«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 66, № 409, ноябрь 1849»

Эти факты являются решающими и всегда будут оставаться таковыми против выбора Австралии в качестве места назначения для основной массы обычных эмигрантов. Несколько молодых людей из хороших семей, действительно, соблазнившись высокими прибылями, обычно получаемыми там в шерстяной торговле, и безграничными возможностями для размножения стад, которые предоставляли ее прерии, поселились там, и некоторые преуспели. Но обычных рабочих и людей для выполнения работы простых тружеников всегда остро не хватало по той простой причине, что они не могли позволить себе расходы на плавание. Поселенцы были почти исключительно из лучшего класса, и они были совершенно не пропорциональны числу ссыльных. Это отчетливо видно не только из чрезмерной заработной платы, выплачиваемой пастухам и простым рабочим, обычно не менее пяти-шести шиллингов в день, но и из очень ограниченного числа эмигрантов, даже во время бедствия последних трех лет, когда добровольная эмиграция достигла двухсот пятидесяти тысяч человек ежегодно с Британских островов, которые отправились в наши колонии в Новом Южном Уэльсе. [11]

Этот печальный поворот событий сопровождался двойным невыгодным положением. Во-первых, огромный рост числа ссыльных, отправляемых в Сидней, по сравнению с небольшим числом свободных поселенцев, уже давно сделал невозможным продолжение системы приписки; и система каторжных работ, чтобы забрать и занять излишки людей, стала в некотором роде необходимостью. Нравы колонии, ее привычки, ее перспективы, ее мораль были серьезно подорваны этой переменой. Эмансипированные ссыльные, которые заработали деньги, известные под названием «канарейки», наступали на пятки и вызывали ревность у свободных поселенцев. Скопление ссыльных в низших слоях общества сдерживало иммиграцию свободной рабочей силы, увековечивало пугающее неравенство полов и приводило к самым прискорбным беспорядкам. Система каторжных работ, введенная по необходимости, поскольку свободных поселенцев не хватало, чтобы забирать ссыльных по системе приписки, увековечила в колонии пороки тюремных судов, развращенность галер. Все выгоды ссылки для самих ссыльных, все их шансы на исправление теряются, когда вместо того, чтобы быть отправленными на сельские работы в уединении лесов и прерий, они сбиваются в кучу, в банды по четыреста или пятьсот человек, без надежды, которая могла бы уравновесить дурные наклонности, или стимула сопротивляться соблазну взаимного дурного примера. Эти беды ощущались настолько остро и привели к столь энергичным представлениям правительству метрополии, что в конце концов колония была успокоена, но в то же время ее прогресс был приостановлен приказом совета 1837 года о том, что в течение ограниченного времени в Сидней или его зависимости больше не будут отправляться ссыльные.

Но это лишь переместило очаг зла и усилило его интенсивность. Ссыльных, число которых теперь возросло до более чем четырех тысяч в год, нельзя было держать дома; их нужно было куда-то отправлять, и где должно было быть это место? Была выбрана Земля Ван-Димена, как самая южная часть Новой Голландии и, конечно, наиболее удаленная от этой страны; и туда в течение нескольких лет отправлялись почти все ссыльные Великобритании и Ирландии, число которых вскоре превысило тридцать пятьсот человек ежегодно. Последствия этого чудовищного притока преступников в молодую колонию, столь удаленную от метрополии, что отправка туда одного простого рабочего стоила 20 фунтов стерлингов — и, конечно, нельзя было ожидать свободной эмиграции в пропорциональных количествах без государственной помощи — можно было легко предвидеть. Правительство ничего не сделало для поощрения одновременного поселения свободных людей в той далекой земле, наводненной ссыльными, или сделало так мало, что это было равносильно нулю. Следствием стало то, что вскоре три пятых жителей колонии составляли ссыльные. Каждый знает, никто не мог не предвидеть последствий. Мораль поселения, в котором большинство жителей составляли ссыльные, была существенно подорвана. Совершались невыразимые преступления; чудовищное неравенство полов вызывало обычные и пугающие беспорядки; полиция, какой бы суровой и бдительной она ни была, оказалась не в силах обуздать быстро растущее множество преступников; самые дерзкие бежали в леса, где становились бушрейнджерами; жизнь стала небезопасной; собственность упала до половины своей прежней стоимости. Столь мощными и, очевидно, обоснованными были представления, сделанные по этому поводу законодательному органу, что стало ясно: необходимо применить средство; и это было сделано приказом совета в 1844 году, который полностью приостановил на два года ссылку мужчин-ссыльных в колонии. Ссылка женщин по-прежнему и совершенно справедливо продолжалась в надежде, что благодаря этому неравенство полов в Австралии может быть в некоторой степени исправлено.

