«Blackwood's Edinburgh Magazine - Том 55, № 344, июнь 1844»

Описывая дерзость актеров, Жиль Блас говорит: «Bien loin de traiter d’excellence les seigneurs, elles ne leur donnoient pas même de la seigneurie». Это вряд ли было бы применимо к нравам французов. Главный из кредиторов Люсинды «se nommoit Bernard Astuto, qui meritoit bien son nom». Значение имени ясно по-испански; но по-французски намек совершенно лишен смысла. Это, вероятно, ускользнуло от Лесажа в спешке сочинительства, иначе было бы легко удалить такой явный признак перевода. Следующий признак еще сильнее. Говоря о Симоне, буржуа из Чельвы, он говорит: «Certain Juif, qui s’est fait Catholique, mais dans le fond de l’âme il est encore Juif comme Pilate». Теперь, низшие классы Испании постоянно впадают в эту ошибку, называя Пилата евреем; и это черта, которая вряд ли могла прийти в голову иностранному писателю, как бы хорошо он ни был знаком с Испанией, тем более писателю, который никогда не ступал ногой в эту страну. Здесь мы не можем не заметить, что вся сцена, из которой взят этот отрывок, в высшей степени испанская. Только в Испании была возможна такая процедура, как план по дискредитации Симона, осуществленный Люсиндой и Рафаэлем. Характер жертвы, природа мошенничества, отсутствие всяких подозрений, которые такие действия неизбежно вызвали бы в любой другой стране, являются столь же убедительными доказательствами испанского происхождения, какие только могут дать моральные свидетельства. Граф Гулиано играет с обезьяной, «pour dormir la siesta». Лукреция говорит Жилю Бласу: «Je vous rends de très humbles grâces», «doy a usted muy umildes gracias». Французский писатель сказал бы: «Je vous remercie infiniment». Мелендес описан как живущий «à la Porte du Soleil du coin de la Rue des Balustrées», «esquina de la Calle de Cofreros». Есть такой переулок, но он неизвестен девяноста девяти испанцам из ста. Бельтран Москада говорит Жилю Бласу: «Je vous reconnois bien, moi—nous avons joué mille fois tous deux à la Gallina ciega». Это Лесаж считает нужным объяснить примечанием, чтобы сообщить своим читателям, что это то же самое, что «Colin Maillard». Из всех этих различных фраз и выражений, разбросанных в разных отрывках «Жиля Бласа» и взятых почти наугад из разных частей произведения, вывод о том, что оно было скопировано с испанской рукописи, кажется неизбежным.

Лесаж назвал Саседон, Буэндиа, Фуэнкаррат, Мадрид, Кампильо, Арагон, Пеньяфлор, Кастропот, Астурию; Сальседо, Алаву; Вильяфлор, Себрерос, Авилу; Тардахос, Ревилью, Пуэнтедуру, Бургос; Вильяр-де-Сас; Альмодовар, Куэнку; Альмоарин, Монрой, Эстремадуру; Адрию, Гавию, Веру, Гранаду; Мондехар, Гвадалахару; Вьерсо, Понферраду, Какабелос, Леон; Калатраву, Кастильбланко, Ла-Манчу; Чинчилью, Лорку, Мурсию; Дуэньяс, Паленсию; Кольменар, Коку, Сеговию; Кармону, Майрену, Севилью; Кобису, Гальвес, Ильескас, Лоэчес, Македу, Родильяс, Вильярехо, Вильяррубию, Толедо; Буньоль, Чельву, Чиву; Херику, Лирию, Патерну, Валенсию; Атакинес, Бенавенте, Мансилью, Мохадос, Ольмедо, Пеньяфьель, Пуэнте-де-Дуэро, Вальдестильяс, Вальядолид.

История «Жиля Бласа» содержит названия не менее ста трех испанских деревень и городов второстепенного значения, многие из которых неизвестны за пределами Испании — такие как Альбаррасин, Антекера, Бетансос, Сьюдад-Реаль, Кория, Лусена, Молина, Мондоньедо, Монсон, Сольсона, Трухильо, Убеда.

Также цитируются имена тринадцати герцогов — Альба, Алмейда, Браганса, Фриас (коннетабль Кастилии), Лерма, Медина-Сели, Медина-де-Риосеко (адмирал Кастилии), Медина-Сидония, Медина-де-лас-Торрес (маркиз де Тораль), Мантуя, Осуна, Санлукар-ла-Майор и Уседа. Одиннадцати маркизов — Де Альменара, Карпья, Чавес, Лагуардия, Леганес, Приего, Санта-Крус, Тораль, Велес, Вилья-Реаль и Зенете. Восьми графов — Де Асумар, Гальяно, Лемос, Монтаньос, Ньебла, Оливарес, Педроса и Полан. Из них только четыре вымышленные. Примечательно также, что один титул, упомянутый в «Жиле Бласе», — адмирал Кастилии — не существовал, когда Лесаж опубликовал свой роман, так как Филипп V упразднил его, чтобы наказать обладателя этого сана за то, что он принял сторону дома Австрии. Не недостает и имен лиц, прославленных в свое время среди жителей полуострова. Таковы фра Луис Альяго, духовник Филиппа III, архимандрит Сицилии и великий инквизитор; дон Родриго Кальдерон, секретарь короля; Кальдерон де ла Барка; Антонио Карнеро, секретарь короля Филиппа IV; Сервантес; Херонимо де Флоренсия, иезуитский проповедник Филиппа IV; Фернандо де Гамбоа, один из дворян его опочивальни; Луис де Гонгора; Ана де Гевара, его кормилица; Мария де Гусман, единственная дочь Оливареса; Энрике Фелипе де Гусман, его приемный сын; Бальтасар де Суньига, дядя Оливареса; Лопе де Вега Карпио; Луис Велес де Гевара; Хуана де Веласко, всего девятнадцать человек. Есть имена не только тридцати одной семьи высшего класса в Испании, таких как Гусман, Эррера, Мендоса, Акунья, Авила, Сильва и т. д., но и двадцать пять имен, принадлежащих менее прославленным, но все же знатным семьям; и двадцать девять имен, действительно испанских, но примененных к воображаемым персонажам. Это составляет список из восьмидесяти пяти имен, который, кажется, невозможно было накопить писателю, знакомому только с легкими частями испанской литературы. Не следует забывать и о сорока пяти именах, призванных объяснить характер тех, кому они даны, подобно миссис Слипслоп и пастору Труллиберу, сохраненным в «Жиле Бласе», несмотря на утрату их первоначального значения. Доктор Андрос, дон Анибаль де Чинчилья, Алькасер, Апунтадор, Астуто, Азарини, падре Алехос и дон Абель, Буэнагара, Брутандоф, Кампанарио, Чилиндрон, Чинчилья, Кларин, Колифичини, Кордель, Косколина, падре Крисостомо, доктор Кучильо, Дескомульгадо, Десленгуадо, Эсипион, Фореро, Гийомар, Лихеро, Махуэло, Маскарини, Мелансия, Мохикон, Монтальбан, Мускада, Нисана, доктор Олоросо, доктор Окетос, Пеньяфьель, Пинарес, доктор Санградо, Штейнбах, Самуэль Симон, Салеро, Талего, Тоуто, Торибио, Триакеро, Вентолера, Вильявисиоса — все это имена такого рода. Кто же, кроме испанца, мог их придумать? Если бы не было другого аргумента, дело в пользу Испании можно было бы почти безопасно оставить на этом. Но это еще не все, поскольку ошибки, орфографические и географические, которыми изобилует французское издание «Жиля Бласа», развивают аргумент еще дальше и ставят его вне пределов разумного опровержения. Читатель заметит, что многое в этом вопросе зависит от факта, признанного всеми сторонами, что Лесаж не переписывал свою версию с какого-либо печатного произведения, а с рукописи. Если бы Лесаж просто вставлял здесь и там истории, взятые из испанских романов, его претензии как оригинального писателя вряд ли были бы сильно поколеблены их обнаружением, при условии, что сюжет, с которым они были искусно переплетены, и основная масса и костяк истории были его собственными. Но там, где ошибки таковы, что их можно объяснить только ошибками не печати, а копий рукописи, и полностью объясняются таким образом — где они так густо посеяны, что показывают, что это были ошибки, сделанные не человеком с печатным томом перед глазами, а человеком, расшифровывающим рукопись, написанную на языке, с которым он был знаком лишь поверхностно, ни один беспристрастный исследователь не будет колебаться относительно вывода, к которому ведут такие факты и которым одним они могут быть согласованы с глубоким и интимным знанием испанской литературы, привычек и нравов, о которых мы упоминали ранее. Трактирщик из Пеньяфлора назван Корсуэло во французской версии, название совершенно лишенное смысла. Настоящим словом было Корсуэло, уменьшительное от корсо, что содержит очень острый намек на характер человека. Было принято писать вместо z — c с седилью, и это, вероятно, было причиной ошибки. Трактирщик из Бургоса назван во французском тексте Манхуэло, что не является испанским и столь же бессмысленно. Оригиналом, несомненно, был Махуэло, уменьшительное от Махо, что очень характерно для класса, к которому принадлежал человек, носивший это имя. Человек, к которому Жиль Блас обращается за местом в Вальядолиде, назван во французском тексте Лондона. Настоящее слово — Лондоньо, название деревни недалеко от Ордуньи, в Бискайе. Инесиле — это имя, данное племяннице Хасинты. Это вместо Инесильи и соответствует французскому Аньес. Кастель Бларго используется вместо Кастель Бланко. Родригес говорит своему господину: «Je ne touche pas un maravédis de vos finances». Словом в рукописи было мариведи. Лесаж использовал множественное число вместо единственного. «Сегье», имя собственное, используется вместо «Сегиар». «Де ла Вентилерия» — бессмысленное имя, данное легкомысленному щеголю, вместо «Де ла Вентилера». Лесаж, говоря об одном и том же лице, иногда называет ее «донья Кимена де Гусман», а иногда «донья Химена», явное доказательство того, что «донья Химена» была написана в работе, с которой он переписывал; так как француз заменяет иногда k, а иногда ch на испанское x. Педрос используется вместо Педрога (имя дворянской семьи). Моядес вместо Миагадес (деревня). Зендеро вместо Зенсано (то же). Сальседа вместо Сальседо (то же). Кальдероне вместо Кальдерон. Олигера вместо Лаигера. Ньеблес вместо Ньебла. Хутелла вместо Антелла. Лейва вместо Чива.

