«Blackwood's Edinburgh Magazine - Том 55, № 344, июнь 1844»

— Ну, это было капитально!

— И самое лучшее в том, что даже сейчас, когда носы были приставлены снова, фигуры выглядят такими же странными, как если бы у них их вовсе не было. Шов настолько очевиден и говорит так ясно о прошлом увечье, что никто не может приписать этим существам, пусть они существуют сколько угодно, честь ношения собственных носов. Шутка бессмертна.

Рассказ об этой превосходной шутке сопровождался еще одним взрывом смеха. Француз, который сидел напротив меня — человек, как я уже сказал, серьезного, но учтивого поведения, — стал любопытен узнать, о чем беседовали наши соседи и что вызвало столько веселья. Он очень вежливо выразил это желание мне. Если это не нескромность, он хотел бы разделить, сказал он, остроумие, которое лилось вокруг него; добавив, возможно, излишне, что он не понимает по-английски.

— Месье, я рад этому, — ответил я.

Месье, который заключил из моего ответа, что я нахожусь в аналогичном затруднительном положении в отношении французского языка, поклонился и остался молчаливым.

Здесь разговор слева от меня перестал течь или утих в прежнее бормочущее русло, и я снова смог слушать своих прекрасных соседок справа. Оживленная дама, сидевшая рядом со мной, теперь взяла слово; она преподносила утешения и философию молодой вдове.

— В вашем возрасте здоровье, — сказала она, — не является безвозвратным, и, милая мадам, ваша хорошая внешность осталась при вас. Немного румян на щеках, и вы совсем ангел. А потом вы свободны — вы однажды поедете обратно в Париж с лучшим эскортом, чем у вас был раньше.

И здесь она испустила вздох, который подготовил слушательницу к откровению, которое должно было последовать.

— А вот я, — продолжала она, — была замужем, но, увы! не вдова. У меня есть муж, который где-то в мире противостоит мне. На коммерческом языке моего отца, я хотела бы, чтобы я могла аннулировать его.

— Что! Он бросил вас? — сказала ее прекрасная спутница в сочувствующем тоне.

— Вы услышите, моя дорогая мадам. Мой отец, вы должны знать, простой гражданин. Он не взял на себя задачу искать мужа для своих дочерей; он следовал тому, что называл английским планом, — пусть девушки ищут сами, и довольствовался вето на выбор, если он ему не понравится. Так вот, месье Лемер был совершенным Адонисом; он одевался, танцевал и говорил на удивление; никто не одевался, не танцевал и не говорил лучше; его веселье было неисчерпаемым, его хорошее настроение — неизменным.

Ну, подумал я про себя, что будет дальше? Эта дама, во всяком случае, выбирала своими собственными глазами и имела свое собственное время для выбора. Должен ли ее опыт доказать, что шанс обеспечить хорошего мужа примерно такой же, как бы он ни был выбран?

— Неудивительно, — продолжала дама, — что я приняла его предложение. Сама мысль о том, чтобы выйти за него замуж, была раем; и я действительно вышла за него замуж.

— И так были действительно в раю? — сказала вдова с нежной улыбкой.

— Да, да! Это был рай. Это была постоянная череда развлечений; театр, балы, экскурсии — все наслаждалось с очаровательным Лемером. И он тоже так счастлив! Я думала, он поглотит меня. Мы были поистине в раю три месяца. В конце этого времени он вошел однажды утром в комнату, размахивая пустым кошельком в воздухе: «Теперь, я думаю, — сказал он с тем же веселым лицом, которое обычно носил, — что я доказал свою преданность вам замечательным образом. Другой человек счел бы это за многое, если бы принес какую-то жертву, чтобы получить обладание вами на всю жизнь; я потратил каждый грош, который у меня был в мире, чтобы обладать вами в течение трех месяцев. О, если бы эти три месяца можно было прожить снова! Но у всего есть конец». И он подбросил пустой кошелек в руке.

— Я засмеялась над тем, что сочла очень приятной шуткой; ибо кто не знал, что месье Лемер был человеком с достаточным имуществом? Я засмеялась еще сердечнее, когда он продолжал говорить, что карета стоит у двери, чтобы отвезти меня обратно к отцу, и умолял меня не заставлять кучера ждать, так как в этом случае малый возьмет плату за время, а у него ушел последний су, чтобы оплатить его проезд по расстоянию. Я захлопала в ладоши в знак одобрения моего превосходного комика. Но, милостивые Небеса! это все было правдой! Там стояла карета у двери, проезд оплачен до дома моего отца, и пустой кошелек был буквально всем, что я теперь имела, чтобы разделить с веселым, богатым, образованным Лемером.

— Что! — воскликнула я с яростью и агонией, когда правда открылась мне, — вы бросаете свою жену?

— Бросаю свою очаровательную жену! — ответил он. — Спросите голодного нищего, который поворачивается спиной к ароматному ресторану, бросает ли он свой обед. Вы так же красивы, так же ярки, так же прекрасны, как всегда — вы не можете подумать, с каким вздохом я покидаю вас!

— Но... — и я начала поток обвинений.

— «Но, — сказал он, перебивая меня, — у меня нет ни су. Что касается вас, — продолжал он, — вы так же очаровательны, как всегда, — вы только лучше проложите свой путь в мире благодаря этому маленькому опыту. А что касается меня — я был в Элизиуме три месяца; и это больше, чем может похвастаться множество ваших отличных благоразумных людей, которые трудятся день за днем только для того, чтобы продолжать трудиться до конца своей жизни. Адье! моя обожаемая — мой ангел, который теперь исчезнет из моего поля зрения!» И здесь, несмотря на мои попытки, он обнял меня с величайшим пылом, а затем, оторвавшись, как будто только он был страдальцем, он выбежал из комнаты. Я никогда не видела его с тех пор.

— И такие люди действительно существуют! — сказала молодая вдова, тронутая негодованием. — Ради такого короткого сезона удовольствия он мог сознательно поставить под угрозу всю вашу будущую жизнь.

— Разве это не ужасно? Его отец, по-видимому, оставил ему определенную сумму денег, и это была схема, которую он придумал, чтобы извлечь из нее наибольшую выгоду. Mais, mon Dieu! — добавила оживленная француженка, — какая польза от того, чтобы терзать себя? Только если бы он умер до того, как я стану старухой! А потом те три месяца...

Здесь дилижанс внезапно остановился, и кондуктор, открыв дверь, пригласил нас выйти и подкрепиться, и тем самым положил конец на данный момент этому сумбурному разговору.

КТО НАПИСАЛ «ЖИЛЯ БЛАСА»?

В 1783 году Хосе Франсиско де Исла, один из самых выдающихся современных испанских писателей, опубликовал испанский перевод «Жиля Бласа». В этой работе некоторые события были опущены, другие изменены, дикция была значительно модифицирована, топографические и хронологические ошибки, которыми изобиловала французская версия, были оставлены, а испанское происхождение этого знаменитого произведения было утверждено на таких слабых основаниях и защищено такими пустяковыми аргументами, что это вызвало значительное сомнение в факте по мнению всех беспристрастных судей. Французы не замедлили воспользоваться столь благоприятным случаем, чтобы удовлетворить свое национальное тщеславие; и в 1818 году М. ле Конт Франсуа де Нёшато, член Французского института и экс-министр внутренних дел, опубликовал диссертацию, в которой, после скромного намека на то, что необычайное достоинство «Жиля Бласа» является достаточным доказательством его французского происхождения, слабые аргументы падре Исла были триумфально опровергнуты, а претензии Лесажа на первоначальный замысел «Жиля Бласа» были утверждены к полному удовлетворению всех патриотически настроенных французов. На этом дело остановилось, пока в 1820 году дон Хуан Антонио Льоренте не изложил свои доводы в пользу мнения, адвокатом которого был Исла, и с даже пунктуальной вежливостью передал их до публикации М. Ле Монтею, чьим суждением в этом вопросе он выразил решимость руководствоваться. М. Ле Монтей передал дело двум комиссарам — одним был М. Рейнуар, хорошо известный и полезный писатель, другим М. Нёшато, автор, которого работа Льоренте была призвана опровергнуть.

