, однако, обязаны освободить значительную часть нации от обвинения в неблагодарности и алчности, которое мы тем самым концентрируем исключительно против правительства и ведущих государственных деятелей страны.

Когда многочисленные греческие матросы, служившие под началом Гастингса, услышали о его смерти, многие из них оказались на Эгине. Они немедленно собрали среди себя сумму денег и наняли духовенство на Эгине для совершения заупокойной службы в главной церкви со всей пышностью и церемониями, возможными в те смутные времена. Никогда, вероятно, более храброго человека не оплакивал так искренне отряд ветеранов-чужеземцев, которые в чужой стране так глубоко скорбели о его безвременной кончине.

Многим нашим читателям может показаться удивительным, что мы отводим имени Гастингса столь видное место в истории последних дней Греческой революции, когда это имя сравнительно неизвестно на родине. Чтобы сделать это очевидным, мы попытаемся объяснить, каким образом греки вели войну с турками; и тогда станет ясно, что европейские офицеры вряд ли могли составить верное или благоприятное мнение о военных делах страны. Поэтому неудивительно, что ложные представления о состоянии Греции преобладали, и, более того, продолжают преобладать даже среди иностранцев, долгое время проживающих в новом Греческом королевстве. Военные операции греков, как на море, так и на суше, были примечательны не только полным отсутствием каких-либо научных знаний, но и отсутствием даже тени дисциплины, а также первых элементов порядка и субординации. Войска состояли из ряда отдельных отрядов, каждый под командованием своего капитана, который регулировал передвижения и обеспечивал снабжение своих людей изо дня в день. Каждый солдат присоединялся к своему знамени и покидал его, когда считал нужным, если только не получал жалованье вперед; в этом случае он был обязан честью оставаться в лагере на срок, на который был нанят. С такой армией любой систематический план кампании и все стратегические комбинации были явно невозможны; и когда они предпринимались различными европейскими офицерами, командовавшими греками, они неизменно заканчивались самыми полными поражениями, которые когда-либо терпели греки. Операции войны были настолько всецело делом случая, что горные стычки, в которых греческие войска преуспевали, обычно возникали случайно.

В такой армии, очевидно, услуги многих способных офицеров были бы бесполезны. Греческий генерал мог приобрести и поддерживать должное влияние на свои войска, только взяв в руки винтовку и прыгая по скалам впереди своих солдат. Лучшим генералом, по оценке солдат, был тот офицер, который мог быстрее всех бегать, дальше всех видеть и стрелять с самой верной целью из-за малейшего выступа скалы. В случаях, когда становилось абсолютно необходимо обеспечить выполнение приказа, капитан должен был быть способен и готов сбить с ног первого, кто осмеливался проявить признаки недовольства, прикладом своего пистолета. Многие отличные европейские генералы не были способны соперничать со славой, которую можно было обрести на такой службе.

Дела обстояли немногим лучше и на флоте. Матросам всегда платили вперед, иначе они отказывались выходить в море; если во время похода срок, за который им было заплачено, истекал, они всегда возвращались домой, если их не удерживала дополнительная выплата. Находясь в море, они часто проводили советы для обсуждения передвижений своих кораблей и неоднократно заставляли капитанов изменять планы, принятые адмиралом; и иногда, как известно, они уводили свои корабли домой вопреки воле офицеров. Даже блестящие подвиги брандеров, уничтоживших турецкие трехпалубные корабли, были целиком совершены добровольцами и скорее обязаны дерзкой храбрости Канариса и нескольких других лиц, чем морскому мастерству греческого флота. В последние годы войны, когда турки и египтяне благодаря усилиям султана Махмуда и Мухаммеда Али добились небольшого прогресса в морских делах, брандеры греков перестали приносить какие-либо важные результаты.