После повышения Жиля Бласа он говорит, что его высокомерный коллега стал относиться к нему с большим уважением; и это выражено таким образом, что показывает, что Лесаж не знал испанского этикета и не понимал до конца значения того, что он переписывал. «Il Don Rodrigo de Calderone ne m’appela plus que Seigneur de Santillane, lui qui jusqu’alors ne m’avoit traité que de vous, sans jamais se servir du terme de seigneurie», предполагая, что значение эквивалентно — тогда как, на самом деле, хотя Жиль Блас мог жаловаться на то, что к нему не обращаются в третьем лице, что влекло бы за собой использование сеньор и было обычной формой вежливости — было бы смешно представлять его как человека, к которому обращаются по имени сеньория, на которое имели право только люди высокого положения и знатного ранга. Но Лесаж полагал, что ко всем, к кому обращаются сеньор, можно также обращаться термином сеньория; ошибка, от которой его уберегло бы весьма умеренное знание испанских обычаев. Мы можем проиллюстрировать это цитатой из Наваррете:

«En este estado enviaron a decir a Magallanes.... Que si se queria avenir a lo que cumpliese, al servicio de S. M. estarian a lo que les mandase, y que si hasta entonces le dieron tratamiento de merced, en adelante se lo darian de senoria, y le besarian pies y manos».

Это было задумано как доказательство величайшего почтения со стороны мятежников, которых, несмотря на это подчинение, Магеллан при первой же возможности уничтожил.

Жиль Блас рассказывает о нелепом решении графа-герцога д’Оливареса усыновить сына человека, с которым он, среди прочих, интриговал, как своего собственного. Этот анекдот был хорошо известен в Испании. Предполагаемым отцом этого юноши был алькальд де корте по имени Валькарсель; и ему составлял конкуренцию альгуасил. Сына в ранней части его жизни звали Хулиан Валькарсель. Будучи усыновленным Оливаресом, он принял имя Энрике Фелипе де Гусман, которое, по словам людей, следовало заменить на имя «Дель Альгуасиль дель Алькальд де Корте». Оливарес развелся с ним с женщиной, на которой он был определенно женат, и заставил его жениться на дочери герцога де Фриаса. Жители Мадрида называли его человеком с двумя именами, сыном трех отцов и мужем двух жен. Лесаж, заменив имя Вальдесар на Валькарсель, доказывает, что он не знал всей этой истории. В аутодафе, которое Жиль Блас видит в Толедо и в котором его старые друзья заканчивают свои приключения столь трагическим образом, некоторые из виновных изображены в карочах на головах. Это слово совершенно лишено смысла; настоящим словом было коросас, колпак, который носили преступники как знак деградации.

Еще одна ошибка заслуживает внимания, так как она дает самое сильное доказательство неаккуратности переписчика. «J’espère», — говорит мэтр Иоахим своему господину, — «que je vous servirai tantôt un ragout digne d’un cantador mayor». Словом было не «cantador», а «contador mayor», «ministro de hacienda», или канцлер казначейства; должность при деспотическом правительстве высочайшего достоинства и богатства. Так дон Анибаль де Чинчилья восклицает: «Me croit-elle un contador mayor», отвергая требование алчной проститутки. Но Лесаж принял o в своей рукописи за a и превратил вполне понятную фразу в бессмыслицу. Теперь мы переходим к отрывку, который г-н Нёфшато цитирует как решающий в пользу претензий Лесажа. Его, безусловно, не было ни в одной испанской рукописи.

«Don Louis nous mena chez un jeune gentilhomme de ses amis, qu’on appeloit don Gabriel de Pedros. Nous y passâmes le reste de la journée; nous y soupâmes même, et nous n’en sortîmes que sur les deux heures après minuit pour nous en retourner au logis. Nous avions peut-être fait la moitié du chemin, lorsque nous rencontrâmes sous nos pieds dans la rue deux hommes étendus par terre. Nous jugeâmes que c’étoient des malheureux qu’on venoit d’assassiner, et nous nous arretâmes pour les secourir, s’il en étoit encore temps. Comme nous cherchions à nous instruire, autant que l’obscurité de la nuit nous le pouvoit permettre, de l’état où ils se trouvoient, la patrouille arriva. Le commandant nous prit d’abord pour des assassins, et nous fit environner par ses gens; mais il eut meilleure opinion de nous lorsqu’il nous eut entendus parler, et qu’à la faveur d’une lanterne sourde, il vit les traits de Mendoce et de Pacheco. Ses archers, par son ordre, examinèrent les deux hommes que nous nous imaginions avoir été tués; et il se trouva que c’étoit un gros licencie avec son valet, tous deux pris de vin, ou plutôt ivres-morts. ‘Messieurs,’ s’écria un des archers, ‘je reconnois ce gros vivant. Eh! c’est le seigneur licencie Guyomar, recteur de notre université. Tel que vous le voyez, c’est un grand personnage, un génie superieur. Il n’y a point de philosophe qu’il ne terrasse dans une dispute; il a un flux de bouche sans pareil. C’est dommage qu’il aime un peu trop de vin, le procès, et la grisette. Il revient de souper de chez son Isabella, où, par malheur, son guide s’est enivre comme lui. Ils sont tombes l’un et l’autre dans le ruisseau. Avant que le bon licencie fut recteur, cela lui arrivoit assez souvent. Les honneurs, comme vous voyez, ne changent pas toujours les mœurs.’ Nous laissâmes ces ivrognes entre les mains de la patrouille, qui eut soin de les porter chez eux. Nous regagnâmes notre hôtel, et chacun ne songea qu’à se reposer».

