«Blackwood's Edinburgh Magazine - Том 55, № 344, июнь 1844»

——“Medio de fonte leporum

Surgit amari aliquid;”

ибо это было сделано явным условием последней должности — а именно, попечения о достопочтенном юном джентльмене, втором сыне благородного графа Фицосвальда в Йоркшире, — чтобы великая леди Маллерден осуществляла совместное руководство его занятиями со мной, а также направляла его поведение и религиозное воспитание. И это было болезненным препятствием для удовольствия, которое я испытывал, ибо я знал ее как гордую и высокомерную женщину, больше, чем большинство женщин или даже мужчин; а также то, что она была столь активного и пытливого склада ума, что стремилась получить всю власть и авторитет в свои руки, чему я решил ни в коем случае не подчиняться. Двести золотых гиней составляли гонорар в год за его образование; и моя превосходная жена, которая была склонна, как и большинство ее пола, к снам и предзнаменованиям, очень часто видела видение ночью, как достопочтенный граф Фицосвальд представляет меня к высокой церковной должности — да, даже к месту среди достопочтенных лордов-епископов в Верхней палате Парламента. Не было недостатка и в знамениях и предзнаменованиях, таких как это — которое произвело необычайное впечатление на ум моей превосходной жены, — а именно: случилось так, что Элис Сноутон сделала шляпу из бумаги, чтобы надевать ее на голову Чарльза, когда он был более чем обычно непослушен, чтобы называть ее шутовским колпаком из насмешки; но эту самую бумажную шляпу, которая была фантастической формы, конической и высокой, мальчик ловко изуродовал ножницами и почти уничтожил, и, подойдя тихо сзади, когда я размышлял о будущем с моей превосходной женой, он надел ее мне на голову; и, на наш взгляд, нельзя было ошибиться в форме, в которую, случайно, и без какого-либо вида или знания о таких эмблемах, он вырезал бумажный колпак. Это была явно митра, и ничего больше! Но это, и различные другие сопутствующие инциденты, я пропускаю, часто упрекая мою превосходную жену за то, что она думает о таких вещах больше, чем следует.

Курс, проводимый в наших занятиях, был следующим, который я особо записываю, имея большой опыт в этом роде, и считая, что он может быть полезен, если случайно этот отчет попадет в руки тех, кто следует почетному и благородному призванию воспитания подрастающего поколения. «Разговоры» Кордериуса, а также «Басни» Эзопа, с теми также Федра, его римского продолжателя...

(Многие страницы здесь опущены как не относящиеся к делу.)

...И моя превосходная жена, после долгих уговоров, согласилась на это. Соответственно, в следующее же воскресенье великая леди Маллерден посетила мой дом после церкви и тщательно допросила не только юных джентльменов о принципах их веры, но и Элис Сноутон, и, прежде всего, ясно и решительно указала им на беззакония великого папистского заблуждения; и увещевала их, какова бы ни была их будущая судьба или состояние, твердо держаться чистой Реформатской церкви. И так сильно моя старшая дочь, которая была теперь большой высокой девочкой двенадцати лет, расположила к себе сердце великой леди, что та пригласила ее приехать на несколько дней и пожить с ней в Маллерден-Корте, что было великой честью для моей дочери, так как приглашения не распространялись ни на кого, кто входил в этот благородный особняк, не имея дворянского титула. Не закончилась на этом ее благотворительность; ибо она попросила Элис Сноутон, которая была теперь прекрасной молодой женщиной пятнадцати лет или около того, быть ее гостьей в то же время. Элис была не такой крепкой пропорционально своим годам, как моя Уоллер; но была некая грациозность в ней, когда она двигалась, и милая улыбка, когда она говорила, что было весьма выгодно для привязанностей, как мог засвидетельствовать Чарльз; ибо он любил ее, и не делал из этого секрета, больше, чем любую из своих сестер, и также, я действительно и искренне верю, больше, чем ту превосходную женщину, свою мать. И столь велико было впечатление, произведенное на великую леди умом моей Уоллер и превосходной манерой вести себя, что по ее возвращении в конце трех дней письмо, написанное рукой самой благородной леди, свидетельствовало о ее удовлетворении, и просьба, или, скорее, приказ, был возложен на меня, отправить ее, под присмотром, как она выразилась, Элис Сноутон, в Корт на более длительный период на следующей неделе. И таково было взаимное счастье благородной леди и той юной девушки (моей Уоллер, я имею в виду), которая теперь могла писать красивым беглым почерком и писать с необычайной точностью и быстротой, что вскоре стало делом решенным, что три дня в каждой неделе проводились двумя детьми в Маллерден-Корте; и лошадь, наконец, каждую среду была наготове, чтобы доставить их, на двойной подушке, в величественный особняк.

Я не упоминал о состоянии общественных дел, о которых был далеко не осведомлен, за исключением того, что корчи и судороги, которые испытывало это истерзанное королевство, сотрясали также маленький пасторат Велдинга. Мы слышали, на отдаленных промежутках времени, слухи об опасностях и трудностях, нависших над этой церковью и нацией; но были мало встревожены этим, полагаясь на билль об исключении и честь нашего милостивейшего и религиозного государя короля. Не предвидел я большого вреда, даже если герцог Йоркский, в отсутствие законного потомства своего брата, взойдет на трон, доверяя истинности его королевского слова и многочисленным декларациям благосклонности и дружелюбия к церкви, которые он время от времени выдвигал. Но у Эзопа сказано: когда быки дерутся на болоте, лягушки оказываются раздавленными насмерть. Это было десятого февраля, в год Господень 1685, я был занят со своими дорогими друзьями, юношами на моем попечении, на Марсовом поле (которое было ровным пространством земли в одном из церковных полей у реки, где мы выполняли наши упражнения по бегу, прыжкам, борьбе и другие атлетические упражнения), когда мы были встревожены звуком множества лошадей, скачущих вверх по холму над деревней; и, посмотрев через живую изгородь на дорогу, мы увидели кавалера, скачущего очень быстро на прекрасной черной лошади, у которой был огонь в глазах и ноздрях, как говорит поэт, за которым следовала внушительная свита слуг, все хорошо сидевшие в седле и двигавшиеся с той же скоростью. Мы продолжали наши игры час или два, когда вдруг меня настоятельно вызвали домой без промедления; и, соответственно, я поспешил домой, сильно удивляясь, что может означать этот вызов. Я вошел в свой кабинет и, сидя в кресле, увидел великую леди Маллерден; но она была так глубоко погружена в мысли, что несколько минут заставила меня стоять и ждать ее приказаний. Наконец она вздрогнула, придя в себя, и приказала мне сесть, и в своей быстрой, беглой манере начала говорить —

— Меня посетил мой сын, который прискакал во весь опор из Лондона, чтобы сказать мне, что король умер. Он умер четыре дня назад.

Я был поражен и сильно опечален этой новостью.

— Печально — да, — но нет времени для печали, — сказала благородная леди; — мы должны встать и действовать. Мы преданы.

— Ваш сын, достопочтенный виконт Маллерден, сказал вам это?