Эта литературная комиссия, по-видимому, принесла так же мало пользы общественности, как если бы каждый из членов был выбран политической партией, получал жалованье от 1500 до 2000 фунтов стерлингов в год и был отправлен в Ирландию, чтобы доложить о состоянии народа, или в Канаду, чтобы обнаружить, почему французские республиканцы не любят институты саксонской монархии. Конечно, преимущество на стороне французских академиков; ибо вместо того, чтобы выпускать массу запутанных, противоречивых и плохо написанных отчетов, основанных на несовершенных доказательствах и не ведущих к определенному выводу, литературная комиссия, как сообщает нам Льоренте, молчала вовсе; после чего Льоренте, приписывая, не без оснований, это сверхъестественное молчание со стороны трех французских ученых невозможности найти что-либо сказать, после полутора лет публикует свои аргументы и апеллирует к литературной Европе как к судье «en dernier ressort» (в последней инстанции) этого важного спора. Льоренте, однако, был слишком поспешен; ибо 8 января 1822 года М. де Нёшато представил Французской академии ответ на наблюдения Льоренте, на который мы вскоре сделаем замечание.

Изобретательным писателем Льоренте — чьи аргументы, с такими дополнениями и замечаниями, которые возникли у нас по этому предмету, мы предлагаем представить нашим читателям — утверждается:

1-е, Что «Жиль Блас» и «Бакалавр из Саламанки» были изначально одним и тем же романом.

2-е, Что автором этого романа был во всяком случае испанец.

3-е, Что его имя было дон Антонио де Солис-и-Рибаденейра, автор «Historia de la Conquista de Méjico» (Истории завоевания Мексики).

4-е, Что Лесаж превратил единый роман в два; повторяя в обоих одни и те же истории, слегка измененные, и смешивая их с другими переводами из испанских романов.

Поскольку главный аргумент вращается вокруг оригинальности Лесажа, рассматриваемого как автора «Жиля Бласа», мы сначала в нескольких словах разделаемся с третьим положением; и для этой цели мы должны попросить наших читателей принять как должное, в течение нескольких мгновений, что «Жиль Блас» был работой испанца, и поинтересоваться, предполагая, что истина достаточно установлена, кто этот испанец был.

Льоренте перечисляет тридцать шесть выдающихся писателей, которые процветали в 1655 году, в период, когда, как мы вскоре увидим, был написан рассматриваемый роман. Из них дон Луис де Гевара, автор «Diablo Cojuelo» (Хромого беса), Франсиско де Сантос, Хосе Пельисер и Солис являются одними из самых выдающихся. Льоренте, однако, откладывает всех в сторону — и всех, кроме Пельисера, возможно, по весьма достаточным причинам, — определяя, что только Солис объединял все атрибуты и обстоятельства, принадлежащие автору «Жиля Бласа». Автор «Жиля Бласа» был кастильцем — это можно вывести из его панегирика кастильскому остроумию, которое он объявляет равным афинскому; он должен был быть драматическим писателем, судя по его неоднократной критике драмы и остроте, с которой он просеивает достоинства современных драматических авторов; он должен был быть великим мастером повествования и досконально знаком с привычками и институтами своего века и страны; он должен был обладать искусством оживлять свою историю едкими намеками и репликами; он должен был быть прекрасно осведомлен об интригах придворных и приобрести из собственного опыта или рассказов других интимное знание частной жизни Оливареса и деталей двора Филиппа IV. Все эти требования объединены в Солисе: он родился в Алькала-де-Энарес, городе Кастилии; он был одним из лучших драматических писателей своего дня, дня Кальдерона де ла Барки. Что он был великим историческим писателем, доказывает его «Conquista de Méjico»; его комедии доказывают его доскональное знание испанских привычек; а реторты и остроты его «Graciosos» сверкают таким же остроумием, как любые, когда-либо произнесенные этими блестящими и фантастическими обитателями испанской сцены. Он был придворным; он был секретарем Оропесо, вице-короля Наварры и Валенсии, а впоследствии был повышен Филиппом IV до должности «Oficial de la Secretaria» первого министра дона Луиса де Аро и получил, как особый знак королевской милости, право распорядиться своим местом в пользу своего родственника. Это произошло около 1654 года — что соответствует, как мы увидим, в точности миссии маркиза де Лионна. Впоследствии он был назначен Cronista Mayor de las Indias (главным хронистом Индий) и написал свою знаменитую историю. Это аргументы в пользу Солиса, которые не могут быть предложены от имени любого из его тридцати шести конкурентов. Поэтому мнение Льоренте состоит в том, что честь быть автором «Жиля Бласа» принадлежит ему; и с этим мнением, предполагая, что факт, который мы теперь приступаем к исследованию, что испанец, а не Лесаж, был автором работы, установлен к их удовлетворению, наши читатели, вероятно, согласятся.

Шаги, которыми продвигается аргумент о том, что «Жиль Блас» взят из испанской рукописи, немногочисленны и прямы. Она изобилует фактами и намеками, которые никто, кроме испанца, не мог знать: это первый шаг. Она изобилует ошибками, которые испанец не мог сделать — (кстати, на этом очень настаивает М. де Нёшато, который, по-видимому, не замечает, что в совокупности с предыдущим положением это фатально для его аргумента): это второй шаг, и он ведет нас к выводу, что истинная теория ее происхождения должна примирить эти кажущиеся противоречия.

Испанская рукопись действительно объясняет эту непоследовательность, поскольку она снабдила бы переписчика самым интимным знанием местных привычек, имен и обычаев; в то же время она не уберегла бы его от ошибок, которые должны вызвать небрежность или спешка, или трудность расшифровки рукописи на языке, с которым переписчик был отнюдь не критически знаком. Еще меньше она уберегла бы его от ошибок, которые почти неизбежно возникли бы из-за вставки других испанских романов или попытки придать работе ложную претензию на оригинальность, намекая на темы, модные в городе и веке, когда работа была скопирована.

Мы предлагаем следовать методу, при котором каждый раздел аргументации будет представлен вниманию читателя. Мы продемонстрируем глубочайшее знание испанской жизни, ясно доказывая, что автор, кем бы он ни был, даже не подозревал о своем мастерстве в изображении сцен, с которыми был привычно знаком. Пусть любой читатель сравнит легкость этих непринужденных аллюзий с описаниями другой эпохи или времени, даже у лучших писателей иного периода и страны, какими бы точными и драматичными они ни были — например, с «Квентином Дорвардом» или «Айвенго», либо с «Историей герцогов Бургундских» Баранта, — и он увидит убедительность этого замечания. Несмотря на искусство, способности и антикварные познания, очевидно, что в одном случае сходство ищется старательно, а в другом — возникает спонтанно; что первым классом писателей оно воспринимается как нечто само собой разумеющееся, а не как повод для похвалы, тогда как во втором — тщательно прорабатывается как претензия художника на выдающееся положение. Если бы Лесаж был подлинным автором «Жиля Бласа», он избежал бы нагромождения обстоятельств, имен и дат; или, если бы счел необходимым включить их в свое произведение, он ограничился бы самыми общими и известными; мелкие, окольные и косвенные аллюзии, требующие терпеливого изучения для обнаружения и обширных местных знаний для оценки, не могли входить в его замысел.