Теперь эта история пронзает в самое сердце теорию, которую г-н Нёфшато цитирует, чтобы обосновать ее. Это анекдот, включенный Лесажем в остальную часть работы; и насколько хорошо он согласуется с испанской историей и описанием испанских нравов, пусть судит читатель. От ректора университета Саламанки требовалось сочетание большого разнообразия качеств. Во-первых, его происхождение должно было быть благородным на протяжении нескольких поколений; возможно, не стольких, сколько требовалось проследить канонику Страсбурга, но больше, чем могло представить подавляющее большинство даже знатных джентльменов. Должность, действительно, обычно предоставлялась членам второго класса дворянства, а очень часто и первого. Он был судьей с королевскими и понтификальными привилегиями, освобожденным от власти епископа в церковных делах и от королевских трибуналов в светских. Его мораль проверялась с самой строгой тщательностью; и все же этот высокопоставленный священнослужитель — это человек, которого Лесаж изображает лежащим на улицах в состоянии оцепенения от опьянения, и это не случайно, а из-за привычного потворства пороку, который во всей Испании считается позорным и который, как известно, практикуют только те, кто находится вне влияния общественного мнения, и даже те лишь в редких случаях. Назвать человека пьяницей в Испании считается большим оскорблением, чем назвать его вором; и эффект от истории такой же, как если бы человек, претендующий на описание английских нравов, изобразил лорда-канцлера часто находящимся под стражей по обвинению в магазинной краже и позволял бы ему, ввиду его способностей, все еще оставаться в должности и исполнять обязанности своего сана.

Основные топографические ошибки следующие: донья Менсия называет Жилю Бласу два места на дороге недалеко от Бургоса — их она называет Гофаль и Родильяс; настоящие названия — Тардагаль и Ревилья (1, 11); Понте-де-Мула поставлено вместо Пуэнта-Дуро (1, 13); Лусено вместо Луйего; Вильярдера вместо Вильяр-дель-Са (5, 1); Альмерим вместо Альмоария (5, 1); Слива вместо Чива (7, 1); Обиса вместо Кобиса (10, 10); Синас вместо Линас; Милилья вместо Мелилья; Аррагон вместо Арагон. Описывая свое путешествие из Мадрида в Овьедо, Жиль Блас говорит, что они ночевали первую ночь в Алькала-де-Энарес, а вторую — в Сеговии. Но Алькала не находится на дороге из Мадрида в Сеговию, и невозможно проехать за один день из одного из этих городов в другой — вероятно, было ошибочно принято слово Галапагар. Пеньяфьель упоминается как лежащий на дороге из Сеговии в Вальядолид (10, 1); это вместо Портильо. Теперь, если бы Лесаж выдумал эту историю и облек ее в названия испанских городов и деревень, взятые из печатных книг, может ли кто-нибудь предположить, что он мог совершить все эти ошибки?

Нить испанской истории проходит через всю историю «Жиля Бласа» и удерживает каждое обстоятельство на своем месте; поэтому дату рождения героя можно установить с величайшей точностью. Он говорит нам, что ему было пятьдесят восемь лет во время смерти графа-герцога Оливареса, то есть в 1646 году; следовательно, Жиль Блас родился в 1588 году, и это полностью соответствует различным намекам, которые показывают, что когда писался роман, война между Испанией и Португалией была в центре внимания автора и предметом его постоянного порицания. Португалия, как могут помнить наши читатели, подпала под испанское иго в 1580 году, герцог Браганса был возведен на престол этого королевства в 1640 году; и война, к которой привело это событие, не заканчивалась до 1668 года, когда Карл II признал Альфонсо VI законным правителем Португалии. О том, что когда писалась работа, война между Испанией и Португалией продолжалась, можно судить по тому факту, что упоминание Португалии постоянно сопровождается намеком на военные действия, которые тогда велись между двумя странами. Следовательно, роман должен был быть написан между опалой графа-герцога в 1646 году и признанием независимости Португалии в 1668 году. Но мы можем сократить дату работы еще более узкими рамками. Она не могла быть написана до 1654 года, так как в ней цитируются работы дона Агустини Морето, ни одна из которых не была опубликована до 1654 года — она не более поздней даты, потому что ни в одной части работы нет намека на смерть Филиппа IV, на Пиренейский мир или на каких-либо других министров, кроме Лермы, Уседы и Оливареса. Дон Луис де Аро, маркиз де Карпио и герцог де Монтора, кроме того, не упоминается. Жиль Блас, описывая себя Лауре, говорит, что он единственный сын Фернандо де Рибера, который пал в битве на границах Португалии пятнадцать лет назад. Это пролепсис; ибо битва произошла в 1640 году. Но этот явный анахронизм, который полностью ускользнул от Лесажа, был задуман автором как автограф, своего рода «chien de Bassano», чтобы указать на реальную дату работы. Имея в виду, что Жиль Блас родился в 1588 году; что Португалия была присоединена к Испании в 1580 году без борьбы; и оставалась под ее властью до 1640 года; давайте рассмотрим анахронизмы, в которые Лесаж погрузил себя, отчасти из-за своего незнания испанской истории, отчасти из-за попытки вставить другие испанские новеллы в основную часть работы, которую он перевел. Один из них признан самим Лесажем и встречается в истории дона Помпео де Кастро, вставленной в первый том. Предполагается, что дон Помпео рассказывает эту историю в Мадриде в 1607 году; в ней король Португалии упоминается в то время как независимый суверен. Теперь, в третьем томе седьмой книги, в 1608 году, Педро Самора говорит Лауре, с которой он сбежал, что они были в безопасности в Португалии, иностранном королевстве, хотя на самом деле подчиненном короне Испании. Теперь это совершенно верно, и здесь внимание Лесажа было привлечено к анахронизму, упомянутому выше в его предыдущем томе, который он берется исправить в другом издании — обещание, которое он выполнил неуклюжей уловкой, перенеся сцену из Португалии в Польшу. Но как же так получается, что Лесаж, который с такой мучительной тревогой выделяет ошибку, на которую мы указали, позволяет другим, столь же важным, остаться совершенно незамеченными? Например, в двенадцатой книге, восьмой главе, Оливарес говорит о путешествии Филиппа IV в Сарагосу; которое действительно имело место, но не ранее чем через два года после опалы Оливареса. Когольос, говоря в 1616 году, намекает на обстоятельство, связанное с восстанием Португалии в 1640 году; Оливарес шестнадцать месяцев спустя упоминает то же обстоятельство, говоря Когольосу: «Ваш покровитель, хотя и родственник герцога Браганса, не имел, я твердо уверен, никакого участия в его восстании». В 1607 году Жиль Блас, будучи слугой дона Бернардо де Кастель Бланко, говорит, что некоторые полагают, что его господин — шпион короля Португалии, персонажа, который в то время не существовал. Теперь, если Лесаж намеревался оставить потомству прочное и недвусмысленное доказательство своего плагиата, как он мог сделать это более эффективно, чем остановившись на одном анахронизме как на ошибке, которую он намеревался исправить, в работе, кишащей во всех частях другими, столь же вопиющими, которые он не замечает? Мы упомянули эти ошибки, в частности, как ошибки, в которые впал оригинальный автор, и которые, поскольку его целью не было дать точное изложение фактов, он, вероятно, вообще не принимал во внимание. И здесь мы должны повторить наше замечание, что эти постоянные намеки указывают на писателя, который не боится разоблачить себя неисправимыми ошибками и уверен, что его поймут те, к кому он обращается. Испанец, пишущий для испанцев, конечно, принял бы как должное, что его соотечественники знакомы с теми самыми фактами и намеками, которые Лесаж иногда формально пытается объяснить, а иногда не в состоянии обнаружить; в то время как писатель, осознающий, как французский автор, весьма несовершенное знакомство с языком и обычаями Испании, никогда не стал бы предаваться тем маленьким обстоятельным штрихам, которые испанец не мог не вставить.