— Он один из предателей — разве вы не знаете, что это за человек? — Тогда я скажу вам. — И здесь странный свет вспыхнул в ее глазах, и ее губы сжались, пока весь цвет не исчез — — Он гадюка, которая ужалила меня однажды — и ужалила бы снова, если бы я прижала его к своей груди и открыла ее для его ядовитого зуба. Я говорю вам, лорд Маллерден — безбожный, безнадежный, неверный человек — связанный по рукам и ногам со скамеечкой для ног деспотичного, жестокого монстра — иезуита, который теперь поставил свою ногу на английский трон. Он папист, более свирепый, более горький, более жестокий, потому что у него нет веры ни в священника, ни в папу — но он амбициозен, безрассуден, низок, придворный. Он гордится своим позором и говорит, что открыто исповедовал. Это чтобы угодить лицемерному господину, которому он служит. И он хвастается, что наш покойный король — защитник веры — был исповедан на смертном одре папистским монахом.

— Я не могу в это поверить, миледи.

— Вы хороший человек — хороший простой человек, мастер Уиллис, — сказала она; и хотя слова ее определения были выше моих заслуг, видя, что простота и доброта являются великими украшениями христианского характера, все же тон, в котором она говорила, не был похож на комплимент, и я поклонился, но не сделал никакого замечания в ответ.

— Но нужны люди другого склада в эти ужасные времена, которые, как я вижу, приближаются — люди твердости, люди смелости — да, которые могут пролить кровь и не содрогнуться; ибо великие вещи поставлены на карту.

— Я надеюсь, нет, миледи — хотя пролитие крови...

— Я знаю, обычно осуждается; однако есть тексты, которые делают это обязательным, и я думаю, что предвижу, что случай для их обнародования близок. Все средства в их власти они попробуют; да, хотя Джеймс Йоркский был королем всего четыре дня, он уже сделал запрос о таких, которые могут быть полезны ему, не в утверждении короны на его голове, но в увозе этого народа и королевства, связанной жертвой слепому идолу, которому он поклоняется в Риме. Вы не знаете истории этого человека; нет, ни моего сына. Увы! что губы матери должны произносить такие слова о своей собственной плоти и крови! Один из них, говорю я вам, фанатик, преследователь, гонитель — другой чувственник, Галлион, инструмент. В течение многих лет он никогда не видел лица своей матери; он женился в юности; он обидел, бросил, да, он убил свою жену — не своей рукой или кинжалом, но более верным оружием ненависти, пренебрежения, недоброты. И она умерла. У него есть только один ребенок; этот ребенок был оставлен на попечение моей уважаемой и любящей дочери, леди Певенси из Ноттса, и был воспитан в христианском духе; но теперь он — этот человек Велиара — хочет заполучить этого младенца в свои руки; нет, он смело потребовал ее опеки как у меня, так и у Певенси, моей дочери. Мы не отдадим ее; он теперь велик и могуществен. Король поддержит его усилия всей тяжестью короны; и мы подумали, если бы мы могли доверить преследуемого голубя в руки какого-нибудь верного друга — какого-нибудь истинного сына нашей святой церкви — какого-нибудь стойкого, твердого сердцем, сильного нервами человека, который в таком деле бросил бы вызов лорду и королю...

Здесь она сделала паузу и посмотрела на меня расширенными глазами, и ее ноздри раздувались от какой-то великой мысли, которая была внутри нее; и я воспользовался паузой, чтобы сказать —

— О, миледи! если вы имели в виду меня для такой обязанности, я признаю свою недостаточность для такой высокой должности; ибо я не чувствую в себе никаких порывов амбициозного духа. Достаточно для меня заботиться о невинном стаде, вверенном моему попечению, в исполнении которой я имею одобрение своего собственного сердца, а также, я осмелюсь надеяться, вашей светлости, видя, что я наставил их в истинных принципах как веры, так и практики; и хотя есть недостатки во всех них, по причине того, что ответы в Катехизисе не адаптированы к способностям младших, особенно Чарльза (который, несмотря на это, имеет способности и понимание выше своих лет), все же они все пропитаны верным учением, от Элис Сноутон, которая является наиболее продвинутой в росте, до достопочтенного мастера Фицосвальда, который несколько недостаточно развит, будучи всего на три дюйма выше моего маленького Чарльза.

Великая леди смотрела на меня, пока я говорил, и долго не отвечала. Наконец она сказала с своего рода улыбкой, которая в то же время не была веселой или шутливой по своей природе —

— Возможно, так лучше. Есть провидение во всем, и наши планы и предложения все перечеркиваются к лучшему — за что да будет слава Богу! Поэтому я больше не буду настаивать на теме опеки над моей внучкой. Но Маллерден сдвинет небо и землю, чтобы получить ее в свою власть — да, хотя он пренебрегал ею так долго, никогда не заботясь увидеть ее с самого детства; но теперь, когда он видит, что это принесет ему казначейство королевского двора, чтобы продать величайшую наследницу и благороднейшую кровь в Англии папистам, он будет торговать своим собственным ребенком и выдаст ее замуж за какого-нибудь бормочущего молитвы деревянной кукле. Давайте спасем ее, добрый сэр — но я забыла. Нет — я спасу ее сама. Я, которая провела ее через столько зыбучих песков, не дам ей потерпеть кораблекрушение в конце концов. Я буду охранять ее как зеницу ока и буду владеть своей душой в терпении, пока эта тирания не пройдет. — И так закончилось интервью, во время которого мое сердце металось взад и вперед с величайшим волнением, и все мое существо было так встревожено, что я несколько раз терял всякий контроль над собой и видел перед собой только великую черную бездну разорения, в которую какая-то невидимая сила толкала меня и всех моих малышей. Великим, поэтому, было мое наслаждение, и сладким облегчение для моей души, когда великая леди оставила меня вне связи со своими ссорами. Ибо в крушении таких противоборствующих сил не было шанса на спасение для такого слабого инструмента, как я; и горячими были мои надежды, и глубокими мои молитвы, чтобы опасности и беды, предсказанные религиозными страхами моей великой покровительницы, могли быть отведены, и все добрые подданные и искренние церковники остались каждый под своей виноградной лозой и своей смоковницей, и никто не заставлял их бояться. Но тщетны надежды людей. Мы читали недолгое время во всех лицах людей судьбу, к которой были осуждены; ибо казалось, как будто великое облако, наполненное Божьим гневом, было распростерто над этим королевством Англии, и лица всех людей потемнели. Мы слышали имя Джеффриса, шепчущееся по углам, и дрожали, как будто это было ведьмино заклинание, чтобы превратить нашу кровь в воду. Великая леди держала себя много в одиночестве в древнем Корте и не видела даже свою любимую спутницу, мою дочь Уоллер, много месяцев; но всегда писала ласковые письма ей и посылала подарки из богатых фруктов и других удовольствий, в которых молодые находят радость. Было много скачек туда и обратно курьеров, но куда или откуда, она никогда не говорила, и не было моей обязанностью спрашивать; но наконец пришел приказ мне отправить мою Уоллер и ее подругу в особняк. И вечером они были доставлены верхом, как и прежде; но в этот раз их эскортом был не мастер Уилкинсон, младший дворецкий, а не кто иной, как родственник моей леди, старший брат моего достопочтенного ученика, достопочтенный мастер Фицосвальд из Йоркшира, величественный молодой кавалер, какого можно было видеть, сильный и высокий, и его стиль и титул был лорд виконт Лессингхольм — будучи старшим сыном и наследником того древнего графства. Он был любезным и приятным джентльменом, полным любезностей и доброты, и особенно довольным новомодной модой красивой шапочки, которая составляла головной убор моей превосходной жены. Он сказал также много красивых вещей о яркости глаз моей Уоллер и заверил мою превосходную жену, что он видит столь многообещающий росток таланта в моем Чарльзе, что он не сомневался увидеть его одним из судей королевства, если только он применит свои интеллектуальные способности к адвокатуре. Он был также чрезвычайно вежлив к Элис Сноутон, которая отвечала на его любезности подобным образом; и редко за столь короткий промежуток времени, как полчаса, какой-либо человек производил столь благоприятное впечатление, как он, особенно на своего брата, по причине того, что он даровал ему большой испанский дублон и обещал ему деликатно окрашенную манежную лошадь сразу по возвращении в Йоркшир. Это приятное зрелище видеть (и отражало некоторый кредит на мое отправление морали в этом конкретном случае) бескорыстную любовь братьев друг к другу, и я не преминул убедиться, что лорд Лессингхольм был на пансионе в доме образцового священника, а именно мистера Сэвиджа из колледжа Корпус-Кристи, Оксфорд — факт, который я считаю правильным упомянуть в честь того красноречивого члена нашей церкви — поскольку любой человек мог бы гордиться тем, что имел обучение на пути, которым он должен идти, столь превосходного и похвального юноши.