Во-вторых, мы укажем на ошибки, некоторые из которых поистине удивительны даже для иностранного писателя, касающиеся имен, дат и обстоятельств, разрушающие всякое соответствие, которое Лесаж явно стремился установить. Мы покажем, что вставленные им испанские новеллы не сливаются с основным корпусом произведения; более того, мы покажем, что в одном случае, когда Лесаж рискнул сделать намек на парижские сплетни, он выдал глубочайшее невежество в тех самых обычаях, которые в других частях произведения, выходящего под его именем, описаны с такой правдивостью красок и голландской тщательностью наблюдения.

Если эти два положения будут четко установлены, мы вправе сделать из них вывод о существовании испанской рукописи, поскольку при любой другой гипотезе претензии оригинального автора будут противоречивыми и несогласованными.

Г-н Нёфшато, как мы уже отмечали, повторяет утверждение, что ошибки в «Жиле Бласе» таковы, что ни один испанец не мог бы их совершить, оставаясь совершенно беззащитным перед рогами дилеммы, которую можно парировать лишь ответом на вопрос: как случилось, что Лесаж мог перечислить названия более чем двадцати незначительных городов и деревень, более чем двадцати семей не первого разряда; и на каждой странице своего труда с самой пунктуальной верностью изображать нравы страны, которую он никогда не видел? Более того, как случилось, что вместо того, чтобы избегать мелких деталей, местных обстоятельств и упоминания частных фактов, как он мог бы легко сделать, он накапливает все эти возможности для ошибок и противоречий, опускается до самых пустяковых фактов и вплетает их в ткань своего повествования (осознавая свое невежество, как, по мнению г-на Нёфшато, он должен был) без усилий и без умысла.

Начнем с того, что представим читателям pièces du procès (материалы дела). Во-первых, мы приводим описание Лесажа, данное двумя французскими писателями.

«Вот что говорил Вольтер в статье о Лесаже в первом издании "Века Людовика XIV":—

"Его роман "Жиль Блас" остался в памяти, потому что в нем есть естественность".

В последующих изданиях "Века Людовика XIV" Вольтер добавляет факт, который он просто констатирует как нечто несомненное: "Жиль Блас" полностью взят из книги, написанной по-испански, название которой он цитирует так: "La vidad de lo Escudero Dom Marco d’Obrego" — не указывая при этом ни даты, ни автора, ни цели этой жизни оруженосца дона Марко де Обрегона".

«Выдержка из "Нового исторического, поэтического и литературного портфеля" Брюзена де Ла Мартиньера.

"Байе не понимал по-испански. По поводу Луиса Велеса де Гевары, испанского автора, в своих "Суждениях ученых о современных поэтах", § 1461, он говорит: "У него есть несколько комедий, которые были напечатаны в различных городах Испании, и одна шутливая пьеса под названием El Diabolo Cojuelo, novella de la otra vida": по поводу чего г-н де Ла Моннуа делает примечание: "Как человек, который так разыгрывает скромника и сдержанного, мог написать такое слово, как это?" Это примечание несправедливо. Кажется, г-н де Ла Моннуа хочет обвинить Байе в том, что тот не поддержал характер скромности, который он аффектировал. Байе не притворялся скромным, он был таковым по положению и по принципу; и если бы он понял слово "immodeste" (нескромный), это слово было бы ему подозрительно; он прибегнул бы к оригиналу, где нашел бы Diablo, а не Diabolo, Cojuelo, а не Cojudo, и очень быстро исправил бы ошибку. Но так как он не понимал ни одного, ни другого из этих последних слов, ему было легко, копируя свои выписки, принять el за d и изменить этим легким различием Cojuelo, что означает "хромой", на Cojudo, что означает кого-то, у кого большие яички, а собрино выражает это еще грубее по-французски. Г-ну де Ла Моннуа следовало меньше останавливаться на нескромности эпитета, чем на искажении настоящего названия Гевары".

«Впрочем, это то же самое произведение, которое г-н Лесаж представил нам под названием "Хромой бес"; он переработал его на свой манер, но с различиями столь великими, что Гевара едва ли узнал бы себя в этом мнимом переводе. Например, девятнадцатая глава второй части содержит приключение дона Пабласа, которое находится в оригинале в книге, напечатанной в Мадриде в 1729 году (sic). Автор "Занимательных чтений", который не вспомнил, что г-н Лесаж вставил часть его в своего "Хромого беса", перевел его заново довольно свободно, но все же меньше отклоняясь от оригинала, и вставил его в свою первую часть почти так, как оно читается в испанском оригинале. Но г-н Лесаж обошелся с ним с большими изменениями, такова его манера чрезвычайно приукрашивать все, что он заимствует у испанцев. Именно так он поступил с "Жилем Бласом", из которого он сделал неподражаемый шедевр». — (Стр. 336-339, издание 1757 года, в "Политических, исторических и критических времяпрепровождениях", том 11, in 12.)

В качестве примера точности, с которой Лесаж имитировал свои оригиналы, мы приводим нижеследующие отрывки из "Маркоса де Обрегона" — стр. 3.

«En leyendo el villete, dixo al que le traia: Dezilde a vuestro amo, que di goyo, que para cosas, que me inportan mucho gusto no me suelo leuantar hasta las doze del dia: que porque quiere, que pare matarme me leuante tan demañana? y boluiendose del otro lado, se tornô a dormir».

«Дон Матиас взял записку, открыл ее и, прочитав, сказал слуге дона Лопе: "Дитя мое, я никогда не встал бы раньше полудня, какую бы партию удовольствий мне ни предложили; суди сам, встану ли я в шесть часов утра, чтобы драться. Ты можешь сказать своему господину, что если он будет в половине первого на месте, где меня ждет, мы увидимся: иди, отнеси ему этот ответ". С этими словами он зарылся в постель и вскоре снова заснул».

«No quereys que siéta ofensa hecha a un corderillo, como este? a una paloma sin hiel, a un mocito tan humilde, y apazible que, aun quexarse no sabe de una cosa tan mal hecha? cierto y quisiera ser hombre en este punto para végarle».

«"Почему, — воскликнула она с пылом, — почему вы не хотите, чтобы я живо чувствовала обиду, нанесенную этому маленькому ягненку, этой голубке без желчи, которая даже не жалуется на оскорбление, которое получила? Ах! почему я не мужчина в этот момент, чтобы отомстить за него!"»