Теперь мы переходим к ошибкам самого Лесажа. Донья Менсия говорит о своем первом муже, умирающем на службе короля Португалии, через пять или шесть лет после начала семнадцатого века. События описываются как происходящие во времена Филиппа II под названием «Le Mariage de Vengeance», которые произошли триста лет назад, во время Сицилийской вечерни, 1283 года. Жиль Блас после своего освобождения из башни Сеговии говорит своему покровителю Алонсо де Лейва, что четыре месяца назад он занимал важную должность при испанской короне; в то время как он говорит Филиппу IV, что он шесть месяцев был в тюрьме в Сеговии. Но следующая весьма примечательная ошибка почти решает вопрос, так как она демонстративно обнаруживает ошибку переписчика. Сципион, возвращаясь к своему господину в апреле 1621 года, сообщает Жилю Бласу, что Филипп III умер; и продолжает говорить, что ходят слухи, что кардинал-герцог Лерма потерял свою должность, ему запрещено появляться при дворе и что Гаспар де Гусман, граф Оливарес, является премьер-министром. Теперь, кардинал-герцог Лерма потерял свою должность с 4 октября 1618 года, за три года до смерти Филиппа III. Как объясняется эта ошибка? Пропуском переписчиком слов «герцог Уседа, сын», которые должны предшествовать кардиналу-герцогу и т. д., что делает предложение исторически верным; ибо герцог Уседа был сыном кардинала-герцога Лермы, действительно наследовал своему отцу и был отстранен от должности при смерти Филиппа III, когда его сменил Оливарес. Если бы не было другого аргумента, кроме этого, он существенно подорвал бы претензии Лесажа на оригинальность; так как пропуск этих слов превращает в бессмыслицу предложение, вполне понятное при исправлении, и заставляет писателя, в самом акте намека на самый печально известный факт в испанской истории, с которым, даже в мельчайших деталях, он кажется в других местах знакомым, демонстрировать самое необъяснимое невежество в отношении того самого факта, который он делает основой своего повествования. Конечно, если когда-либо можно сказать о плагиате «digito monstrari et dicier hic est», то это здесь.

Если мы рассмотрим эффект всех этих накопленных обстоятельств — путешествие на мулах, способ вымогательства денег, грабеж заключенных тюремщиком, четки с большими бусинами, которые носит испанский Тартюф, вместо «власяницы и дисциплины», упомянутых Мольером, описание отелей Мадрида, низкое положение хирургов, изящная манера ношения плаща, чернильница нотариуса, постоялый двор, в котором актеры спали, а также играли, монастырь, в который любовница Филиппа помещена с такой тщательной уместностью, «Gallina Ciega», переулок в Мадриде, время обеда клерков в офисе министра, знание церковных прав короны над Гранадой и арагонского сопротивления иностранному вице-королю, количество слов, оставленных на оригинальном испанском языке, и других, которые выдают испанское происхождение, названия городов, деревень и семей, которые спонтанно приходят на руку писателю, и постоянные ошибки, которые вызывает их перечисление, среди которых мы укажем здесь только на Cаntador вместо Cоntador и пропуск слов «Duc d’Uzeda», которые одни могут исправить вопиющий анахронизм — если мы рассмотрим эффект всех этих обстоятельств, мы будем тщетно искать какую-либо причину сомневаться в результате, который такая совокупность вероятностей сговаривается укрепить.

Возражения, выдвинутые г-ном Нёфшато против этой подавляющей массы доказательств, столь разрушительных для гипотезы, сторонником которой он был, настолько слабы и придирчивы, что вряд ли заслуживают того исследования, которое Льоренте, в тревоге своего патриотизма, снизошел уделить им. Г-н Нёфшато возражает против детальных ссылок, на которых построены многие аргументы Льоренте; но он должен помнить, что в исследовании такого рода «одно дело быть детальным, а другое — ненадежным»; одно дело быть косвенным, а другое — фантастическим. В таких случаях, чем мощнее микроскоп, который может использовать критик, тем лучше; не только потому, что тем самым устраняется всякое подозрение в умысле или замысле, но и потому, что доказательства, по отдельности тривиальные, при объединении становятся неотразимыми; и косвенные доказательства, к которым суды вынуждены прибегать по необходимости человеческих дел в вопросах, где на кону стоят жизни и состояния людей, не только законны, но и незаменимы перед трибуналами, у которых нет таких же средств расследования в их распоряжении. В этом, однако, доказательства столь же полны, позитивны и удовлетворительны, как любые доказательства, не апеллирующие к чувствам или математической демонстрации своей истинности, могут быть; и любой человек в активной жизни, который воздержался бы от действий на их основе, заслуживал бы того, чтобы с ним обращались как с сумасшедшим. Давайте, однако, рассмотрим признания г-на Нёфшато. Он признает: 1-е, что Лесаж никогда не был в Испании. 2-е, Лесаж в 1735 году признал хронологическую ошибку, в которую он впал, вставив историю дона Помпео де Кастро, и объявил о своем намерении исправить ее. 3-е, он допускает, что в 1724 году, когда был опубликован третий том «Жиля Бласа», Лесаж приложил к нему латинский дистих, подразумевающий, что работа закончена —

“Inveni portum, spes et fortuna, valete;

Sat me lusistis, ludite nunc alios.”

Таким образом, он признает, что публикация четвертого тома, спустя одиннадцать лет после выхода третьего тома «Жиля Бласа», была столь же далека от первоначального замысла автора, сколь и от ожиданий публики. В-четвертых, что с момента появления герцога Лермы на сцене в конце произведения история Испании соблюдается с предельной точностью. В-пятых, он признает, что описание испанских постоялых дворов (10, 12) взято из «Жизни оруженосца Маркоса де Обрегона». В-шестых, он признает, что новелла «Брак из мести», рассказанная доньей Эльвирой, не согласуется со всем остальным повествованием «Жиля Бласа». Анахронизмы, в которые запутывается Лесаж, перенося на тринадцатый век историю, относящуюся к семнадцатому, доказывают его незнание испанской истории. На это г-н Нёфшато замечает, как обычно, что ни один испанец не совершил бы такой ошибки. Верно; но как же получается, что человек, совершающий ее, столь близко знаком с топографией и нравами Испании? И как можно разрешить это противоречие, если не предположить, что Лесаж включил в рукопись, лежавшую перед ним, испанскую историю, которая пришлась ему по вкусу? В-седьмых, он признает, что история доньи Лауры де Гусман взята из испанской комедии под названием «Все — любовные интриги, а дьявол — это женщины». В-восьмых, он признает, что выражение «et je promets de vous faire tirer pied ou aile du premier ministre» не является французским; на самом деле это перевод испанской пословицы «Agarrar pata o alon». В-девятых, он допускает, что глубокое знакомство с личной историей графа-герцога, продемонстрированное Лесажем, поразительно. В-десятых, он признает, что истории —

доньи Менсии де Москера, содержащиеся в 1-й книге, 11-й, 12-й, 13-й и 14-й главах,

история Диего де ла Фуэнте, содержащаяся во 2-й книге, 7-й главе,

— дона Бернардо де Кастельбланко, содержащаяся во 2-й книге, 1-й главе,

— дона Помпейо де Кастро, содержащаяся во 2-й книге, 7-й главе,

— доньи Авроры де Гусман, содержащаяся в 4-й книге, 2-й, 3-й, 5-й и 6-й главах,

— «Брак из мести», содержащаяся в 4-й книге, 4-й главе,

— доньи Серафины де Полан и дона Альфонсо де Лейвы, содержащаяся в 10-й книге,

— Рафаэля и Люсинды, содержащаяся в 5-й книге, 1-й главе,

— Самуэля Симона в Чельве, содержащаяся в 6-й книге, 1-й главе,

— Лауры, содержащаяся в 7-й книге, 7-й главе,

— дона Анибаля де Чинчильи, содержащаяся в 7-й книге, 12-й главе,

— Валерио де Луны и Инесильи Кантарильи, содержащаяся в 8-й книге, 1-й главе,

— Андреса де Тордесильяса, Гастона де Когольоса и Елены де Галистео, содержащиеся в 9-й книге, 4-й, 11-й и 13-й главах,

— Сципиона, содержащаяся в 10-й книге, 10-й, 11-й и 12-й главах,

— Лауры и Лукреции, содержащаяся в 12-й книге, 1-й главе,

— И истории Лермы и Оливареса, содержащиеся в 11-й книге, 5-й, 6-й, 8-й, 9-й, 11-й, 12-й, 13-й главах; и во 2-й книге, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й, 7-й, 8-й, 9-й, 10-й, 11-й, 12-й и 13-й главах.