Прошло много дней, прежде чем мои малыши вернулись (я хотел бы, чтобы меня поняли, включая сюда Элис Сноутон, на которую я смотрел с нежностью отца и гордостью учителя в одном лице); и когда они вернулись ко мне, я подумал, что заметил, что они обе были более печальны, чем обычно. Элис (и моя Уоллер также) выглядели подавленными какой-то тайной, которая тяготила их сердца, и я боялся, что великая леди сделала их участниками своих забот в деле ее сына и ее внучки. Тем не менее я не думал, что такая вещь возможна, чтобы кто-либо из них был посвящен в ее доверие по столь высокому и важному делу, по причине того, что моя Уоллер была так молода, хотя вдумчива и рассудительна, и также более развита, чем люди, гораздо более продвинутые в жизни; и Элис Сноутон была столь игривого и нежного нрава, что казалась неподходящей для хранения какой-либо тайны, кроме тех, что более строго относятся к ее юности и полу, и, более того, была чужой в этой части страны, будучи из уважаемой семьи, как я заметил, в Уилтсе — а именно, брата мистера Сноутона, моего доброго покровителя и друга. Я позвал их в свой кабинет, после того как мои труды были закончены с другими учениками, и я сказал им —

— Дорогие дети, плохо было бы мне лезть в тайны моей уважаемой леди, леди Маллерден; однако могут возникнуть случаи, когда необходимо для человека в моем положении (родителя одной из вас и «in loco parentis» для другой) сделать запрос в делах веса и важности для вашего благополучия, даже с риском показаться любопытным в делах других людей. Ответьте мне, поэтому, Элис, мое дорогое дитя, леди Маллерден просветила вас в какой-либо части своей семейной истории?

— Она сделала это в некоторой степени, сэр, — сказала Элис Сноутон, — но не глубоко.

— Вы знаете о ее разногласиях по определенным веским пунктам с ее сыном, лордом виконтом, и о том, как он является злым человеком, стремящимся прорваться в пастбище Господне, и сорвать изгороди, и уничтожить границы его; и что в этом виде он намерен заполучить свою дочь в свою власть, чтобы использовать ее как инструмент к своему земному возвышению?

— Что-то из всего этого мы слышали, но не много, — сказала Элис Сноутон.