После этого, как мы полагаем, мы вправе утверждать, что Лесаж не считался современниками человеком оригинального и творческого гения; хотя он обладал в высшей степени способностью присваивать и приукрашивать чужие работы, его стиль был изящным, аллюзии удачными, а остроумие — тонким и спонтанным. Если кто-либо утверждает, что это значит недооценивать Лесажа и что он заслуживает признания как изобретатель, пусть он приведет любое отдельное произведение, написанное Лесажем, кроме "Жиля Бласа", в доказательство своего утверждения. Конечно, "Жиль Блас" не в счет. Ничто не может быть более круговым, чем аргумент, что Лесаж, поскольку обладал изобретательным гением, мог написать "Жиля Бласа"; и что, поскольку он мог написать "Жиля Бласа", он обладал изобретательным гением. Раз это так, давайте изучим его биографию. Лесаж родился в 1668 году в Саргане, небольшом городке близ Ванна в Бретани; в двадцать семь лет он опубликовал перевод Аристенета; и, отказавшись из любви к литературе от надежд на продвижение, которые были в пределах его досягаемости, если бы он принял сан, он приехал в Париж, где заключил тесную дружбу с аббатом де Лионном, который назначил ему пенсию, обучил его испанскому языку и завещал ему свою библиотеку, состоящую, среди прочих работ, из нескольких испанских рукописей, после своей смерти. Его щедрый благодетель был третьим сыном Гюго, маркиза де Лионна, одного из самых образованных и умных людей во Франции. В 1656 году он был отправлен с секретной миссией в Мадрид; цель этой миссии вскоре обнаружилась в Пиренейском мире 1659 года и браке Марии Терезии Австрийской, старшей дочери Филиппа IV, с Людовиком XIV. Во время своего пребывания в Испании маркиз де Лионн жил в большой близости с Луи де Аро, герцогом Монторо. Маркиз де Лионн был страстно увлечен испанской литературой; он не только покупал все печатные испанские работы, которые мог достать, но и огромное количество непечатных рукописей на том же языке, все из которых, вместе с остальной частью его библиотеки, стали после его смерти собственностью его сына, аббата де Лионна — друга, покровителя и завещателя Лесажа. К этим фактам необходимо добавить еще одно очень важное обстоятельство: Лесаж никогда не въезжал в Испанию. Об этом факте, столь фатальном для претензий Лесажа, падре Исла не знал; но он с видом триумфа изложен г-ном Нёфшато, доказан Льоренте и должен считаться неоспоримым. Таким образом, дело, насколько это касается внешних доказательств, обстоит так. Лесаж, мастер своего собственного языка, но не изобретательный писатель, никогда не посещавший Испанию, заключает дружбу, которая дает ему сначала возможность изучать, а затем и абсолютное владение рядом испанских рукописей. Опубликовав несколько изящных парафраз и переводов печатных испанских работ, он опубликовал "Жиля Бласа" в нескольких томах, с большими интервалами, как оригинальное произведение; после этого он опубликовал "Бакалавра из Саламанки", который сам называет переводом с испанской рукописи, оригинала которой он никогда не представляет. Если бы дело ограничилось этим, на претензии Лесажа на авторство "Жиля Бласа" пало бы много подозрений; но теперь мы переходим к доказательствам, возникающим "ex visceribus causae" (из самой сути дела), из самого произведения и манеры его публикации.

Главные точки сходства между "Жилем Бласом" и "Бакалавром из Саламанки" следующие:—

1. Бакалавр из Саламанки примечателен своей логической тонкостью — так же, как и Жиль Блас.

2. Доктор из Саламанки, которым бакалавр содержится после смерти отца, алчен — так же, как и дядя Жиля Бласа, каноник Овьедо, Хиль Перес.

3. Доктор рекомендует бакалавру из Саламанки получить место наставника — каноник дает аналогичный совет Жилю Бласу.

4. Бакалавра отговаривают становиться наставником — Фабрисио отговаривает Жиля Бласа от принятия той же должности.

5. Монах из Мадрида берет на себя труд находить вакантные места для наставников — монах из Кордовы в "Жиле Бласе" делает то же самое.

6. Бакалавр вынужден покинуть Мадрид, потому что он является любимым любовником донны Лусии де Падилья — Жиль Блас вынужден покинуть маркизу де Чавес по той же причине.

7. Бартоломе, комедиант, поощряет интриги своей жены — Мельхиор Сапата делает то же самое.

8. Любовник донны Франсиски в Гранаде — иностранный дворянин, удерживаемый там важными делами — положение маркиза де Мариальвы такое же.

9. Комедиантка бросает старого и щедрого любовника ради Фонсеки, который молод и беден — Лаура предпочитает Луи де Альягу его сопернику по той же причине.

10. Бартоломе, чтобы обмануть Франсиску, принимает имя дона Помпео де ла Куэва — чтобы обмануть Лауру, Жиль Блас притворяется доном Фернандо де Рибера.

11. "Бакалавр" содержит повторяющиеся аллюзии на доминиканских монахов и, в частности, на Сирило Карамболу — подобные аллюзии изобилуют в "Жиле Бласе", где особо упоминается Луис де Альяга, духовник Филиппа III.

12. Характер Диего Синтильо в "Бакалавре из Саламанки" идентичен характеру Мануэля Ордоньеса в "Жиле Бласе".

13. Тетка герцога Уседы получает для бакалавра место секретаря в министерстве — Жиль Блас получает ту же должность с помощью дяди графа Оливареса.

14. Бакалавр, будучи секретарем в Уседе, помогает устроить брак дочери своего покровителя — Жиль Блас делает то же самое, будучи секретарем герцога Оливареса.

15. Франсиска, актриса, заперта в монастыре в Картахене, потому что сын коррехидора влюбляется в нее — Лаура в "Жиле Бласе" заперта в монастыре, потому что единственный сын коррехидора влюбляется в нее.

16. Приключения Франсиски и Лауры похожи друг на друга.

17. Так же, как и приключения Тостона и Сципиона.

18. Тостон и Сципион оба теряют своих жен; и оба не верят в действительности, хотя считают уместным принять оправдания, которые те приносят по возвращении.

19. Наконец, в "Жиле Бласе" мы находим яркое описание привычек и нравов, преобладавших в европейских владениях Испании во время правления Филиппа III и Филиппа IV. Но ни в одной части "Жиля Бласа" мы не находим ни одного намека на привычки и нравы каноников, монахинь и монахов вице-королевства в Америке; и все же Сципион отправляется с прибыльным поручением в Новую Испанию. Можно справедливо предположить, следовательно, что столь обширная часть испанской монархии не ускользнула от внимания внимательного критика, написавшего "Жиля Бласа"; и это молчание можно объяснить только тем фактом, что основные анекдоты, касающиеся Америки, были прибережены для составления "Бакалавра из Саламанки", из остальной части которого был взят "Жиль Блас".

Теперь даты "Жиля Бласа" и "Бакалавра из Саламанки" были таковы: два первых тома "Жиля Бласа" были опубликованы в 1715 году, третий том в 1724 году, который, ясно, он намеревался сделать последним. Во-первых, из латинских стихов, которыми он заканчивается; и во-вторых, из замечания об анахронизме дона Помпео де Кастро, который он обещает исправить, если его работа выйдет новым изданием. В 1735 году он опубликовал четвертый том "Жиля Бласа", а в 1738 году — два тома "Бакалавра из Саламанки" как перевод. Будет ли сказано, что другие работы Лесажа доказывают, что он был способен изобрести "Жиля Бласа"? Это по-прежнему будет без оснований. Все его критики согласны с тем, что, хотя он был хорошо квалифицирован для приукрашивания идей других и владел плавным и приятным стилем, он не был изобретательным или оригинальным писателем. Таков язык Вольтера, г-на де Ла Мартиньера, Шардена и даже самого г-на Нёфшато; и все же именно человеку такого описания приписывается авторство "Жиля Бласа", уступающего в прозаических художественных произведениях только "Дон Кихоту".