Составляющие более двух третей «Жиля Бласа» — взяты из испанских источников. Таковы признания защитников Лесажа.

Даже после этих важных вычетов остается достаточно, чтобы создать блестящую репутацию. Однако на этот остаток Лесаж не имеет права. Мы полагаем, что для каждого непредвзятого читателя доказано, что, за исключением одного анекдота, занимательного самого по себе, но выдающего величайшее невежество в испанских нравах, двух или трех аллюзий на текущие скандалы и злободневные темы, а также включения нескольких новелл, открыто переведенных с других испанских авторов, вся заслуга Лесажа заключается в разделении рукописи, переданной ему его другом, аббатом де Лионном, на две истории — одна из которых была «Жиль Блас», а другая, признанная им самим переводом и опубликованная задолго после первой, — «Бакалавр из Саламанки». На аргумент о хронологической ошибке единственный ответ, который удостаивается дать г-н Нёфшато, заключается в том, что они непостижимы; и в рамках своей гипотезы он прав. Что касается испанских слов и фраз, использованных в «Жиле Бласе», названий деревень, городов и семей, которые там встречаются, он замечает, что это мелочи — так оно и есть, и именно по этой причине аргумент, который они подразумевают, неотразим. История допроса Гаспара, слуги Симона, в сцене с инквизицией, серьезно приводится г-ном Нёфшато как доказательство того, что автор был французом, поскольку ни один испанец не осмелился бы нападать на инквизицию. Это странная путаница. В этой сцене не произносится ни слова против инквизиции. Некоторые мошенники переодеваются в одежду инквизиторов, чтобы совершить обман. Если французский роман описывает двух или трех жуликов, принимающих облик членов старого Парижского парламента для осуществления своего замысла, является ли это нападением на Парижский парламент? Является ли «Военная хитрость» нападением на нашу армию и пэрство? Аргумент, однако, может быть обращен против него; ибо если бы автором истории был француз, более чем вероятно, что он ввел бы какое-нибудь нападение на инквизицию, и совершенно точно, что представленные персонажи отклонились бы от строгой уместности, которую они сохраняют сейчас. Среди них возникла бы некоторая путаница — ошибка, которой г-н Нёфшато в тех немногих строках, что он написал по этому поводу, не смог избежать. Мы можем добавить, что вся эта сцена была напечатана на испанском языке под надзором инквизиции без какого-либо вмешательства со стороны этого почтенного органа, который, будучи довольно проницательным в таких делах, по-видимому, не осознавал нападения на них, которое г-н Нёфшато оказался достаточно прозорлив, чтобы обнаружить. На аргумент, основанный на географических ошибках, г-н Нёфшато бормочет, что они простительны для писателя, который никогда не был в Испании. Вопрос о том, как такой писатель умудрился по своей воле их допустить, он оставляет без ответа. Г-н Нёфшато утверждает, что в испанском языке нет пословицы, соответствующей французскому выражению «A quelque chose le malheur est bon». Но во времена Филиппа IV была написана комедия под названием «Нет худа без добра». Он утверждает, что «Жиль Блас» — не произведение испанца, потому что в нем, в отличие от «Дон Кихота», нет обилия пословиц; по аналогии он мог бы сделать вывод, что «Молчаливая дама» написана не англичанином, поскольку в ней нет упоминания Фальстафа.

Но можно сказать: если Лесаж был настолько неразборчив, что присвоил себе произведения другого автора в «Жиле Бласе», как он решился признать «Бакалавра из Саламанки» переводом?

Это справедливый вопрос, но ответ, который мы можем дать, вполне удовлетворителен. Оригиналы всех его переводов, за исключением «Жиля Бласа» и «Бакалавра из Саламанки», были напечатаны; и поэтому любая попытка масштабного плагиата была бы немедленно обнаружена. «Бакалавр из Саламанки», правда, был в рукописи; но он долгое время находился во владении маркиза де Лермы и его сына, прежде чем стал собственностью Лесажа; и хотя было довольно очевидно, что его никогда не читали прилежно, Лесаж не мог быть уверен, что он не привлек поверхностного внимания и что название не было известно многим людям. Теперь, выпотрошив «Бакалавра из Саламанки», изъяв из него самые занимательные анекдоты и дав им другое название, а затем опубликовав искаженную копию произведения, название которого вместе с общим сюжетом было известно многим как признанный перевод, он предпринял самый очевидный способ обезоружить любые подозрения в плагиате и, как кажется, сбить с толку любопытство исследователей. Почему оригинальная рукопись не была напечатана ее автором? Потому что ее нельзя было напечатать безнаказанно в пределах юрисдикции испанской монархии: аллюзии на злоупотребления двора и фаворитов того времени столь очевидны, сатира на немощность испанского правительства столь остра и язвительна, личные описания Филиппа III и Филиппа IV столь точны, коррупция его министров юстиции и злоупотребления, практикуемые в его тюрьмах, заклеймены в выражениях столь живых и яростных, нападки на влияние духовенства, их лицемерие, их амбиции и их алчность столь часты и суровы, что пока Филипп IV и дон Хуан Австрийский, плод его интриги с актрисой Марией Кальдерон, на что так тщательно указывается, были еще живы, и прежде чем поколение, к которому она отсылает, ушло в прошлое, ее публикация, по крайней мере в Испании, была невозможна. «Бакалавр из Саламанки» не был опубликован по той же причине; и по той же причине, даже в стране, возможно, имеющей больше претензий на свободу, чем Испания, никто до сих пор не признал себя автором «Юниуса». Но почему вы не представите испанскую рукопись и не положите конец вопросу? — восклицает с большой наивностью г-н Нёфшато. Заслуживает ли такой аргумент серьезного опровержения? То есть, почему вы, испанцы, не представите рукопись, переданную одним французом другому в Париже в XVIII веке, которую, конечно, если наша теория верна, у него был самый сильный соблазн уничтожить? Скорее испанцы могут спросить, почему вы не представите оригинальную рукопись «Бакалавра из Саламанки», которая опровергла бы по крайней мере одну часть нашей гипотезы?

Цель «Жиля Бласа» — показать яркое представление о безумствах и пороках последовательных администраций Лермы, Уседы и Оливареса; указать на реальное состояние драмы в Испании при правлении Филиппа IV, который, будучи ленивым, обладал вкусом истинного испанца к драматическим представлениям; подвергнуть критике абсурдную систему, которой следовали врачи, злоупотребления подчиненных чиновников юстиции, глупости лжефилософов, беспорядки и коррупцию, которые кишат в каждом департаменте деспотического и неэффективного правительства, множество мошенников и грабителей в городах и на дорогах, подземные жилища, в которых они находили приют и безопасность, изобретательность их мошенничеств и дерзкие акты насилия — короче говоря, выставить каждый вид национальной ошибки и каждую слабость национального безумия на всеобщее порицание и насмешку. Останавливаясь на таких темах, автор, конечно, опишет сцены и персонажей, общие для любого состояния цивилизованного общества. Широкие и общие черты приспособленческого придворного, раболепного хлыща, алчной любовницы, ожидающего наследства наследника, легкомысленного светского человека и еще более легкомысленного педанта будут одинаковыми, независимо от того, в какой стране происходит действие и какими именами они случайно наделены. Во Франции, без сомнения, были свои Санградо и Очето, свои Маттиас де Сильва и Родриго, свои Лауры и свои архиепископы Гранадские.

“Pictures like these, dear madam, to design,

Asks no firm hand, and no unerring line;

Some wandering touches, some reflected light,

Some flying stroke, alone can hit ’em right.”