«Более того, я должен сказать вам, что ко мне обращались с предложением содействовать и помогать в сопротивлении, которое надлежит оказать этому человеку греха, и я, по глубоким и здравым причинам, отказал в своем согласии на то, и в этом отказе я подразумевал, что вы, дети мои, также должны быть включены; поэтому, какие бы предложения вам ни делали — услышать, или узнать, или принять, или каким-либо образом помочь в сокрытии дочери лорда виконта, которая в настоящее время находится на попечении достопочтенной леди на севере, — я заклинаю вас, отказывайтесь от них; они могут принести разорение скромному и неамбициозному дому и ни в коем случае не могут принести добра. Мы должны всегда бояться Бога и чтить короля, пока ему доверен меч власти; а семейные дела мы должны оставить сильным рукам и способной голове самой великой леди Маллерден. В этом предостережении, я знаю, я исполняю намерения моего почтенного друга, вашего уважаемого дяди, мистера Уильяма Сноутона, который связан со слишком многими знатными семьями, чтобы желать навлечь на себя вражду с кем-либо из них, — а потому будьте благодарны за всю ту доброту, которую вы испытываете от моей почтенной госпожи; но если вдруг она привезет свою внучку ко двору и пожелает сделать вас своими приближенными, сообщите мне об этом; и, как бы мне ни было прискорбно, я прервал бы обычай ваших визитов в знатный дом, ибо даже эта честь может быть слишком дорого куплена враждой могущественных и беспринципных людей — если же у них в руках скипетры, то тем более их следует опасаться». И я закончил басней Эзопа о лягушках и быках. Эту речь (тезисы которой я подготовил в течение утра) я произнес со всей силой своего красноречия, а затем отпустил их, оставив моей превосходной жене обязанность развить эту тему, а также дать совет Элис, которая была уже взрослой молодой женщиной и весьма пригожей на вид, относительно молодых кавалеров, которых она могла встретить в большом доме, в особенности благородного лорда, лорда Лессингхолма. Такой совет я счел бесполезным в отношении моей Уоллер, поскольку ей было всего около четырнадцати лет, но в остальном она была прекрасным и женственным созданием; ибо ее талия была почти вдвое больше, чем у Элис Сноутон, как и плечи, и по весу она была бы значительно крупнее; и, конечно, отбросив всю родительскую нежность, которая, как мы знаем, является таким украшением собственных детей, что делает ворону более прекрасным животным, чем голубь (в глазах матери-вороны), я признаюсь, что, по моему мнению, а также по мнению моей превосходной жены, не было никакого сравнения между двумя прекрасными девами, как в отношении полноты роста, так и румянца, причем преимущество в обоих этих отношениях было на стороне младшей. Некоторое чувство подобного рода, как я видел в то время, должно было овладеть благородной грудью виконта Лессингхолма; ибо, хотя он много раз заявлял, что посещает пасторат ради того, чтобы повидаться со своим юным братом, все же были определенные взгляды и знаки, благодаря которым я был ясно убежден, что магнит был иного рода; и хотя было бы тщеславно и амбициозно с моей стороны поднимать глаза так высоко в расчете на брачные предложения, почти до самой верхней ветви в пэрстве Англии (графы Фицосвальды, как известно, были прославленными баронами еще во времена нормандского завоевания), все же мне было бы не к лицу мешать моей дочери собирать золотые яблоки, если они падали к ее ногам, только потому, что они выросли на такой высокой ветви дерева; и поэтому я признаюсь, что с немалым удовлетворением наблюдал за проявлениями чистого и добродетельного нрава у благородного юного дворянина. И я добавлю, что казалось, будто его присутствие, когда он приходил (а это было часто, даже иногда дважды в день), превращало весь дом в праздник; и Чарльз отнюдь не отставал в своей дружбе, принимая с такой пленительной жадностью рыболовные снасти, подаренные ему достопочтенным, и с таким рвением побуждая Элис (своего постоянного друга) отправиться с ним и благородным дарителем к ручью, чтобы испытать достоинства подарка, что я счел невозможным отказать в разрешении; и поэтому те трое часто проводили драгоценные часы (хотя, надеюсь, и не совсем потраченные впустую) — videlicet, Элис, Чарльз и достопочтенный виконт — в попытках поймать рыбью стаю, хотя и редко с большим успехом. Но каков бы ни был результат их усердия — да, пусть это был всего лишь пескарь, — он был принесен и представлен моей Уоллер любящими руками юноши с таким нежным видом, что легко было заметить, как охотно он согласился бы, если бы она была спутницей их игр, если бы только можно было убедить Чарльза променять Элис Сноутон на нее. Но само упоминание такой идеи приводило ребенка в такое гневное негодование, что достопочтенный был вынужден одаривать его целыми горстями леденцов и обещать, что Элис не останется позади. Так проходило время; и наконец я начал надеяться, что опасения великой леди были беспочвенны и что ничто не нарушит ее покой. Образ жизни возобновился, с той разницей, что в те дни, когда юные девы не посещали знатный особняк, достопочтенный виконт, так сказать, обитал в пасторате; и я заметил, что это устройство было весьма по душе великой леди; возможно, потому, что присутствие сородича, мужественного джентльмена, давало ей некоторую уверенность против грубостей, которых она, по-видимому, опасалась со стороны собственного сына — прискорбное состояние человеческих дел, когда пятая заповедь не почитается, что низводит нас ниже уровня щенков и котят, для которых эта заповедь, наряду с остальным декалогом, совершенно неизвестна. Несколько раз я замечал признаки тревоги; и забота написала печальную историю душевных страданий на челе великой леди, которая обладала великодушием древней матроны и держалась так, что это было удивительно видеть в той, кто стояла, так сказать, одной рукой на своем гробе, в то время как другая тянулась назад сквозь тень восьмидесяти лет, чтобы коснуться своей колыбели. И постоянно, время от времени, курьеры прибывали в знатный особняк, в то время как другие мчались в разных направлениях на быстрых лошадях с предельной скоростью; и, глядя вверх в ту возвышенную атмосферу, мы видели облака и зловещие признаки грядущих бурь, прежде чем могли услышать голос грома. И однажды королевский посланник (называемый герольдом) приехал лично и увез великую леди в Лондон, и там она пробыла много дней, и ей угрожали многим и великими наказаниями, да, даже судом лорда Джеффриса за государственную измену, за сопротивление приказу короля выдать внучку ее законному опекуну — а именно ее отцу, виконту Маллердену, ныне возведенному королевской милостью в маркизы Дэнфилда. Но даже этой последней опасности она не убоялась; и после месяцев заключения близ королевского двора ее враги перестали преследовать ее в тот сезон, и наконец она вернулась в Маллерден-Корт. Тем временем мы продолжали жить тихо и комфортно в пасторате — виконт Лессингхолм часто был с нами (почти как если бы он был воспитанником дома); и один или два раза нас посещал вечером мой почтенный друг, мистер Уильям Сноутон из Уилтса. Он был доволен тем, что расточал великие похвалы как моей превосходной жене, так и мне, за то, как мы заботились об уме и манерах его племянницы, за кулинарные и другие достижения, а также за рациональное образование, в котором он видел ее продвижение. Он никогда не оставался позже рассвета следующего дня и держался сдержанно, как человек, привыкший к близости великих и не желающий делать свои новости достоянием простых людей, таких как мы; и он ни в коем случае не хотел открывать рот по поводу ссор нашей великой леди и ее сына, нового маркиза Дэнфилда, но поддерживал разговор в спокойном русле повседневных дел и объяснял, как мои церковные земли могут приносить больший запас провизии благодаря новым способам обработки — что я, однако, считал вмешательством в Провидение, которое дает каждому полю его приращение, и не более того. Но к этому времени моя церковная земля была не единственной землей, на которую я мог ступить ногой и сказать: «Смотри, ты моя!» ибо я так преуспел за пять лет, в течение которых держал лестницу для своих учеников к древу познания, что много золотых плодов выпало на мою долю (будучи, так сказать, сбитыми ими, когда они карабкались по ветвям); так что я приобрел право собственности на поместье моего друга, мастера Джорджа Спроулза, который встревожился состоянием общественных дел и уехал за моря на плантацию, называемую, кажется, Массачусетс, на великом американском континенте.

В начале октября 1688 года великой леди был предъявлен еще один вызов — явиться в течение месяца в город Лондон, чтобы дать окончательный ответ за свое упорство в отказе подчиниться королю и лорду-казначею. Я надеялся, что объект их поисков (а именно юная дева, его дочь, ибо ходили слухи, что они обыскивали все вокруг, чтобы найти ее) находится в безопасности у каких-то иностранных друзей, которые были у великой леди в республике Голландия, где принц Оранский был тогда главным магистратом; но в этом у меня не было уверенности. Несколько дней в знатном особняке не делалось никаких приготовлений к столь важному путешествию; но наконец появились великие признаки того, что что-то намечается. Прежде всего, виконт Лессингхолм прискакал из Йоркшира, куда он уехал три недели назад, в сопровождении почти двадцати изысканно одетых слуг, и поселился в Маллерден-Корте; затем прибыли другие родственники великой леди, также сопровождаемые своими слугами в парадных ливреях; и мы ожидали, что гордая, с имперским мышлением леди отправится в путь с таким великим эскортом, который внушит королю справедливую оценку ее власти и достоинства. С этим ожиданием мы оставались у себя, готовые увидеть благородную процессию, когда она тронется в путь; но меня ждали совсем другие вещи, и инструмент, называемый плевательницей, которым Чарльз запасся для того, чтобы приветствовать различных слуг, когда они проходили мимо, стал бесполезен. Именно первого ноября лорд виконт Лессингхолм (который накануне доставил юных дев, videlicet Элис Сноутон и мою Уоллер, ко двору) прискакал во весь опор к моей двери, заставив своего большого серого коня перепрыгнуть через ворота в конце аллеи, как если бы он был Персеем, летящим на своем крылатом коне на спасение Андромеды (как это так элегантно описано у древнего поэта), и вызвал меня немедленно отправиться в знатный особняк по делу величайшей важности. Сильно удивляясь и задыхаясь, я следовал за движениями благородного джентльмена так быстро, как подобало человеку моего ответственного положения в отношении духовного окормления в приходе, пока я был на виду у кого-либо из моей паствы; ибо ничто так не умаляет достоинство апостольского характера, как быстрые движения — такие как бег, или прыжки, или беспорядочный стиль одежды, без галстука или сутаны. Оказавшись вне деревенской улицы, я (как выражаются вульгарно) припустил изо всех сил и исполнил роль бегущего слуги по следам моего благородного проводника; и наконец я прибыл, в таком состоянии, какое можно себе представить, в вестибюль знатного особняка. Во дворе было множество слуг, сидевших в молчаливой серьезности и выстроившихся вдоль стены. Каждый человек был завернут в темный плащ; и под ним я видел, как у каждого свисает чистый полированный конец стальных ножен меча. Они держали поводья натянутыми, а их каблуки были украшены шпорами, как будто они были готовы сорваться с места по первому слову, и великая скорбь охватила мою душу. Как бы то ни было, я поднялся по парадной лестнице и, следуя по западному коридору, открыл дверь гостиной с зеленой дамасской обивкой и обнаружил себя посреди большой и молчаливой компании. Там было собрано, пожалуй, дюжина человек — неподвижно сидевших на своих стульях; а в дальнем конце комнаты сидела великая леди в шепотной беседе с высоким темноволосым джентльменом зрелых лет, скажем, пятидесяти или около того, и взмахом руки, приказав мне сесть, она продолжила свои переговоры в тех же приглушенных тонах, что и прежде. Когда я уселся на стул и несколько перевел дыхание, которое сильно сбилось от спешки и удивительной сцены, которую я увидел, рука легла мне на плечо, и я обернулся и, сидя на соседнем стуле, увидел моего почтенного друга мистера Уильяма Сноутона из Уилтса.