Капитан Гастингс, наблюдая полное различие между греческим и европейским ведением войны, избежал ошибки, в которую обычно впадали иностранцы, позволяя своей власти смешиваться с властью других, над чьими действиями они не могли осуществлять эффективного контроля. Вместо того чтобы искать командование, внушительный титул которого мог бы польстить его тщеславию и произвести впечатление на остальную Европу, Гастингс твердо отказывался принимать какой-либо чин или брать на себя командование там, где он не смог бы обеспечить повиновение своим приказам. Благодаря этому, а также пожертвованию очень крупных сумм денег из своего личного состояния на выплату жалованья не только матросам, но даже всем офицерам, имевшим патенты на борту «Картерии», он смог поддерживать некоторый порядок и дисциплину на этом судне. Хотя он стоял во главе самого маленького отдельного отряда, которым командовал иностранец в Греции, нет сомнений, что из всех иностранцев, посетивших Грецию, он оказал величайшую услугу делу ее независимости. В то же время неудивительно, что все остальные иностранцы были мало склонны воздавать должное похвалы линии поведения, которой у них никогда не хватало силы духа подражать. Здесь можно заметить, что морские операции капитана Гастингса представляют значительный интерес в связи с современной историей морской войны в Европе. «Картерия» была первым паровым судном, вооруженным длинными 68-фунтовыми орудиями; это было первое судно, с которого 8-дюймовые снаряды и калильные ядра использовались в качестве обычных снарядов. И это великое изменение в применении разрушительных элементов войны было введено капитаном Гастингсом среди народа, где ему приходилось преподавать первые принципы военной дисциплины. Тем не менее он преодолел все трудности; и при очень небольшой помощи, как со стороны греческого правительства, так и со стороны офицеров, которые были его начальниками на греческом флоте, ему удалось преподать всем морским державам Европы ценный практический урок морской артиллерии. Великобритания особенно призвана признать свои обязательства перед капитаном Гастингсом. Она скопировала вооружение греческого парового фрегата «Картерия» на нескольких судах; и хотя Адмиралтейство, несомненно, добавило много усовершенствований в наши корабли, мы лишь тем более явно обязаны признать долг благодарности, который мы несем. Сделав морскую войну не только более разрушительной, но в то же время сделав ее более зависимой от сочетания хорошей артиллерии и механических знаний с глубоким морским мастерством, он увеличил морскую мощь Великобритании, где все эти качества культивируются в высшей степени. В то же время цивилизованный мир обязан ему тем, что он сделал сражения настолько ужасными, что они отныне будут менее частыми; и тем, что положил конец морской войне как средству развлечения королей и удовлетворения амбиций княжеских адмиралов или тщеславных государств.

Завершая этот биографический очерк Гастингса, мы с сожалением должны отметить смерть полковника Хейна из греческой армии, столь долгого его спутника во время войны, который так часто и так почетно упоминается в его донесениях как капитан Хейн из артиллерии. Его смерть — еще одно пятно на Греции и на так называемой английской партии в Греции, которой он был встречен с величайшим пренебрежением. Полковник Хейн был отстранен от активной службы в 1842 году, когда король Оттон перевел многих филэллинов и греков на ничтожное половинное жалованье, чтобы сохранить в своей службе ряд баварских офицеров, которые были щедро наделены штабными должностями. Как филэллин, конституционалист и англичанин, полковник Хейн, естественно, должен был подвергнуться суровому обращению со стороны двора и баварской администрации.

Принятие конституции 15 сентября (3 сентября по ст. ст.) 1843 года привело к увольнению всех баварцев с греческой службы; но было так много греков, более жаждущих назначений, чем полковник Хейн, а министры всегда гораздо более готовы прислушиваться к требованиям своей партии, чем своей страны, что право чужеземца на благодарность Греции было легко забыто. Однако, когда господин Александр Маврокордатос стал премьер-министром, его подчиненность английской дипломатии была воспринята многими как признак привязанности к английским взглядам и уважения к английскому характеру. Под этим впечатлением господин Брейсбридж, доктор Хоу и господин Джордж Финлей обратились к сэру Эдмунду Лайонсу с просьбой использовать свое влияние, чтобы предотвратить смерть от крайней нужды англичанина, который в течение двадцати трех лет служил Греции с мужеством и верностью. Господин Маврокордатос дал сэру Эдмунду Лайонсу некоторые обещания, но они так и не были выполнены; и полковник Хейн умер от разбитого сердца в Афинах 18 сентября 1844 года, оставив молодую жену и троих детей в самом бедственном положении.