Среди тем, на которых настаивал граф де Нёфшато как на наиболее ясно устанавливающих французское происхождение "Жиля Бласа", весьма заметны близкое знакомство с двором Людовика XIV и частые аллюзии на самых примечательных персонажей в нем. Но для того, кто действительно пытается обнаружить страну анонимного писателя, такой аргумент, если он не сведен к очень мелким деталям и не сжат в очень узкие рамки, не покажется удовлетворительным. Он вспомнит, что крайности общества очень однородны, что дворы похожи друг на друга так же, как и тюрьмы; и что, как было однажды замечено, если бы придворные короля Кристофа были изучены, великие черты их характера соответствовали бы чертам их более белых собратьев в Европе. Злоупотребления правительством, неправильное распределение патронажа, последствия тайного влияния, просьбы и интриги фаворитов и фавориток, предательство доверенных лиц, мелкая ревность и незначительная борьба карьеристов — одни и те же, или почти одни и те же, в каждой стране; и не требуется большой проницательности, чтобы обнаружить, или смелости, чтобы разоблачить их последствия — имя Шуазеля, или Уседы, или Бекингема, или Брюля, или Кауница может быть применено к таким описаниям с равной вероятностью и равной справедливостью. Но когда изображается "третье сословие", когда сатирик вдается в детали, когда он перечисляет обстоятельства, когда местные нравы, национальные привычки и индивидуальные особенности попадают в поле его зрения; когда он описывает специфическую болезнь, порожденную атмосферой, которой окружены его персонажи; когда, заимствуя фразу юриста, он снисходит до частностей, тогда требуется близкое и интимное знакомство со сценами и лицами, которые он описывает; и поверхностный критик на каждом шагу впадает в ошибки, самые вопиющие и смешные. В "Жиле Бласе" есть много отрывков такого рода, на которые мы вскоре сошлемся; тем временем давайте последуем совету графа Гамильтона и начнем с начала —

«Итак, я вне Овьедо, на дороге в Пеньяфлор, посреди сельской местности, хозяин своих действий, плохой мул и сорок хороших дукатов, не считая нескольких реалов, которые я украл у моего глубокоуважаемого дяди».

«Первое, что я сделал, — это позволил мулу идти по своему усмотрению, то есть шагом. Я бросил поводья ему на шею и, вытащив дукаты из кармана, начал считать и пересчитывать их в своей шляпе. Я не владел собой от радости; я никогда не видел столько денег; я не мог устать смотреть на них и трогать их. Я считал их, может быть, в двадцатый раз, когда вдруг мой мул, подняв голову и уши, остановился посреди большой дороги. Я решил, что что-то его пугает; я посмотрел, что это может быть. Я заметил на земле перевернутую шляпу, на которой лежал розарий с крупными зернами, и в то же время услышал жалобный голос, который произнес такие слова: "Господин прохожий, сжальтесь, ради милости, над бедным искалеченным солдатом: бросьте, если вам угодно, несколько монет в эту шляпу; вы будете вознаграждены за это на том свете". Я тотчас повернул глаза в ту сторону, откуда исходил голос. Я увидел у подножия куста, в двадцати или тридцати шагах от меня, некоего солдата, который на двух скрещенных палках опирал конец эскопеты, которая показалась мне длиннее пики, и с которой он целился в меня. При этом виде, который заставил меня дрожать за благо церкви, я остановился как вкопанный; я поспешно спрятал свои дукаты; я вытащил несколько реалов и, приближаясь к шляпе, готовой принять милостыню испуганных верующих, я бросил их туда один за другим, чтобы показать солдату, что я поступаю благородно. Он был удовлетворен моей щедростью и осыпал меня таким количеством благословений, сколько я нанес ударов ногами по бокам моего мула, чтобы поскорее удалиться от него; но проклятая скотина, обманув мое нетерпение, не пошла быстрее; долгая привычка ходить шаг за шагом под моим дядей заставила ее потерять навык галопа».

Во Франции обычай путешествовать на мулах был неизвестен, как и монета дукаты, как и обычай просить милостыню с розарием и вымогать деньги таким образом, как описывает Жиль Блас. На самом деле, "полезное великолепие", как называет его г-н Берк, просторных дорог во Франции и движение, осуществляемое по ним, сделали бы такой способ грабежа невозможным. Как же тогда Лесаж, который никогда не ступал ногой в Испанию, мог попасть на столь точное описание? Опять же, Роландо объясняет Жилю Бласу происхождение подземных ходов, на которые также делает намек Рафаэль; но такие во Франции совершенно неизвестны.

Роландо, давая отчет о своих действиях, говорит, что его дед, который мог только "dire son rosaire" (читать свой розарий), "rezar su rosario". Это столь же чуждо привычкам "старого французского военного", как все, что можно себе представить; и, с другой стороны, в точности соответствует привычкам испанского ветерана:—

«Мы оставались в лесу большую часть дня, не заметив ни одного путешественника, который мог бы заплатить за монаха. Наконец мы вышли из него, чтобы вернуться в подземелье, ограничив наши подвиги этим смехотворным событием, которое все еще было предметом нашего разговора, когда мы обнаружили издалека карету с четырьмя мулами. Она ехала к нам рысью, и ее сопровождали три человека верхом, которые показались нам хорошо вооруженными».

В этом утверждении много обстоятельств, несовместимых с французскими привычками. 1-е, целый день, прошедший без встречи с путешественником на большой дороге Леона, событие, достаточно обычное в Испании, но во Франции почти невозможное; 2-е, эскорт кареты, обычная предосторожность испанских дам против насилия — тот факт, что карета запряжена мулами, а не лошадьми, о чем можно найти шесть других примеров в той же истории:—

«Многие люди хотели видеть меня из любопытства. Они приходили один за другим, чтобы показаться в маленькое окно, через которое свет проникал в мою тюрьму; и когда они рассматривали меня некоторое время, они уходили. Я был удивлен этой новизной: с тех пор как я был узником, я не видел ни одного человека, который показался бы в этом окне, выходившем во двор, где царили тишина и ужас. Я понял по этому, что наделал шума в городе, но не знал, должен ли я ожидать от этого хорошего или плохого предзнаменования»... «После этого судья удалился, сказав, что собирается приказать смотрителю открыть мне двери. Действительно, через мгновение тюремщик пришел в мою камеру с одним из своих надзирателей, который нес сверток из холста. Они оба сняли с меня, с важным видом и не говоря ни слова, мой камзол и кюлоты, которые были из тонкого сукна и почти новые; затем, одев меня в старую рубище, они выставили меня за плечи».

Это точное описание того, как обращались с заключенными в Испании, но не имеет ни малейшего сходства с какими-либо злоупотреблениями, преобладавшими в то время во Франции:—

«Десятилетняя девочка, которую экономка выдавала за свою племянницу, вопреки злословию, пришла открыть; и когда мы спросили ее, можно ли поговорить с каноником, появилась дама Хасинта. Это была особа, уже достигшая возраста благоразумия, но все еще красивая; и я особенно восхищался свежестью ее лица. Она носила длинное платье из самой простой шерстяной ткани, с широким кожаным поясом, с которого свисала с одной стороны связка ключей, а с другой — четки с крупными зернами» — "Rosario de cuentas gordas". — Lib. II. c. 1.

Это точное описание класса женщин, хорошо известных в Испании под названием "беата", но совершенно неизвестных во Франции до основания "Сестер милосердия":

«Пока они были вместе, я услышал, как пробило полдень. Так как я знал, что секретари и клерки покидают в этот час свои бюро, чтобы пойти обедать, куда им угодно, я оставил там свой шедевр и вышел, чтобы отправиться не к Монтесеру, потому что он выплатил мне мое жалованье и я попрощался с ним, а к самому знаменитому трактирщику в квартале двора». — Lib. III.

Во время правления Филиппа III и Филиппа IV, и даже до времен Карла IV, двенадцать часов были обычным временем обеда, и все государственные учреждения были закрыты: это очень не похоже на положение вещей в Париже во время правления Людовика XV, когда был опубликован этот роман.