«Добрый мастер Уиллис, — сказал он, — вы никак не ожидали увидеть меня здесь, я полагаю; но меня вызвали совсем недавно».

«И знаете ли вы, зачем мы здесь собрались?» — спросил я.

«Кое-что я знаю, но не все. Люди здесь — это люди великой власти, некоторые из них — те, кем я нанят для управления их мирскими делами, и вскоре мы услышим, что решено».

«По какому вопросу они намерены советоваться с нами? Я буду готов, — сказал я, — дать совет, если таковой потребуется, если, быть может, это соответствует моему священному призванию».

«Боюсь, они вряд ли будут советоваться с человеком вашего святого сана, — сказал мистер Сноутон с трезвой улыбкой. — Сейчас мы должны сделать выбор между жизнью и смертью».

Великий страх охватил меня, как великая тень падает на землю перед грозой. «Что вы имеете в виду?» — прошептал я. — «Никакого кровопролития не будет».

«Будет много кровопролития, добрый мастер Уиллис; да, реки в Англии окрасятся в красный цвет, если какая-то высшая сила не вмешается, чтобы спасти нас».

«И почему я вызван на столь страшное совещание? Я не человек крови. Я не вмешиваюсь в высокие дела. Я...»

Но здесь меня прервал мистер Сноутон низким, серьезным тоном: «Значит, вы не слышали, что нечестивый человек греха, лжепапист, маркиз Дэнфилд, обнаружил свою дочь?»

«Нет, я не был об этом проинформирован. И он завладел ею?»

«Нет, и не завладеет!» — и при этом он нахмурился и позволил своим ножнам тяжело удариться о пол. Вся компания резко оглянулась; но, увидев, что это произошло случайно, они не обратили внимания на случившееся.

«И где же тогда спрятана дева?» — спросил я.

«В этом доме; вы скоро ее увидите».

«И какое мне дело до этих дел? Они выше моего разумения!» — воскликнул я в великом душевном смятении.

«Вы должны соединить ее священными узами брака».

«Нет, это явно невозможно! Где, умоляю вас, лицензия?»

«Обо всем этом позаботился истинный епископ нашей церкви. Не может быть никаких сомнений по каноническим основаниям; и если возникнет колебание в исполнении приказов леди Маллерден (при условии, что она окончательно решит их отдать), я не ручаюсь за жизнь того, кто откажется, нет, даже на час».

«Но почему в такой тайне, с такой поспешностью?» — сказал я в ужасе.

«Потому что мы знаем, что отец ночевал в Оксфорде прошлой ночью с отрядом войск и что он будет здесь сегодня ночью с королевским ордером, чтобы обеспечить свое право на распоряжение своим ребенком; и он уже обещал ее лидеру злобных папистов».

«И мы здесь для того, чтобы сопротивляться королевским солдатам и мандату короля?»

«Да, до самой смерти!» — сказал он, погрузился в мрачные мысли и больше ничего не сказал.

Я оглядел собрание и не узнал других лиц, которые были бы мне знакомы, и вскоре великая леди, закончив свою беседу с соседом, встала и сказала: «Милорды, я полагаю, вы все — родня этого дома, а остальные джентльмены — его друзья; дом падает, как представляет его слабая женщина восьмидесяти пяти лет. И все же в величии дела мы можем с уверенностью ожидать дара силы даже такому хрупкому инструменту, как я. Я советовалась со всеми вами и, наконец, посоветовалась с моим добрым кузеном и милым другом, графом Фицосвальдом, который сейчас рядом со мной, и он согласился с тем, что я предложила. Теперь же остается только воплотить наш проект в жизнь; и для этой цели я вызвала сюда доброго человека и превосходного священнослужителя, мастера Уиллиса из этого района, чтобы он был действенен в этом отношении».

Я вскочил и сказал в великом волнении: «О, моя леди!» — но не успел продолжить, как меня прервал голос грома —

«Молчать, я сказала! Что, неужели из-за хрупкости такого тростника, как вы, должно погибнуть столь благородное предприятие? Не делайте никаких возражений, сэр, а делайте то, что нужно, или...»

Хотя великая леди не закончила своих слов, я почувствовал, как уверенность, подобная льду, прокралась в мою душу, что мои часы сочтены, если я буду медлить, и я низко поклонился, в то время как мистер Уильям Сноутон тайком потянул меня вниз на мое место за задние полы моей сутаны.

«Вы — вы, мастер Уиллис, из всех людей, меньше всего должны противиться этому благочестивому шагу. Ибо шум от него разнесется до краев земли и заставит старого Антихриста на его семи холмах дрожать и трепетать, и потрясет жалкий дух отступника из Уайтхолла. Разве я не права, милорды?»

«Вы правы», — пронеслось по комнате в ропоте согласия.

«А вы — вы, мастер Уиллис, — продолжала она, — меньше всего должны возражать против того, чтобы удержать агнца в истинном стаде — да, агнца, которого вы своими собственными глазами видели введенным в него. Неужели вы ничего не помните о благочестивом мастере Уоллере в Беркшире или о сцене, которую вы видели в определенной комнате, где крестильные воды были излиты и журчали, как приятный фонтан, в умирающих ушах набожной христианки?»

Я был настолько скован благоговением, что не сказал ни слова, и она продолжала —

«О, если бы добрый мастер Лис был еще жив, мы бы не просили о служении дрожащих и нежелающих рук, подобных вашим! А теперь, милорды — и вы, добрые джентльмены, мой план, согласованный с добрым лордом Фицосвальдом, таков: я отдаю руку моей внучки туда, где ее сердце уже давно отдано; затем я отправляюсь с ней по переулкам и проселочным дорогам под хорошим эскортом в город Эксетер, где вскоре мы свяжем свою судьбу с определенными друзьями. Жених не увидит своей невесты до наступления более счастливых дней, кроме как у этого алтаря; а вы отправитесь прямо на свои соответствующие посты и будьте готовы по первому звуку рогов, перед которыми должны пасть стены этого Иерихона. В следующей комнате я приготовила все для церемонии, и через несколько минут, когда я приготовлюсь к путешествию, я вызову вас».