Всем в Афинах, от короля Оттона до самых молодых солдат в армии, было хорошо известно, что полковник Хейн некоторое время страдал от жесточайших лишений бедности, которые он тщетно пытался скрыть. То, что его последние часы были облегчены наличием предметов первой необходимости, произошло благодаря деликатности, с которой доктор Хоу и господин Брейсбридж сумели сделать помощь, которую они предоставили, столь же успокаивающей для его духа, сколь она была необходима для комфорта его угасающего здоровья.

Фрэнк Эбни Гастингс, герой, командовавший «Картерией», и Джон Хейн, доблестный офицер, сражавшийся рядом с ним, теперь покоятся с миром. Два добровольца, их друзья и спутники во многих превратностях жизни, все еще живы, чтобы хранить память о днях, проведенных вместе на борту «Картерии». Один приобрел широкую известность в Америке и Европе благодаря уму, активности и, можно поистине сказать, гению, с которыми он трудился, чтобы облегчить страдания человечества. Но за отчетом об усилиях доктора Хоу по распространению благ образования для слепых, глухих и немых мы должны отослать к «Американским заметкам» Диккенса. Другой все еще наблюдает за медленным прогрессом греков к тому свободному и независимому состоянию, приближение рассвета которого эти друзья их дела когда-то воображали, что видят. Мы можем, следовательно, позволить именам Гастингса, Хейна, Хоу и Финлея стоять вместе на нашей странице —

«Как на этом славном и достойно пройденном поле, они стояли вместе в своем рыцарстве».

Эдинбург: Напечатано Баллантайном и Хьюзом, Полс Уорк.

Сноски:

[1] Потомство, созданное без матери.

[2] «Теперь никто не думает читать Монтескье», — сказал маркиз де Мирабо, автор «Друга людей» и выдающийся экономист, королю Швеции в 1772 году в Париже. — См. Biog. Univ. xxix. 89.

[3] Это все еще имеет место в некоторых частях Англии согласно обычаю, называемому Borough-English, Blackstone, ii. 93. Дюальд упоминает, что подобное правило наследования преобладает среди некоторых татарских племен, которых он посетил на границах Китая: любопытное указание на справедливость предположения Монтескье относительно его происхождения.

[4] Нам однажды сказал господин Уэст, президент, что чтение Ричардсона (его собственными словами) «зажгло в его груди огонь, который никогда не угасал; и что он, вследствие этого, вопреки желаниям своих друзей и родственников, которые были квакерами в Филадельфии, решил стать художником». По очень любопытному обстоятельству, этот самый том сейчас находится у нас, наследие того самого человека, чью историю стоит рассказать, который одолжил его господину Уэсту, когда тот был мальчиком.

[5] Фюзели возражает, что главные фигуры и основное действие в «Воскрешении Лазаря» Себастьяно дель Пьомбо сгрудились в углу. Он хотел бы, чтобы они образовали «пирамиду»; так принятое шарлатанство подавляет суждение людей здравого смысла и острого ума.

[6]

Песня.

Десять заповедей театинцев имеют меньше общего со святыми, чем с людьми. Хор. — Тра лара, тра лара. 1 — Деньги добывай. Тра лара и т.д. 2 — Богатых и бедных в сети лови. 3 — Всегда вкусно обедай. 4 — Во всех сделках будь в выигрыше. 5 — Охлаждай красное вино белым. 6 — Превращай день в ночь. 7 — Ускользай от судебного пристава. 8 — Набивай мир своими акциями. 9 — Сделай своего новообращенного рабом. 10 — Перед своим королем будь плутом. Хор. — Эти десять заповедей составляют лишь две — Все для меня, и ничего для тебя. Тра лара, тра лара.