Там, где штрихи более точны и деликатны, где мазки наложены с кропотливым трудом фламандской кисти, где к делам и сердцам людей обращаются более прямо, именно там мы найдем доказательства взгляда и цели автора; такие черты — это ключ с кожаным ремешком, который подтвердил суждение родственников Санчо. С какой целью французу, пишущему во времена Людовика XIV, порицать алчность трактирщиков и нищету их вымогательского размещения, когда Франция, со времен Чосера до настоящего часа, славилась вежливостью первых и удобством вторых? С какой целью, если критиковать французское правительство, перечислять опасность больших дорог и пещеры, неисследованные нерадивой администрацией, в которых бандиты находили убежище? Если целью была Франция, как получается, что литература ее золотого века является предметом нападок, а извращенный и фантастический стиль письма приписывается эпохе, примечательной строгостью и точностью своего вкуса? Если имеется в виду Испания, то нападка вполне понятна, поскольку эпоха — это именно та, когда испанский вкус начал вырождаться, а стиль испанских писателей стал порочным, напыщенным и фантастическим, подражая Гонгоре, который сделал так много для разрушения литературы своей страны; как другие писатели с гораздо меньшими способностями, но обращавшиеся к публике, гораздо более низкой по вкусу, чем у Гонгоры, недавно сделали это в Англии. Ничего нельзя было выбрать хуже, чем такую тему. С таким же успехом можно было бы атаковать Англию сейчас за ее пренебрежение к торговле и ее восторженную любовь к гению, или Францию за ее презрение к военной славе. Когда был опубликован «Жиль Блас», Франция была, несомненно, моделью цивилизованной Европы, фонтаном, из которого другие звезды черпали свет. Высмеивать дурной вкус эпохи Мальбранша, учителя Аддисона, и Буало, учителя Поупа, покажется смешным англичанину. Обвинять порочный стиль, который преобладал в эпоху Боссюэ, Фенелона и Паскаля, покажется чудовищным каждому, кто хоть немного приобщился к европейской литературе.

Давайте применим этот способ рассуждения к какому-нибудь примеру, в котором национальные предрассудки и интересы не могут быть затронуты. Давайте предположим, что кто-то утверждает, что «Братья» Теренция не были переводом с Менандра; среди неисправимых педантов, которые считают Нибура большим авторитетом по римской истории, чем Цицерона, у него не было бы недостатка в прозелитах. Посмотрим, что он мог бы заявить — он мог бы настаивать на том, что Теренций признавал свои обязательства перед Менандром в других случаях, а здесь он, казалось, старательно открещивался от этого, указывая на Дифила как на свой оригинал; он мог бы настаивать на том, что Сир мог быть только рабом римского хозяина, что Саннион точно соответствовал нашим представлениям о римском сутенере, что Эсхин был портретом распутного молодого патриция — короче говоря, что сквозь прозрачную вуаль греческой драпировки легко было обнаружить более суровые черты римских нравов и общества; более того, он мог бы настаивать на браке Мициона в конце драмы, как Нёфшато настаивает на пьянстве Гийомара, как на аллюзии на какой-то анекдот дня, и во всяком случае как на признанном изобретении самого Теренция. Он мог бы бросить вызов защитникам Менандра, чтобы те представили греческий оригинал, с которого была заимствована пьеса; он мог бы с презрением отвергнуть греческие идиомы, которыми изобилует этот шедевр римской сцены, как недостойные его внимания; и с высокомерным безразличием проигнорировать имена, которые выдают греческое происхождение, аллюзии на привычки греческих женщин, на состояние общественных настроений в Афинах и отправление афинского права. Все это такой резонер мог бы сделать, и все это сделал г-н Нёфшато. Но разве такая ткань паутинных заблуждений скрыла бы истину от любого человека с обычным вкусом и пониманием? Такой человек апеллировал бы ко всей истории Теренция; он показал бы, что тот был прилежным переводчиком греческих писателей средней комедии, что его язык в каждой другой строке выдавал греческое происхождение, что сюжет не был римским, сцена не была римской, обычаи не были римскими; он сказал бы, если бы у него хватило терпения спорить со своим антагонистом, что модный повеса, алчный отец, снисходительный дядя, плутоватый слуга, наглый хулиган и робкий простак были одинаковыми в Риме, в Фивах и в Афинах, в Лондоне, Париже или Мадриде. Он спросил бы, чего стоят такие широкие и общие черты, свойственные виду, когда речь идет о верности индивидуального сходства? Он сказал бы, что инцидент, приведенный как доказательство оригинальности, послужил лишь, своим несоответствием греческим нравам и неполноценностью по сравнению с произведением, в которое он был вставлен, доказательством того, что остальное было продуктом другого писателя. Он процитировал бы переводы из фрагментов, сохранившихся до сих пор, которые содержит работа, изысканная, как она есть, как доказательства еще более прекрасного оригинала. Наконец, он процитировал бы «Разделенного Менандра» Цезаря как доказательство мнения, которое имели о его гении великие писатели его собственной страны; и когда он сделал бы это, он мог бы с уверенностью спросить, существует ли кто-либо, способный составить суждение о стиле или отличить одного автора от другого, кто стал бы оспаривать позицию, за которую он боролся.

Суть и содержание всех аргументов г-на Нёфшато — это легкое предположение, что каждая аллюзия на человека, выдающегося своим остроумием и гением, должна быть предназначена для француза. К такого рода утверждениям относится и то, что Триакеро подразумевает Вольтера; и еще более смелое заявление, что Лопе де Вега и Кальдерон де ла Барка цитируются не как испанские авторы, а как типы, которыми завуалированы Корнель и Расин. Правда, этот отрывок точно применим к Кальдерону и Лопе де Веге; и по этой причине, поскольку они великие комедиографы, он вряд ли может одинаково хорошо применяться к Корнелю и Расину. Но такие пустяковые трудности — как пыль, когда их кладут на весы с укоренившимся мнением, о котором мы уже упоминали.

Согласно принципам, принятым г-ном Нёфшато, «Жиль Блас» может быть адаптирован к любому двору, эпохе или стране. Например, если Триакеро, означающий шарлатана (что, кстати, не так), с необходимостью относится к Вольтеру, не мог бы любой англичанин, если бы произведение было опубликовано недавно, настаивать на том, что оно должно было быть написано англичанином, поскольку аллюзия не могла бы относиться ни к кому лучше, чем к тому, кто, будучи судьей без закона и переводчиком Демосфена без греческого языка, добавил к своим другим титулам на общественное уважение титул историка без исследований?

Разница между доктором Санградо и нашими гидропатами — это лишь разница между горячей и холодной водой, отнюдь не исключающая аллюзии на последнюю, под вуалью, как выражается г-н Нёфшато, испанских нравов. Было бы совсем невозможно найти на Сент-Джеймс-стрит или в определенных зданиях недалеко от Темзы точные аналоги дона Маттиаса де Сильвы и его спутников? Гонгора, действительно, несмотря на свой отвратительный вкус, был человеком гениальным; и поэтому найти его тип среди нас было бы трудно, если не невозможно, если только избыток первого качества, которым он отличался, не мог бы уравновесить недостаток второго. Разве наши чиновники менее напыщенны и пусты, чем Жиль Блас и его спутники? Наши сквайры менее абсурдны и невежественны, чем идальго Валенсии? Пусть кто-нибудь прочитает некоторые из памфлетов о логике архиепископа Уэйтли или посетит экзамен в школах Оксфорда, а затем скажет, вымерло ли племя тех, кто гордится открытием, что греческие дети плакали, когда их пороли? Конечно, поскольку спесивое высокомерие нуворишей, да и выскочек вообще, нам совершенно неизвестно, никто не мог бы полагаться на эти точки сходства. Но что касается других тем, не было бы справедливо сказать в ответ на такой аргумент: «Все это лишь общие места; таковы характеры каждой страны, где существуют европейские институты или встречаются европейские привычки? Необходимо что-то более осязаемое и конкретное, чтобы поддержать ваше утверждение. Вы должны доказать, что картина — это портрет конкретного человека, — а вы говорите, что у нее есть глаза и нос; так они есть у всех портретов. Но где же штрихи, которые составляют идентичность и определяют оригинал?» Нет упоминания Крокфорда или Миссионерского общества, Олд-Бейли или Больницы для подкидышей; и если назван Ордонез, который богатеет, управляя делами бедных, это никогда не может быть сатирой на неуклюжее педантство ваших комиссаров из Сомерсет-хауса. Здесь нет ни намека, который можно было бы истолковать как взгляд на охотников на лис или защитников дичи, на общество поощрения сельских деканов, на вашу двойную систему противоречивых законов, на формальное судопроизводство в мировых судах, на техническую строгость ваших институтов, на задержки, крючкотворство и расходы ваших судебных разбирательств, на утонченность, легкость, остроумие, веселость и бескорыстное уважение к заслугам, которые, как все знают, отличают ваш социальный характер; ничего не сказано о ежегодных встречах химиков, геологов и математиков, столь полезных для реальных интересов науки, делая склонность к напыщенной метафоре и любовь к показухе необходимыми ингредиентами в характере ее приверженцев, искореняя среди них ту простоту, которая была столь фатальным препятствием для прогресса Ньютона, — и превращая недавно обнаруженный сустав антидилювиальной рептилии в тему амбициозного красноречия; ничего не сказано об этих дискуссиях о крестильных купелях, этих открытиях хореев вместо ямбов или изобретении новых котлов для картофеля, которые во времена Гегеля, Берье, Шлоссера, Савиньи и Кузена являются славой и восторгом Англии; короче говоря, нет ничего, что могло бы зафиксировать аллюзии, на которые вы полагаетесь, чтобы отличить их от тех, которые могли бы быть применимы к Парижу, Вене или Мадриду.