В Испании, отчасти благодаря гостеприимству, естественному для неспокойных времен и простого народа, отчасти из-за немногих иностранцев, посещавших полуостров, гостиницы долгое время были почти неизвестны, и занятие трактирщика, который продавал то, что его соотечественники были рады отдать, считалось унизительным: настолько позорным это считалось, что там, где нельзя было найти палача для приведения в исполнение приговора суда над преступником, трактирщик был обязан выполнять его функции: поэтому трактирщики, как и ростовщики и другие лица, которые следуют занятию, враждебному общественному мнению, были распутными и алчными. "Дон Кихот" изобилует примерами на этот счет; и есть другие аллюзии на то же обстоятельство в "Жиле Бласе". Следует заметить, что если г-н Лесаж случайно наткнулся на столь большую особенность, он был удачлив; и если она была подсказана ему его собственными расспросами, они были более глубокими в этом, чем в большинстве других случаев. Цирюльник, описывая свой визит к дяде (1, 2, 7), упоминает узкую лестницу, по которой он поднялся в жилище своего родственника. Здесь, опять же, доказательство близкого знакомства со структурой отелей испанских грандов: во всех них можно найти большую и просторную лестницу, ведущую в апартаменты хозяина, и маленькую, ведущую в апартаменты его зависимых лиц. Так, отель, в котором живет Фабрисио (3, 7, 13), и тот, в котором живет граф Оливарес, описаны как обладающие этой принадлежностью. Удивительно, что Лесаж, который, кажется, был почти так же привязан к Парижу, как Сократ к Афинам, должен был почерпнуть это близкое знание отелей Мадрида. Знание музыки и привычка играть на гитаре перед своими домами — еще один штрих испанских нравов, который вряд ли пришло бы в голову добавить французу в свою работу (1, 2, 7). Марселина надевает свою мантию, чтобы идти к мессе. Этот обычай преобладал в Испании, пока скипетр не перешел к Бурбонам — во многих городах до времен Карла III, а в маленьких деревнях до правления Карла IV. Жиль Блас присоединяется к погонщику мулов (1, 3, 1) с четырьмя мулами, которые перевозили товары в Вальядолид — этот метод перевозки товаров неизвестен во Франции. То же наблюдение относится к 3, 3, 7. Роландо сообщает Жилю Бласу (1, 3, 2): "Когда он высказался таким образом, он приказал запереть нас в камеру, где он не дал томиться моим товарищам; они вышли из нее через три дня, чтобы сыграть трагическую роль на главной площади".

Это в точности соответствует испанскому обычаю, который состоял в том, чтобы позволить заключенным, приговоренным к смертной казни, три дня на подготовку к христианской смерти. Роландо продолжает: "О! я сожалею о своем первом ремесле, признаюсь, что в новом больше безопасности; но в другом больше удовольствия, и я люблю свободу. У меня есть вид избавиться от своей ноши и отправиться в прекрасное утро, чтобы добраться до гор, которые находятся у истоков Тахо. Я знаю, что в этом месте есть убежище, населенное многочисленной толпой и наполненное каталонскими субъектами: это значит сделать им похвалу в двух словах. Если ты хочешь сопровождать меня, мы пойдем увеличивать число этих великих людей. Я буду в их компании капитаном второго ранга; и чтобы тебя приняли там с удовольствием, я уверю, что видел тебя десять раз сражающимся на моей стороне".

Цепь гор Куэнка, Реквена, Арагон и Абарасин, в которых берет начало Тахо, действительно содержит такие раскопки, которые Роландо использовал для таких целей, о которых упоминает Роландо (1, 3, 11). Изящество Карлоса Альфонсо де ла Вентолеры в обращении со своим плащом было андалузским достижением, и достижением, которое перестало преобладать, когда Бурбоны вошли в Испанию. Оно не могло быть применено для описания кастильца, так как было ограничено жителями Мурсии, Андалусии, Валенсии и Ла-Манчи. Как Лесаж мог знать это? Когда граф Азумар обедает с доном Гонсало Пачеко, разговор заходит о корридах (2, 4, 7).

«Их разговор вращался сначала вокруг корриды, которая состоялась несколько дней назад. Они говорили о кавалерах, которые проявили там больше всего ловкости и силы; и на это старый граф, подобно Нестору, которому все настоящие вещи давали повод хвалить вещи прошлые, сказал, вздыхая: "Увы! я не вижу сегодня людей, сравнимых с теми, которых я видел прежде, и турниры не проводятся с таким великолепием, как их проводили в моей молодости"».

Это намекает на "Caballeros de Plaza", как их называли, джентльменов по рождению, движимых любовью к славе, очень отличающихся от наемных пикадоров. Этот обычай испанских джентльменов, который многие из наших сквайров, охотящихся на лис и фазанов, осудят за его жестокость, был очень распространен во время правления Филиппа III и IV, но постепенно пришел в упадок и в конце концов преобладал только на "Fiestas Reales". Последний пример был известен в 1789 году, чтобы отпраздновать "jura" принца Астурийского, впоследствии благочестивого и примерного Фердинанда VII. Это должно было быть до его попытки отцеубийства. Амбросио де Ламела, чтобы осуществить свои замыслы в отношении Симона (2, 6, 1), покупает предметы в Чельве в Валенсии, среди прочих —

«Он показал нам плащ и очень длинное черное платье, два камзола с их кюлотами, одну из этих чернильниц, состоящих из двух частей, соединенных шнурком, и рожок которой отделен от футляра, куда кладут перья; стопку прекрасной белой бумаги, замок с большой печатью и зеленый воск; и когда он наконец продемонстрировал нам все свои покупки, дон Рафаэль сказал ему шутя: "Живой Бог! господин Амбруаз, надо признаться, что вы сделали там хорошую покупку"».

Теперь это верный портрет чернильницы, называемой Tintero de Escribano, которую испанские писцы всегда носят с собой, и которую крайне маловероятно, чтобы г-н Лесаж когда-либо видел в своей жизни или вообще слышал о ней, кроме как через посредство испанской рукописи. Расчет продолжается; и различие, которое читатель найдет сделанным с такой точностью, между инквизитором и фамильяром святого офиса, является тем, которое, как бы ни было знакомо каждому испанцу, вряд ли может быть известно французу. Во Франции инквизитор смешивался с комиссаром, и все они считались доминиканскими монахами.

«Там мой мальчик-цирюльник разложил свои припасы, которые состояли из пяти или шести луковиц, с несколькими кусками хлеба и сыра: но то, что он произвел как лучший кусок из мешка, был маленький бурдюк, наполненный, как он говорил, деликатным и приятным вином» (2, 6).

Этот обычай носить вино в кожаном мешке — особая черта испанских нравов.

Кателена, горничная Гевары, кормилица Филиппа IV, получает от своей госпожи для Игнасио архидиаконство Гранады, которое, как "pais de conquista", подлежало распоряжению короны:—

«Эта субретка, которая является той же самой, которой я пользовался с тех пор, чтобы вытащить из башни Сеговии сеньора де Сантильяна, желая оказать услугу дону Игнасио, уговорила свою госпожу попросить для него бенефиций у герцога Лермы. Этот министр назначил его на архидиаконство Гранады, которое, будучи в завоеванной стране, находится по назначению короля».

Теперь, то, что Лесаж должен был быть знаком с этим фактом, а фактом он является бесспорно, действительно кажется удивительным. До конкордата 1753 года короли Испании могли представлять к достоинствам в церквях, подлежащих королевской привилегии, среди которых была и эта в Гранаде, в силу особых булл, изданных во время ее завоевания. Это факт, однако, с которым очень немногие испанцы были знакомы. Антонио де Пульгар в своей "Cronica de Los Reyes Catholicos", гл. 22, говорит нам, что Изабелла: "En el proueer de las yglesias que vacaron en su tiempo, ouo respecto tan recto, que pospuesta toda afficion siempre supplico al Papa por hombres generosos, y grandes letrados, y de vida honesta; lo que no se lee que con tanta diligencia ouiesse guardado ningun rey de los passados". Еще один примечательный отрывок, и для нас почти окончательный, следующий:—

«Я привел его к граф-герцогу, который принял его очень вежливо и сказал ему, что он так хорошо вел себя в своем управлении городом Валенсия, что король, считая его способным занять более высокое место, назначил его на вице-королевство Арагона. Кроме того, добавил он, это достоинство вовсе не выше вашего происхождения, и арагонское дворянство не может роптать против выбора двора».