[7]

Разжигатели всех чужих войн, разжигатели всех домашних ссор, ловко избегающие всех шрамов. Почитаемые, как святые, которых они создают; тираны, заставляющие глупцов дрожать; захватывающие все, что мы варим или печем. Управляющие всеми нашими душами и телами, горячо обучающие всем нашим страстям, одурачивающие весь наш ум и мудрость. Господа всех наших товаров и имущества, поджигатели наших фанатичных битв. Когда увидите их, пускайте в ход свои трещотки. Избегайте их, как вы избегали бы чумы; избегайте их, как учителя, друга и гостя; избегайте их на севере, юге, востоке и западе. Франция нашла свою истинную болезнь; Франция заставила бродяг убраться; Франция покончила с иезуитами.

[8] Открытие науки о языках. Морган Кавана. Лондон: Лонгман, Браун, Грин и Лонгманс. 1844.

[9] Поэты немного расходятся во мнениях и не все воспевают одно и то же вино (поскольку некоторые из нас любят портвейн, а некоторые — мадеру) — некоторые, несомненно, имели дело с лучшими виноторговцами, чем другие. Поэты имеют привилегию воспевать некрасивых женщин и вино, которое никто другой не может пить. Реди говорит о Монте-Фьясконе и Монте-Пульчано — оба изюмные вина для английских или французских желудков. Флоренция не имела славы в те дни, а сейчас производит, безусловно, лучшее вино в Италии — дайте нам хороший Кьянти, а не ваш Алеатико или Вин Санто. В Риме нет ни фляги чего-либо пригодного для питья; и мы помним, как плохое испанское вино привозили вверх по Тибру, чтобы восполнить недостаток. Орвьето далеко не полезно; однако во времена Ювенала Альбано поставляло вино превосходного качества.

«Драгоценная старость старого Альбано»;

тот же отрывок осуждает фалернское эпитетом acris — вино, по его словам, от которого «кривятся лица». Опять же, Кумы и Гавр — привилегия пить эти вина была только для богатых — теперь являются обычным напитком крестьян, которые их возделывают.

«Тебя, Трифолинское поле, наполняют плодородные лозы, и подозрительный хребет Кум, и пустой Гавр».

О вине Сетин, вине, пригодном для питья патриотами «в дни рождения Брута и Кассия», никогда не слышал ни один подданный Папы, и оно не стоило бы больше паолы за флягу. Но далек тот день, когда Италия выпьет щедрый кубок на каком-либо подобном торжестве или нальет чашу

«Какое пили увенчанные Тразея и Гельвидий, в дни рождения Брута и Кассия».

[10] Во время разногласий Регентства и дипломатического корпуса старый Колокотрони, который тогда был заключен в крепости над городом Навплион, однажды заметил: «Эти франки ругают нас за ссоры, но» — и здесь он выбросил правую руку с широко расставленными пальцами в сторону города Навплион под ним, воскликнув «νά» с истинно греческой энергией — «они грызут друг друга, как собаки, чтобы нас опозорить».

[11] Опубликовано Риджуэем. 1828.

[12] В описании боя, пересланном австрийским консулом в Патрах генеральному консулу на Ионических островах, которое было захвачено греками, австрийцы дают следующий отчет: «Командующий османской флотилией вместе с третью парохода взлетел в воздух, так как этот (Гастингс) бросил ему гранату в Санта-Барбару».

Примечания транскрибатора: Оригинальный греческий текст включал вариант формы «ро», который невозможно было воспроизвести. Дополнительные интервалы после некоторых стихов и цитат являются преднамеренными, чтобы обозначить как конец цитаты, так и начало нового абзаца, как это сделано в оригинальном тексте.