Нет людей, менее склонных, чем мы, умалять заслуги выдающихся французских писателей; они всегда ясны, элегантны и рассудительны; часто остры, красноречивы и глубоки. Нет такой области прозаической литературы, в которой они не были бы равны нам; есть много таких, в которых они, несомненно, превосходят нас. В отличие от наших авторов, которые по тем предметам, что обращаются к сердцу и разуму совместно, принимают стиль трактата по дифференциальному исчислению; а когда их тема — чистая наука, заставляют нас предположить (если бы не их отвратительная напыщенность), что они выбрали своей моделью цветистую путаницу второсортного романа; — французы пишут на научные темы с простотой и точностью, а на моральные, эстетические и теоретические вопросы — с духом, серьезностью и чувствительностью. Сказав так много, мы должны, однако, добавить, что либеральное и изобретательное признание ошибки не входит в число блестящих качеств наших соседей. Когда на повестке дня стоит вопрос, в котором они воображают, что на кону стоит литературная репутация их страны, в их диссертациях мы должны искать ловкость адвоката, а не беспристрастность судьи. Тот, кто спорил о виновности Марии с шотландцем, или об аутентичности трех свидетелей с новоиспеченным архидиаконом, или со сквайром, страдающим от растущего налога на бедных или хлебных законов, может составить верное представление о задаче, которую он предпримет, пытаясь убедить французского критика в том, что его соотечественники неправы. Пациент, если он не становится, как это иногда случалось в случаях, на которые мы ссылались, «pugil et medicum urget», обязательно, как в тех примерах, восторжествует над всеми доказательствами, которые может предложить разум, или которые чемерица девяти Антикир могла бы дать ему способность понять. Работа г-на Нёфшато — яркое тому доказательство. Истина на одной стороне, притязания Лесажа на оригинальность — на другой; и он поддерживает последнее: мы не говорим, что он готов, скорее чем бросить своего клиента, утверждать ложь; но мы уверены, что для его защиты он готов верить в абсурд.

Степень моральной вины, приписываемая такому поведению, как то, которое мы приписываем Лесажу, — это неприятная тема, не обязательно связанная с нашим предметом, и к которой мы приступаем с сожалением.

Лессинг обвинил Виланда в том, что он разрушил дворец, чтобы построить хижину из его материалов. Как бы высоко мы ни ценили оригинал, мы вряд ли можем предположить, что такое выражение применимо к «Жилю Бласу». Об имени автора, чей труд Лесаж таким образом присвоил, милосердие обязывает нас предположить, что он не знал; но мы не должны забывать, что случай Лесажа — это не совсем случай человека, который публикует как оригинал перевод с печатного произведения, как Виланд сделал со своей копией «Леди Джейн Грей» Роу, а лорд Байрон — со своей копией самых музыкальных строк Гёте. Преступление Лесажа больше похоже на то, что приписывается (мы искренне верим, без оснований) Рафаэлю; а именно, что после прилежного изучения некоторых древних фресок он позволил им погибнуть, чтобы скрыть свое подражание. Но мы спешим закончить эти размышления, которые нежность к другу и спутнику нашего детства и благодарность тому, кто оживил многие часы и добавил так много к нашему запасу интеллектуального счастья, запрещают нам продлевать. Пусть те, кто чувствует, что они могли бы отвергнуть искушение, в сравнении с которым любое другое, осаждающее нашу жалкую природу, — лишь прах, — похвалу, воздаваемую утонченной и привередливой нацией редкому и признанному гению, — осуждают, как хотят, немощь Лесажа. Но пусть они будут совершенно уверены, что вместо того, чтобы быть выше мотива, к которому доступны только умы некоторого утончения, они не ниже его. Пусть они будут уверены, что не принимают тупость за честность, и что добродетель, доказательство интеллектуальных триумфов, презирающая «последнюю немощь благородных умов», не пала бы, если бы подверглась испытанию сервизом или приемом в каком-нибудь легкомысленном кружке. От себя мы скажем только: «Amicus Plato sed magis amica veritas».

По этим причинам, которые зависят от природы вещей и которые никакие свидетельства не могут изменить — причинам, которые мы не можем отвергнуть, не отказавшись от всех тех принципов, которые несут в себе самое верное наставление и являются самыми надежными проводниками человеческой жизни, — мы считаем главный факт, отстаиваемый г-ном Льоренте, то есть испанское происхождение «Жиля Бласа», неоспоримым; а второстепенные и побочные пункты его системы — наделенными высокой степенью вероятности; ложность вывода, справедливо сделанного из таких предпосылок, как те, что мы указали, была бы ближе к метафизической невозможности; и до тех пор, пока свет любого другого драгоценного камня, сверкающего в диадеме нации, тускл и слаб по сравнению с блеском интеллектуальной славы, Испания будет в долгу благодарности перед тем из своих сынов, кто возложил на ее чело драгоценность, которую Франция (как если бы агрессия ради более материальных объектов не могла заполнить меру ее несправедливости по отношению к этой несчастной земле) хранила так долго и носила так показливо.

ПРИМЕЧАНИЯ:

A Так в «Дон Кихоте» монахи описаны: «Estando en estas razones, aslomaron por el camino dos Frayles de la Orden de san Benito, Cavalleros sobre dos Dromedarios, que no eran mas pequneas dos mulas en que venian».

B Однако это встречается в письмах мадам де Севинье. Но эта самая очаровательная из писательниц писем понимала по-испански, что Анна Австрийская, вероятно, сделала модным достижением при французском дворе. Интрига, из-за которой Вард был изгнан, показывает, что писать по-испански было навыком, распространенным среди придворных Людовика XIV.

C Мы называем себя практичным народом! Несколько месяцев назад человек понес расходы в 70 фунтов стерлингов за то, что сказал, что он «готов» (ready), вместо того чтобы сказать, что он «готов и желает» (ready and willing) совершить определенное действие. Человека звали Грейнджер. Другое несчастное существо понесло расходы в размере 3000 фунтов стерлингов из-за одного из самых обычных разбирательств в наших судах, называемого ходатайством, которое обычно решается за гинею. Священник подал иск на двух своих прихожан в епископский суд. Дело так и не дошло до слушания, а расходы на письменное производство составили более 800 фунтов стерлингов! Может ли быть система более отвратительная, чем та, которая ведет к таким результатам?

МАЙКЛ КАЛЛИФУРНАС.