Это намекает на спор между испанским правительством и арагонцами, который продолжался со времен Карла V. Арагонцы требовали либо чтобы сам король жил среди них, либо чтобы его представлял кто-то из королевской крови. Карл V назначил вице-королем Арагона своего дядю, архиепископа Сарагосы, а затем дона Фернандо де Арагона, своего кузена. Филипп II назначил кастильца на эту должность. Это вызвало большие беспорядки в Арагоне, и спор длился до 1692 года, когда арагонцы решили дело, предав смерти кастильского вице-короля Иньиго де Мендосу. Его преемником был арагонец, дон Мигель де Луна, граф де Мората, а его сменил дон Хуан Австрийский, его брат. Крайне маловероятно, что г-н Лесаж, чьи знания испанской литературы были очень поверхностными, а невежество в испанской истории — полным, мог понять этот намек. Это, следовательно, ведет к выводу, что он должен был быть взят из испанской рукописи.

В соответствии с этим мы находим Мариану, говорящую во времена Фердинанда и Изабеллы: "Los Aragoneses no querian recebir por Virrey a D. Ramon Folch, Conde de Cardona, que el rey tenia señalado para este cargo; decian era contra sus fueros poner en el gobierno de su reyno hombre extrangero. Hobo demandas y respuestas, mas al fin el rey temporizo con ellos, y nombro por Virrey a su hijo D. Alonso de Aragon, Arzobispo de Zaragoza".

Может ли кто-нибудь сомневаться, что автор следующего отрывка видел место, которое он описывает?

«Он заставил меня пересечь двор и подняться по очень узкой лестнице в маленькую комнату, которая была совсем наверху башни. Я был немало удивлен, войдя в эту комнату, увидеть на столе две свечи, которые горели в медных подсвечниках, и два прибора, довольно чистых. "В один момент, — сказал мне Тордесильяс, — нам принесут поесть: мы будем ужинать здесь вдвоем. Это убежище я предназначил вам для жилья. Вы будете здесь лучше, чем в своей камере; вы увидите из своего окна цветущие берега Эремы и восхитительную долину, которая от подножия гор, разделяющих две Кастилии, простирается до Коки. Я знаю, что вы сначала будете малочувствительны к такому прекрасному виду, но когда время заставит сменить живую меланхолию на живость вашей боли, вы будете получать удовольствие, прогуливая свои взгляды по столь приятным объектам"».

Эти уведомления о ссылках, взятые наугад, все адаптированы к местам, в которых они находятся — повествование ведет к ним путем регулярного приближения, или они предложены предметом и случаем, который оно вызывает. Ввести данную историю в тело письма без резкости или признаков неестественного перехода,

“Ut per læve moventes,

Effundat junctura ungues.”

является, как отмечает Пейли, одним из самых трудных искусств композиции; и здесь более сотни испанских имен, обстоятельств и аллюзий, включенных в историю, написанную, как уверяет нас г-н Нёфшато, французом о дворе Людовика XIV. Линия, касающаяся истины во стольких точках, никогда не могла быть проведена случайно; это карандаш, брошенный удачно прямо на рот лошади и выражающий пену, которую художник, при всем своем мастерстве, не мог бы изобразить без него. Пусть читатель заметит, как трудно Лесажу далась задача соединения анекдотов, взятых из "Маркоса де Обрегона" и вложенных в уста Диего, с основной историей. Как неловок этот переход? "Сеньор Диего де Ла Фуэнте рассказал мне другие приключения, которые случались с ним с тех пор; но они кажутся мне столь мало достойными того, чтобы быть рассказанными, что я обойду их молчанием".

Следующая часть аргументации, которую нам предстоит рассмотреть, касается испанских слов в «Жиле Бласе», подразумевающих существование испанской рукописи. Имена Хуан, Педро часто встречаются в произведении Лесажа, а Пьер, Жан иногда используются вместо них. Слово «Дон» испанцы ставят перед личным именем, но никогда перед фамилией, например: Дон Хуан, Дон Антонио, а не Дон Мариана, Дон Сервантес. Во Франции же «Дом», его синоним, напротив, ставится перед фамилией — как Дом Мабильон, Дом Кальме. Лесаж всегда придерживается испанского обычая. Разбойник, который вводит Жиля Бласа в пещеру, говорит: «Tenez, Dame Leonarde, voici un jeune garçon» и т. д. Далее: «On dressa dans le salon une grande table, et l’on me renvoya dans la cuisine, où la Dame Leonarde m’instruisit de ce que j’avais a faire.... Et comme depuis sa mort c’étoit la Senora Leonarda qui avoit l’honneur de présenter le nectar à ces dieux infernaux» и т. д. Это выражение «Señora Leonarda» решительно свидетельствует в пользу испанского оригинала; почему бы Лесажу не повторить выражение «Dame Leonarde», о котором у нас есть несколько замечаний, если бы не то, что он считал, что слово, которое он видел перед глазами в тот момент, придаст повествованию изящество и живость? Французский писатель сказал бы «Tenez, Leonarde» или, возможно, «Tenez, Madame Leonarde»; но такая фраза, как «Tenez, Dame Leonarde», у французского автора может быть объяснена только переводом слова «señora». Так, у нас есть «la Señora Catalena» (7, 12), «la Señora Sirena» (9, 7) и «la Señora Mencia» (8, 10) во французской версии, а вместо «une demoiselle» — «une jeune dame», что является переводом «señorita». Рассказывая о своем предполагаемом браке с дочерью Габриэля Салеро, Жиль Блас говорит (9, 1): «C’étoit un bon bourgeois qui étoit comme nous disons poli hasta porfiar. Il me présenta la Señora Eugenia, sa femme, et la jeune Gabriela, sa fille». Здесь три испанских идиомы: «hasta porfiar», которую Лесаж считает нужным объяснить, «la Señora Eugenia», «Gabriela». Диего де ла Фуэнте говорит своему другу: «J’avois pour maître de cet instrument un vieux ‘señor escudero,’ à qui je faisois la barbe. Il se nommoit Marcos Dôbregon». Французский автор вместо «señor escudero» сказал бы «vieux ecuyer»; испанский переписчик написал бы «Marcos de Obregon». У нас есть (x. 3, 11) «Señor Caballero des plus lestes», «romances» вместо «romans» (1, 5), «prado» вместо «pré» — дважды (4, 10; 7, 13).

Лаура говорит: «Un jour il nous vint en fantaisie à Dorothée et à moi d’aller voir joner les comédiens de Seville. Ils avaient affiché qu’ils representaient la famosa comedia, et Embajador de si mismo, de Lope de Vega Carpio.... En fin le moment que j’attendais étant arrivé, c’est-à-dire, la fin de la famosa comedia, nous nous en allâmes». У нас есть «hidalgo» вместо «gentilhomme» трижды; «contador mayor» дважды, один раз использовано Чинчильо, другой раз трактирщиком в Суэскасе; «oidor» вместо «juge» или «membre de la cour royale», «escribano» вместо «notaire» (8, 9). «Hospital de niños» вместо «hospice des enfans orphelins», «olla podrida» трижды, «marmalada de berengaria» (9, 4) и «picaro» вместо «fripon» (4, 10, 12). Сципион говорит: «un jour comme je passois auprès de l’église de los reyes». В Толедо есть церковь под названием «San Juan de los Reyes». Как мог Лесаж, никогда не бывавший в Испании, знать этот факт? Жиль Блас так описывает событие в Валенсии: «Je m’en approchai pour apprendre pourquoi je voyois là un si grand concours d’hommes et de femmes, et bientôt je fus au fait, en lisant ces paroles écrites en lettres d’or sur une table de marbre noir, qu’il-y avait audessus de la porte, ‘La posada de los representantes’, et les comédiens marquaient dans leur affiche qu’ils joueraient ce jour-là pour la première fois une tragédie nouvelle de Don Gabriel Triaguero». Этот отрывок является подтверждением того факта, что во время правления Филиппа IV здания в испанских провинциях, в которых давались драматические представления, были одновременно и резиденцией, «posada», актеров — обычай, не вполне исчезнувший даже сейчас, но о котором Лесаж мог знать только через посредство испанской рукописи. Жиль Блас, заключенный в башню Сеговии, слышит, как Дон Гастон де Кавальос поет следующие стихи —

“Ayde nie un año felice

Parece un soplo ligero

Pero sin duda un instante

Es un siglo de tormento.”