Что-то из этого я услышал — смысл, собственно, пробился в мой мозг; но я был сбит с толку и охвачен паникой. Вся печальная сцена, разыгравшаяся много лет назад в доме доброго мастера Уоллера, по пути из Оксфорда, вернулась в мое сердце, и я дивился методу, с помощью которого великая леди узнала эту тайну. Я был глубоко погружен в эти размышления, когда дверь внутренней библиотеки наконец распахнулась, и такой свет вспыхнул на нас от множества свечей, которые были зажжены во всех частях комнаты, что мои глаза некоторое время были ослеплены. Когда я пришел в себя, я посмотрел и за столом под восточным окном, на котором был разложен молитвенник с золотыми застежками, открытый на форме бракосочетания, я увидел, вместе с двумя молодыми людьми примерно его возраста (все подпоясанные мечами, в сапогах и со шпорами), достопочтенного виконта Лессингхолма, который, как я сразу заключил, выступал в качестве шафера одного из других юношей. Компания, собравшаяся в гостиной, торжественно расположилась, как будто предстояло какое-то важное дело, сбоку от стола; и я занял свое место по знаку графа Фицосвальда и положил руку на молитвенник, готовый начать. Дверь в другом конце комнаты, ведущая на внешнюю лестницу, открылась, и бесшумно вошла высокая женщина, одетая в те же фантастические одежды, похожие на одежду богемцев или цыган, которые я так хорошо помнил в роковую ночь крещения; и когда она устремила на меня свои глаза, я не мог подумать, что с того времени прошел хотя бы час, и я узнал в ней, с благоговением и изумлением, черты великой леди, самой леди Маллерден. В каждой руке она вела молодого человека, в левой — мою дочь Уоллер, и я не буду отрицать, что при этом зрелище мое сердце подпрыгнуло со странным, но не неприятным волнением, так как, вспоминая привычки благородного виконта Лессингхолма, я подумал, что есть возможность двойной свадьбы; а в другой руке, одетая как для путешествия, в облегающем рединготе и круглой шляпе с соболиными перьями на голове, она вела Элис Сноутон, которая выглядела необыкновенно прекрасной, хотя отнюдь не такой здоровой или крепкой на вид, как ее другая спутница — videlicet, моя Уоллер. Они подошли к месту, где мы стояли, и лорд виконт, выскочив вперед, подал руку Элис Сноутон и не отпускал ее некоторое время; но смотрел на нее с такими мягкими, нежными взглядами, что она опустила голову, и красный румянец появился на ее щеке, как будто на ней отразилась тень розы. Ибо это был не тот глубокий оттенок, который составлял украшение лица моей Уоллер.

«Это не время для бесполезных любезностей, — сказала великая леди, — давайте за работу. Никакими другими средствами мы не сможем навсегда искоренить надежды наших врагов».

«Где же тогда, мадам, — сказал я, — невеста? — и кто, умоляю вас, жених?»

«Жених — виконт Лессингхолм. Эта дева — невеста».

«Но Элис Сноутон, моя леди. Я думал, это ваша достопочтенная внучка должна была соединиться с этим благородным джентльменом».

«Так оно и есть — так оно и есть! Она больше не Элис Сноутон. Наш добрый друг, мастер Сноутон, управляющий в поместье моей дочери Певенси в Уилтшире, был достаточно добр, чтобы удочерить ее как свою племянницу; и для ее лучшего сокрытия мы поместили ее на попечение человека, чей характер кротости и простоты был слишком известен, чтобы вызвать подозрение в его причастности к такому заговору. Даже ей самой до недавнего времени ее происхождение было неизвестно, так как мастер Сноутон хорошо хранил тайну».

«И еще один вопрос, — сказал я, — ребенок, которому я стал крестным отцом?»

«Это та же самая. Это бедная Люси Хесселтайн, чье сиротство вы засвидетельствовали в той одинокой и все же утешительной смерти».

Леди Люси Хесселтайн, или, скорее, Элис Сноутон, ибо под этим именем я любил ее больше всего, обвила мою шею руками, поцеловала меня в щеку и сказала, что я был добрым крестным отцом для нее, да, был отцом для нее, а моя превосходная жена — матерью. При этом мое сердце было сильно тронуто, и я видел, как слезы выступили на глазах у нескольких присутствующих, но ни одна слеза не появилась на глазах самой великой леди.

«Пусть этого будет достаточно, — сказала она. — Давайте закончим то, что нам еще предстоит сделать».

И после этого, когда все было готово и на своих местах, я начал; но когда я дошел до вопроса: «Люси Хесселтайн, хочешь ли ты взять этого человека в свои законные мужья?» — внезапный шум во дворе под окном заставил меня остановиться; но великая леди приказала мне нахмурившись продолжать, и я закончил вопрос и получил в ответ сладкое, но слышимое «да». Но шум повторился, и помощники вскочили на ноги, ибо это был звук резких выстрелов из пистолетов.

«Не двигайтесь, спасая свои жизни, пока церемония не закончится!» — крикнула великая леди; и я поспешил с дрожащими губами дочитать остальную часть службы. Во дворе посреди топота множества лошадей послышался громкий голос. «Именем короля, сдавайтесь!» — сказал голос. — «У нас здесь ордер и солдаты!»

«Поскольку Фредерик и Люси Хесселтайн, — сказал я, насколько мог спокойно, хотя сердце мое трепетало внутри, — согласились вместе в священном браке и засвидетельствовали то же самое перед Богом и этой компанией, и дали и поклялись в верности друг другу, и заявили о том же дачей и получением кольца и соединением рук — я объявляю, что они муж и жена!»

«А теперь, милорды и джентльмены, — крикнула великая леди, вскакивая на ноги, — к защите! Мы свидетели этого брака, и лязг мечей должен сыграть свадебный перезвон. Если нужно, не бойтесь в такой ссоре сделать все возможное; да, до пролития крови! Даже если бы кровь была моего сына, она была бы хорошо пролита в таком святом деле. А теперь, Люси, иди! Охраняйте главный вход хотя бы час, и мы будем вне досягаемости».