Немногие события нашей жизни доставляют нам большую гордость, чем посещение хорошо известного и знаменитого города после многих лет отсутствия. Удовольствие, извлекаемое из надежды на наслаждение, самоудовлетворение, проистекающее из предположения о нашем глубоком знании места, и чувство интеллектуального превосходства, связанное с нашей проницательностью при возвращении в место, которое в данный момент кажется нам тем самым регионом земли, особенно достойным второго посещения — или третьего, как может случиться, — все это объединяется, чтобы набить подкладку дилижанса, вьючное седло турецкой почтовой лошади или груз на спине верблюда, который может нас везти, чем-то более мягким, чем лебяжий пух. Время вскоре приносит демона недовольства в наше общество. Город и его жители кажутся изменившимися — редко к лучшему, всегда менее по нашему вкусу. Улучшения и преобразования кажутся нам положительным злом; мы вздыхаем по старым добрым временам, по грязным улицам Парижа, зловонным ароматам Рима, бандитам Неаполя, подобострастию Греции и презрению, со случайным удовлетворением быть оплеванным, Турции. Короче говоря, мы везде чувствуем нехватку нашей юности.

Я наслаждался всеми радостями и сожалениями, которые могут вызвать простые местные ассоциации, несколько месяцев назад, посетив Афины после многих лет отсутствия. 6 мая 1827 года я был свидетелем полного поражения греческой армии. Я видел, как дели Кутайи рубили саблями бегущие войска лорда Кокрейна и генерала Черча, и видел, как 1500 человек были убиты мечом менее чем за полчаса среди грохота плохо поддерживаемого и рассеянного ружейного огня. Зрелище было душераздирающим, но величественным. Турецкая кавалерия пронеслась к берегу, пока ее не остановил огонь кораблей. Лорд Кокрейн и его адъютант, доктор Госс, сами были вынуждены погрузиться более чем по колено в Эгейское море, прежде чем смогли добраться до своей лодки. На холме Фалерон я слышал, как генерал Геенек критиковал маневры главнокомандующего, а генерал Хайдег пренебрежительно отзывался о качестве его кофе. Когда австрийский пароход, на котором я ехал, вошел в Пирей, мой разум вернулся к бесчисленным событиям, которые были втиснуты в мою жизнь в Греции. Новый город поднялся из воды перед моими глазами, как по волшебству; но я почувствовал возмущение тем, что линии полковника Гордона и тамбурии Караискаки должны быть стерты современными домами и пыльной дорогой. Как только я высадился, я решил подняться на Фалерон и предаться видениям прошлого. Но я не успел сделать и нескольких шагов от пристани, погруженный в свои сентиментальные грезы, как обнаружил, что размышления не должны начинаться слишком рано в Пирее. Я внезапно был окружен дюжиной людей, которые, казалось, были полны решимости помешать мне продолжить прогулку. При осмотре их они показались одетыми для костюмированного бала оборванцев. Европа, Азия и Африка предоставили их гардероб. Самой заметной фигурой среди них был высокий араб в низаме Мехмета Али, увенчанный мальтийской соломенной шляпой. Его спутники демонстрировали столь же своеобразный вкус в одежде, как и он сам. Некоторые носили желтоватые албанские юбки, небрежно повязанные поверх широких и темных нижних одежд гидритов, их верхняя часть была украшена матросскими куртками и лакированными шляпами; другие были плотно застегнуты в европейские одежды, с головами, потерянными в огромной феске Константинополя. Это антикварное общество одежд, подходящие представители для незнакомца баварско-эллинского королевства Оттона-собирателя и трех дарующих держав, сообщило мне, что оно состоит из возниц. Каждый член общества, говоря от своего имени и все одновременно — обстоятельство, которое я позже обнаружил не редким в других антикварных и литературных обществах в Афинах, — спросил меня, собираюсь ли я в Афины: εἰς Ἀθήνας была фраза. Араб и пара мальтийцев только сказали «Ees teen Atheena». Завлеченный в ответ классическим звуком, я невольно воскликнул: «Malista — Воистину, я собираюсь».

Крики, которые издали мои новые друзья, услышав, что я говорю по-гречески, невозможно описать. Их словоохотливость внезапно увеличилась в сто раз; и если бы все различные владельцы бесчисленных одежд передо мной поднялись, чтобы потребовать свои соответствующие наряды, она вряд ли могла бы быть больше. Я не мог поверить, что девять греков, при помощи двух мальтийцев и одного араба, могли создать такой шум. Ораторы вскоре поняли, что мне совершенно невозможно слышать их красноречивые обращения, так как они больше не могли различать звуки своих собственных голосов; поэтому они в один голос исчезли, и не успел я сделать и нескольких шагов, как снова окружили меня, бросаясь вперед со своими соответствующими транспортными средствами, в которые они с нетерпением приглашали меня сесть. Если их наряды состояли из костюмов, сошедших с ума, то их колесницы были не менее разнообразны и представляли собой историческое исследование передвижения. Далекие столицы и часть прошлого века, должно быть, внесли своих представителей в это пестрое собрание. Высокий араб вел превосходный фиакр дней кринолинов, транспорт для шести человек внутри; фаэтоны, колесницы, дрожки и брички, омнибус Стронга и штульваген Рудхарта, гиги, автомобили, тильбюри, кабриолеты и догкарты — все было там, и каждый толкался, чтобы оказаться прямо передо мной. Королевство лорда Пальмерстона, несомненно, является вигской сатирой на монархию; сцена передо мной казалась ромейской сатирой на Олимпийские игры. Я забыл свое меланхолическое настроение и решил присоединиться к веселью, пытаясь увернуться от своих преследователей за углами изолированных домов и глубоких известковых ям, которые король Оттон любезно называет улицами. Я забыл, что варвары были исключены из Олимпийских игр не из-за ревности греков, а потому, что ни один варвар не мог проявить требуемого мастерства. Возницы и их лошади знали местность гораздо лучше меня, так что они блокировали меня на каждом повороте; поэтому, чтобы добраться до каменистой почвы, я бросился к холму Фалерон, преследуемый панкосмией транспортных средств. На первом крутом возвышении я обернулся, чтобы посмеяться над своими преследователями, когда, к моему ужасу, я увидел омнибус Стронга, грохочущий вдалеке, окруженный значительной толпой, и различил громкие крики толпы: — Ποῦ εἶναι ὁ τρελός ὁ Ἄγγλος? «Где сумасшедший англичанин?» Так моя меланхолия вела меня к безумию.

Моя тревога развеяла все мои воспоминания о лорде Кокрейне и мои видения Олимпийских игр. Я прыгнул в дрожки греческого матроса, который гнал по скалам так, будто ожидал, что его новая профессия продлится всего один день. Мы вскоре были на Пирейской дороге, которая, как я хорошо знал, проходит вдоль фундаментов одной из длинных стен; но я был слишком рад избежать, подобно лорду Пальмерстону и г-ну Тьеру, невредимым из имброглио, которое я создал, чтобы почтить даже Фемистокла хотя бы одной мыслью. Мой возница был гораздо лучшим образцом настоящего, чем фундаменты длинных стен, разрушенные храмы и статуи без носов могут быть образцом прошлого. Он сообщил мне, что он матрос: делая это, он не доказал мне, что высоко оценивает мою проницательность, ибо этот факт не требовал объявления. Он добавил, однако, что было более поучительно; а именно, что он получил дрожки с лошадьми в то утро от русского капитана в уплату плохого долга. Он решил импровизировать кучера, хотя никогда в жизни не водил лошадь — εὔκολον εἶναι — «это легкое дело»; и он гнал как Ииуй, кричал как Стентор и смеялся как ифрит из «Калифа Ватека». Он никого не задавил, несмотря на свою ярость. Возможно, его лошади были мудрее его самого: действительно, я заметил, что население Греции повсеместно более проницательно, чем ее правители. Прощаясь с этим достойным моряком в отеле «де Лондр», я серьезно спросил его, думает ли он, что в случае, если Россия, Англия или Франция однажды возьмут Грецию в уплату плохого долга, они поступят мудро, если будут гнать ее так же сильно, как он гонит своих лошадей? Он открыл на меня глаза, как будто собирался снять кожу со своей головы, и начал размышлять в молчании; поэтому, заметив, что он придерживается очень высокого мнения о моей мудрости, я воспользовался возможностью посоветовать ему немного умерять свой темп в будущем, если он хочет, чтобы его лошади пережили неделю.