Где Лесаж нашел эти стихи, такие нежные, изящные и идиоматичные? Использование слова «felice» вместо «feliz» является поэтической вольностью и свидетельствует о знании испанского стихосложения, выходящем за рамки познаний иностранца. Говорили, что Смоллетт оставил много французских слов в своем переводе «Жиля Бласа» и что не следует делать слишком далеко идущих выводов из использования испанских фраз Лесажем. Но что это за слова? Являются ли они словами, которые у всех на устах, и такими, которые поверхностный дилетант мог бы легко подхватить; или же они, сами по себе или в силу обстоятельств, в которых употребляются, демонстрируют глубокое знакомство с диалектом и привычками народа, к которому они относятся? Кроме того, следует помнить, что французский язык гораздо более знаком образованным людям в Англии, чем испанский когда-либо был французам, и что Смоллетт много жил во Франции; тогда как Лесаж знал лишь по книгам язык, который он использовал с такой разговорной элегантностью и легкостью. Теперь мы переходим к фразам и выражениям на французском языке, которые Лесаж явно перевел.

Первое слово, которое встречается при рассмотрении этой части темы, — «seigneur» как перевод «señor»; «seigneur» во Франции не было заменой «monsieur», что является правильным значением «señor». Об использовании слова «dame» мы уже упоминали. Вместо Dame Leonarde и Dame Lorenzo Sephora французский писатель поставил бы «Madame» или «la cuisinière», или «la femme de chambre», в зависимости от обстоятельств. Так, восклицание разбойника «Seigneur passant» и т. д. должно быть переводом «Señor passagero». Описывая паразита в Пеньяфлоре, Жиль Блас говорит: «le cavalier portait une longue rapière, et il s’approcha de moi d’un air empressé, Seigneur écolier, me dit-il, je viens d’apprendre que vous êtes le seigneur Gil Blas de Santillane. Je lui dis, seigneur cavalier, je ne croyois pas que mon nom fût connu à Penáflor». «Le cavalier» означает человека верхом на лошади, что не является описанием, применимым к паразиту; «chevalier» — это французское слово для обозначения члена военного ордена. «Cet homme» или «ce monsieur» было бы выражением Лесажа, если бы «este caballero» не было в рукописи, которую нужно было скопировать. «Carillo» вместо «Camillo», «betancos» вместо «betangos», «rodillas» вместо «revilla»; и все же г-н Лесаж не удовлетворяется тем, что заставляет своего героя идти к Прадо в Мадриде, но идет дальше и описывает его как «pré de Saint Jerome» — Prado de S^te Geronimo, что, безусловно, более точно. Далее он говорит о «la Rue des Infantes» в Мадриде (8, 1) — «De los Infantos» — это название улицы в этом городе — и в том же предложении называет «une vieille dame Inesile Cantarille». Инесилья — это испанское уменьшительное от Инес, а Кантарилья — от Кантаро. Последнее слово намекает на выражение «mozas de Cantaro» для женщин низшего сословия. Филипп III запирает Сирену «dans la maison des repenties». Это также название монастыря в Мадриде, называемого «casa de las arrepentidas». Но еще более сильный аргумент в пользу существования испанской рукописи можно найти в отрывке, где говорится, что Лукреция, раскаявшаяся любовница Филиппа IV, «quitte tout à coup le monde, et se ferme dans le monastère de la Incarnacion»; поскольку он был основан Филиппом III в соответствии с волей доньи Маргариты, его жены, он был зарезервирован исключительно для монахинь, каким-то образом связанных с королевской семьей Испании; и что, следовательно, Лукреция, будучи любовницей Филиппа IV, имела право стать его членом.

«Nous aperçumes un réligieux de l’ordre de Saint Domingue, monté, contre l’ordinaire de ces bons pères, sur une mauvaise mule. A Dieu soit loué, s’écria le capitaine». В этом предложении все отрывки, выделенные курсивом, имеют испанское происхождение. «Seigneur cavalier, vous êtes bien heureux qu’on se soit adressé à moi plutôt qu’à un autre: je ne veux point décrier mes confrères: à Dieu ne plaise que je fasse le moindre tort à leur réputation: mais, entre nous, il n’y en a pas un qui ait de la conscience—ils sont tous plus durs que des Juifs. Je suis le seul fripier qui ait de la morale: je ne borne à un prix raisonable; je me contente de la livre pour sou—je veux dire du sou pour livre. Grâces au ciel, j’exerce rondement ma profession». Здесь мы находим «Seigneur cavalier», «à Dieu ne plaise», что является обычной испанской фразой «no permita Dios», «Grâces au ciel» вместо «Dieu merci», от «Gracias a Dios». Чуть дальше мы находим фразу «Seigneur gentilhomme», которую можно объяснить только как перевод «Señor hidalgo»; «garçon de famille» (1, 17), «bénéfice simple» (11, 17) — ни одно из них не является французским выражением. «Добродетельная Хасинта», — говорит Фабрисио, — «заслуживает того, чтобы быть экономкой патриарха Индий». Теперь невозможно, чтобы о существовании такого сана было известно в Париже. Он был недавно создан и был предметом многих разговоров в Мадриде. «Garçon de bien et d’honneur» (1, 2, 1), «un mozo, hombre de bien y de honor». «Je servis un potage qu’on auroit pu présenter au plus fameux directeur de Madrid, et deux entrées qui auroient eu de quoi piquer la sensualité d’un viceroi». Невозможно не увидеть, что первая из фраз, выделенных курсивом, является переводом «del director mas famoso de Madrid»; во-первых, потому что француз использовал бы «célèbre», а во-вторых, потому что слово «director» в ином смысле, чем духовник, было неизвестно в Мадриде. Упоминание вице-короля, чиновника, неизвестного французскому правительству, также заслуживает внимания. Нотариус, спешащий в Седильо, наспех берет «son manteau et son chapeau». Это предполагает знание со стороны писателя того, что испанский писец никогда не появлялся, как бы ни был срочен случай, без своей «capa». У нас есть слово «laboureurs», примененное к состоятельным фермерам (1, 2, 7). Это перевод «labradores», которому французское слово не соответствует, так как оно правильно означает людей, зависящих от ежедневного труда ради хлеба насущного. «J’ai fait éléver», — говорит школьный учитель из Ольмедо, — «un théatre, sur lequel, Dieu aidant, je ferai réprésenter par mes disciples une pièce que j’ai composée. Elle a pour titre les jeunes amours de Muley Bergentuf Roi de Moroi». «Disciples» — это перевод «discipulos». Французский писатель сказал бы «élèves». Опять же, название пьесы педанта совершенно испанское. Оно было призвано высмеять привычку, преобладавшую в Испании после изгнания морисков в 1610 году, адаптировать для сцены мавританские обычаи и развлечения, заставив глупого педанта в глухой деревне выбрать их в качестве темы своей трагедии.