И, сказав это, она быстро скользнула с почти падающей в обморок невестой к скрытой лестнице, в то время как виконт Лессингхолм стремительно бросился с обнаженным мечом вниз по парадной лестнице и вскочил на своего серого коня. В суматохе моя Уоллер исчезла, и в великой агонии страха я выскользнул во двор. О, какое зрелище предстало моим глазам! Там лежало несколько мертвых людей, которые были застрелены или иным образом убиты, а их лошади скакали туда-сюда со свободными поводьями и хлопающими стременами; другие люди стонали и корчились от великой боли, раздирая землю окровавленными руками и оттаскивая себя, если это было возможно, прочь от mêlée. Тем временем конники, выстроившиеся с обеих сторон, сражались на мечах и пистолетах; и топот и шум криков, стоны и глубокие проклятия, все звучащие одновременно в той атмосфере дыма и приближающейся ночи, были страшны для слуха, и я подумал о каком-нибудь способе побега. Я проскользнул в портик служебного двора и направился к воротам; но здесь битва бушевала сильнее всего, благородный виконт Лессингхолм был полон решимости держать их закрытыми, а яростный маркиз — решителен прорваться, чтобы к нему могло подойти подкрепление, которое было отрезано с другой стороны — страж дверей впустил только самого маркиза и около пятидесяти королевских драгун. Охрана, которую я видел при входе, составляла семьдесят или более человек; и, видя, что большинство из них были солдатами, да, некоторые с седыми прядями, бывшие среди кричавших при Данбаре и на многих других полях под жестоким оком самого свирепого Оливера, они кричали: «Ха, ха! на копье всадника, и почуяли битву издалека». Маркиз Дэнфилд пришпорил своего черного боевого коня, с мечом, высоко поднятым в воздухе, к благородному виконту Лессингхолму, и с яростными криками благородный виконт также поднял свой меч и был готов нанести удар по незащищенной голове своего противника. «Стой, Фредерик!» — крикнул голос, исходивший от графа Фицосвальда; «это сам Дэнфилд!» — после чего юный джентльмен отразил удар, направленный на него маркизом, и проехал мимо. Все это я видел, прежде чем потерял надежду выбраться через ворота; но, видя, что это безнадежно, я направился обратно, с намерением выбраться через одно из окон заднего двора и поспешить домой через поля; и, открыв окно рядом с буфетной, я повис на руках, а затем, закрыв глаза и вверяя свою душу Небесам, отпустил руки и благополучно упал на зеленую траву. Но прежде чем я успел достаточно прийти в себя, на меня, как на вооруженного врага, набросилось большое количество конных людей, которые были из компании маркиза, благодаря чему я увидел, что дом окружен, и испугался, что великая леди и Элис (я хотел сказать виконтесса Лессингхолм) были перехвачены при отступлении. Как бы то ни было, я сдался в плен из-за различных ударов плашмя саблями и всяческих предупреждений сдаться или умереть. Меня в великом страхе привели к передней части двора и поставили перед гордым, свирепым командиром, который допрашивал меня «обо всем, что происходит, и была ли леди Люси Маллерден в суде?» На что я ответил, что был настолько охвачен ужасом, что мало знал о том, что видел, и, что касается благородной леди, я был убежден, что ее нет в стенах. «Если вы ответите мне, — сказал он, — правдиво и скажете, какой дорогой она поехала, я отпущу вас в безопасности и обеспечу вам прощение его величества за все, что вы могли сделать против его короны и достоинства; но если вы откажетесь, я непременно повешу вас на воротах двора, как только мы овладеем ими. Теперь говорите, в какую сторону они поехали?» Я был в затруднительном положении, ибо это было похоже на предательство невинной крови — указывать этим диким людям путь, по которому моя крестница следовала в своем побеге; и все же сказать неправду было противно моей натуре, и я сказал капитану: «Мне трудно указать, куда бегут мои друзья».

«Тогда вы будете повешены так же высоко, как Аман на рассвете; так что можете выбирать», — сказал он.

«Если я направлю вас к месту, куда она ушла, — сказал я, — будет трудно найти ее».

«Это наше дело, а не ваше. Скажите нам, где это».

«Ибо, предположим, она скрывалась в городе, большом оживленном месте, таком как Бристоль, и ждала транспорта в чужую страну...»

«В Бристоле! Ого, больше ни слова! Энсин Морли, возьмите десять лучших конных из отряда и прочешите северные дороги в сторону Бристоля. Вы настигнете их, прежде чем они далеко уйдут».

«Я прошу вас, капитан, — сказал я, — заметить — я не говорил вам, что она уехала в сторону Бристоля».

«Я знаю, что не говорили, — сказал он, улыбаясь, — я буду свидетельствовать, что вы хорошо хранили ее тайну; но вот мы собираемся войти в суд, ибо стрельба закончена. Мятежники будут на виселицах в течение двадцати четырех часов, каждый из них».

Но не было никаких признаков того, что ворота открыты. Напротив, в тусклом вечернем небе появились определенные темные шапки над внешней стеной, которые я узнал как те, что носили слуги друзей великой леди; и пока мы еще разговаривали, полет пуль прошел близко над нашими головами, и трое или четверо кавалеристов упали мертвыми, оставив свои седла пустыми, а лошадей без хозяев.

«Сплотиться, мои люди, — крикнул капитан, — направо!» — и, подав своим людям пример, он поскакал с той скоростью, с какой мог, от близости стены. Что касается меня, я был в некотором роде облегчен знанием того, что знатный особняк по-прежнему остается во владении виконта Лессингхолма; и, утешая себя уверенностью, что никакое зло не может постичь мою дочь Уоллер, пока она под его защитой, я ухитрился схватить за уздечку одну из лошадей драгун (крепкую черную лошадь, которая, будучи никем не востребованной, выполняла мою фермерскую работу в течение пятнадцати лет) и, взобравшись в седло, отправился домой, чтобы сообщить моей превосходной жене обо всех этих ужасных событиях. Весь следующий день и весь следующий — да, целых три дня — я оставался в своем тихом доме, получая информацию тихо с помощью записки, принесенной мне моими слугами, что особняк все еще держится, что Уоллер в полной безопасности и что, при условии, что против них не будет применена артиллерия, они смогут продержаться до тех пор, пока не придет время. Что означала последняя фразеология, я не знал; но, считая желательным в тот период вырубить определенные деревья в моем недавно приобретенном поместье, я вместе с Томасом Ходжем, плотником, и различными другими мастерами из моих прихожан (все они были друзьями и иждивенцами великой леди) и с пилами и другими инструментами сровнял с землей весь ряд очень больших дубов и вязов, которые граничили с единственной большой дорогой из Оксфорда; и по какой-то странной случайности все деревья упали точно поперек нее и сделали совершенно невозможным передвижение по ней на телеге или фургоне; так что было весьма подозрительно, что пушки, которые, как мы слышали, были приказаны доставить из Уоллингфорда, никак не могли преодолеть препятствие. Также следует отметить, что мастер Джордж Рейлсворт, каменщик, который заключил контракт на ремонт прочного моста через наш ручей, воспользовался этой возможностью, чтобы разобрать две его арки, и не смог найти достаточной помощи, чтобы восстановить их, что сделало дорогу непроходимой для лошадей или людей. На следующий день, а именно пятого ноября, мы услышали, что все королевские солдаты были внезапно отозваны со всех сторон в Лондон и что маркиз Дэнфилд был оставлен в своем заключении в Маллерден-Корте. После чего я подумал, что будет безопасно рискнуть еще раз и привести мою дочь Уоллер под более надежную опеку моей превосходной жены. На следующее утро, на рассвете, я соответственно отправился туда и был допущен после коротких переговоров привратником, у которого на голове был шлем, а в руке меч. Вскоре я был в объятиях моей дочери Уоллер, которая выглядела такой же счастливой, как если бы все эти сцены не разыгрывались перед ее глазами; и более того, она отказалась в очень категоричных выражениях покинуть суд, пока ее дорогой друг Элис — я хотел сказать леди Люси — не вернется. Я рассуждал с ней, и отчитывал ее, и показывал ей, в каком страшном состоянии опасности мы все находимся из-за мятежа, в котором мы были виновны против его величества короля. На что ребенок только рассмеялся и сказал мне: «Здесь она будет пребывать, пока не придет время». И с этим загадочным выражением я был вынужден довольствоваться; ибо она не удостоила меня никаким другим. И в подтверждение всего этого, сказала она, она полагалась на заверения, данные ей в этом отношении сэром Уолтером Оусли, одним из молодых джентльменов, которые выступали в качестве шафера благородного виконта Лессингхолма и теперь находились в суде в качестве его лейтенанта в защите оного. Хороший молодой джентльмен он был, и приятный на вид, и необычайно добр ко мне, успокаивая мои страхи и поощряя меня надеяться на лучшие вещи, чем те, которые мои ужасы заставляли меня предвидеть. Я расспросил о поведении маркиза Дэнфилда и узнал к своему удивлению, что ожидалось, что до того, как этот день закончится, если он получит курьера, как полагали, от лорда Черчилля, одного из любимых офицеров короля, он снимет все свои возражения против брака и скорее станет поощрителем и защитником оного. В этих беседах время проходило, и около трех часов, после того как мы пообедали в большом зале, мы выглянули с крепостных валов и увидели пыль на западной дороге.

«Это письмо Черчилля, — сказал благородный виконт Лессингхолм, — и он сдержал свое обещание в этот раз».

«Слишком много пыли для пяток только одного курьера — их там по крайней мере двадцать в компании», — ответил сэр Уолтер Оусли, у которого рука моей Уоллер была крепко заперта в его руке.

«Может быть, задуман сюрприз, — крикнул благородный виконт. — Поднять флаг, укомплектовать стены, утроить дозорных и созвать людей во двор».

Мы, люди мирных профессий — videlicet, моя дочь Уоллер и я — спустились с барбикана и направились в большую гостиную, чтобы ждать результата приближения. Мы недолго ждали, когда дверь открылась, и никто иной, как сама великая леди и моя любимая и прекрасная крестница, виконтесса Лессингхолм, вошли в комнату. Великая леди была теперь одета, как подобает ее рангу, отбросив те богемские одеяния, которые были ее маскировкой во времена опасности. О! это было великое зрелище — видеть встречу между леди Люси и моей дочерью Уоллер; но когда поспешные шаги зазвучали на лестнице и дверь открылась, и благородный виконт бросился в ее объятия, невозможно было удержаться от слез. Мое слабое перо не может отважиться на такие высокие полеты описания, и поэтому я не буду пытаться. Тем временем во внешнем дворе слышались громкие крики. Сэр Уолтер Оусли подошел к нам и объявил, что маркиз Дэнфилд «передает свое почтение своей благородной матери и поздравляет ее с радостной новостью».

«Я знала, как это будет, — сказала она, — с низкими натурами, такими как его и Черчилля. Мы принимаем их помощь, но презираем инструмент. Он теперь будет яростен против своего благодетеля (который, хотя и был плохим королем, был нежен к своим друзьям) и более горек против своей веры, чем если бы он никогда не был ни придворным, ни фанатиком. Я принимаю его поздравления, сэр Уолтер Оусли, но я отклоняю интервью на некоторое время».

«Он также просил меня, моя леди, — сказал сэр Уолтер, — передать его благословение невесте и его нежную любовь своему новому сыну, виконту Лессингхолму».

«Ну, пусть они не отвергают его. Благословение даже такого отца имеет свою ценность. Но мы должны теперь сделать приготовления для празднования счастливого бракосочетания в стиле, соответствующем рангу сторон. Принц доволен тем, что мы сделали...»

Молодой человек, сэр Уолтер Оусли, который шептал мне на ухо, здесь прервал речь великой леди.

«Если бы вам было угодно, мадам, в то же время позволить двум другим быть счастливыми, я получил согласие мастера Уиллиса на то, а также согласие этой прекрасной девы».

Виконтесса взяла Уоллер в свои объятия и поцеловала ее в щеку, и великая леди улыбнулась.

«Я не знала, сэр Уолтер Оусли, что вы такой совершенный солдат, чтобы выдерживать атаку и вести осаду одновременно; но поскольку в обоих вы были успешны, я приношу вам свои сердечные добрые пожелания. А теперь, дорогие друзья и верные сторонники, давайте будем благодарны за великое избавление, совершенное для этой земли и нации, а также для нас самих. Наш защитник, благородный Уильям, высадился три дня назад в Торбее и сейчас находится в Хэмптон-Корте. Король бежал, чтобы никогда не быть восстановленным. Поэтому, Боже, храни принца Оранского и леди Мэри, опоры и украшения истинного протестантского трона!»

БО БРАММЕЛЛ.

Все меняется; наш век — это век масс и классов, прошлый был веком личностей. Полдесятка замечательных людей тогда представляли лондонский мир в политике, поэзии, остротах, обедах и азартных играх. Питт и Фокс, герцоги Куинсберри и Норфолк, Шеридан и генерал Скотт были заменителями человечества в великом мегаполисе. Джордж Браммелл был последним из денди. Пламя дендизма угасало; но оно вспыхнуло в своем гнезде ярче, чем когда-либо, и Бо Браммелл создал более заметную фигуру в высшем светском обществе элегантного абсурда, чем любой или все его предшественники. Единственный постоянный денди на земле — это американский дикарь. Индейцы, которые в последнее время демонстрировали свои уродства из глуши на нашем острове по шиллингу за голову, были поразительными франтами; греческий вкус, возможно, не согласился бы с их принципами костюма, но не могло быть никаких сомнений в изучении их украшений. Их прическа, возможно, не совсем вытеснила бы ни Тита, ни Брута в глазах парижанина, но она явно была закручена по системе; и если их драпировка в целом могла бы поразить барона Штульца, она явно стоила такого же искусного кроя и такого же амбициозного портняжного мастерства, как самый изысканный костюм, который когда-либо превращал «среднего человека» в фигуру для Бонд-стрит.

Но очарование, которое является самой душой европейской моды, презирается индейцем. Перемены — «Синтия минуты», утренняя мысль и полуночная мечта дилетантов в человеческой драпировке — не имеют никакого очарования для красного человека. Ему может нравиться разнообразие в его скальпах или его скво; но ни перо, ни полоска желтого на одной щеке, или зеленого на другой, не проявляют признака общих изменчивостей человека. Он щеголяет в перьях, которые носили его отцы, одет в те же нижние одежды, демонстрирует тот же головной убор и украшает свою физиономию той же пропорцией белил, сурика, медвежьего жира и прусской сини.

Дендизм в Англии едва ли уходит дальше дней Карла II. Можно сказать, что у Елизаветы были свои денди; но истинный денди — это существо, полезности которого никто из живущих не может обнаружить, и которое, по сути, совершенно бесполезно, кроме как для своего портного и карикатуристов, поэтому шевалье времен королевы Бесс не имеют права на честь этого имени. Рэли, без сомнения, был хорошим франтом; но ведь он мог писать и сражаться, и был хорош для чего-то. Лестер записан как превосходный франт; но ведь он баловался государственным управлением, войной и любовными похождениями, и, конечно, у него было не так много времени на руках. Седли, Рочестеры и их сверстники имели слишком много реальных занятий, хороших и плохих, чтобы их можно было справедливо причислить к этим паутинным украшениям человечества; они были достаточно праздны в своих сердцах для этой цели, но их жизни не были тенями, их единственной целью не было «я». Они были более привередливы к мечам, чем к табакеркам, и, если они были расточительны, их расточительность не ограничивалась бриллиантовым кольцом или перигорским пирогом. Они любили, ненавидели, читали, писали, резвились и сражались; они могли хмуриться так же, как и улыбаться, и видеть эксцентричность своих собственных глупостей, а также наслаждаться ими. Но истинный денди — это идеал, абстракция, материализованная только ножницами, концентрированная сущность легкомыслия, бесконечно чувствительная к собственному потаканию, холодная, как полюса, к потаканию всех остальных; расточительная к собственным аппетитам, никогда не позволяющая шиллингу ускользнуть на пользу другим; великодушно подлая, смехотворно мудрая и презренно умная; эгоизм — это секрет, пружина и принцип, par excellence, денди.