Но эта мера, как и все остальные, не будучи основанной на правильном принципе, полностью провалилась. Скопление преступников на Британских островах из-за прекращения обычного выхода, через который они прежде удалялись, вскоре стало невыносимым. Тюрьмы были переполнены до удушья; вскоре стало необходимо освобождать многих лиц, сосланных на семь лет, по истечении двух, чтобы освободить место для новых заключенных. Освобожденные ссыльные вскоре возвращались в свои старые притоны и к своим старым занятиям; и значительный рост тяжких преступлений, таких как грабежи, кражи со взломом и убийства, показал, что общественная мораль в больших городах быстро рушится под влиянием того худшего вида преступников — вернувшихся ссыльных. Судьи как Великобритании, так и Ирландии, вместе со всеми лицами, практически знакомыми с предметом и ежедневно получавшими доказательства при исполнении своих важных служебных обязанностей о полном провале системы тюремного заключения, были единодушны в рекомендации вернуться к ссылке. Все принятые временные меры, такие как Гибралтар, Бермуды и т. д., вскоре провалились из-за быстрого роста числа ссыльных, которые значительно превышали все оставшиеся средства для их размещения. Правительство убедилось, что сделало шаг в неверном направлении; и оно очень мудро прислушалось к опыту и решило возобновить практику отправки ссыльных за границу. Но на пороге возобновленной попытки они столкнулись с отказом колоний принимать их. Капская колония почти восстала по этому поводу; и в отчаянии найти желающую колонию, говорят, они подумывают отправить их жариться под Белыми скалами и увеличить и без того избыточное население Мальты.

Нет необходимости делать ничего подобного. Решение вопроса о ссылке просто, метод, которому следует следовать, совершенно эффективен. Правительству нужно лишь начать выполнение одной из своих важнейших социальных обязанностей, чтобы избавиться от всех своих трудностей и сделать иммиграцию преступников, как это было в прошлом, столь же великим благом для колоний и столь же страстно желаемой, сколь в последние годы она была проклятием и решительно отвергалась.

Ссылка является благом для колонии, когда ссыльные остаются в меньшинстве, возможно, в четверти или пятой части сообщества, в которое они отправляются, и когда они не закоренелы в преступлениях и все обучены какому-либо полезному ремеслу. В таких обстоятельствах они являются величайшим возможным дополнением к ее силе, богатству и прогрессу и всегда будут с радостью приняты.

Ссылка является проклятием, когда отправляемых ссыльных так много, а свободных поселенцев так мало, что первые составляют большую часть сообщества по сравнению с последними, и когда их привычки — это привычки закоренелых неисправимых преступников, а не юных новичков в преступлении. Если они становятся большинством, можно ожидать неминуемой гибели колонии, таким образом наводненной преступностью.

Трудности, которые сейчас окружают вопрос о ссылке, возникли из-за того, что в последние годы мы следовали курсом, который сделал поселение ссыльных проклятием, а не благом, как это было поначалу, когда система была прямо противоположной. Чтобы снова сделать ее благом, нам нужно лишь восстановить обстоятельства, которые делали ее таковой прежде — отправляя ссыльных, когда они еще не полностью закоренели в пороке, и в такой пропорции к свободным поселенцам, чтобы они оставались небольшим меньшинством по отношению к свободной и незапятнанной части сообщества. Иммиграция ссыльных в наши колонии подобна иммиграции ирландцев в западную Британию: все зависит от пропорции, которую они составляют по отношению к остальному населению. Они очень полезны, если их четверть; их можно терпеть, если их треть; но пусть они станут большинством, и они вскоре приведут страну в состояние Скибберина или Коннемары.

Мы не можем уменьшить число ссылаемых преступников; напротив, печальные результаты дали нам понять, что его следует существенно увеличить. Опыт также научил нас, что добровольная ничем не подкрепленная эмиграция не может позволить свободным поселенцам в Австралии поспевать за быстрым ростом преступности на Британских островах. Что же тогда делать? Ответ прост: частично выполните огромный долг, так долго игнорируемый правительством, по обеспечению за государственный счет эмиграции определенной части наиболее нуждающейся части сообщества, которая не может выбраться за границу на свои собственные средства, и ПОСЕЛИТЕ ИХ В ТОЙ ЖЕ КОЛОНИИ, ЧТО И ССЫЛЬНЫХ. Сделайте это, и рынок труда дома будет облегчен; ссыльные за рубежом будут оставаться в небольшом меньшинстве; колония, таким образом, поддерживаемая объединенной добродетелью и каторжным трудом метрополии, будет обеспечена процветанием и быстрым прогрессом; и темпы ее роста вскоре побудят другие колонии просить о доле в этом плодотворном потоке.

В настоящее время с Британских островов ежегодно ссылается, или, по крайней мере, должно ссылаться, более 5000 преступников. [12] Стоимость поселения одного свободного рабочего в Австралии составляет около 16 фунтов стерлингов на человека. Отправка 16 000 свободных рабочих вместе с этими 5000 преступников стоила бы всего 256 000 фунтов стерлингов в год: назовем это 300 000 фунтов стерлингов ежегодно, чтобы освободить место для вероятного роста числа преступников из-за растущих потребностей или порочности метрополии и обеспечить дополнительные и неизбежные расходы на молодое учреждение, и вопрос о ссылке будет сразу решен, будет оказано большое облегчение бедствующим рабочим метрополии и обеспечен верный рынок для наших мануфактур, который будет удваиваться каждые два или три года, пока система будет продолжаться.

Пусть правительство приказом совета предложит эти условия колониям, и мы увидим, откажется ли кто-нибудь из них от них. Если никто не согласится, пусть они немедленно создадут новую колонию на этих принципах в какой-нибудь незанятой части Новой Голландии. Через двенадцать месяцев начнется гонка за то, кто получит долю в этом удобряющем потоке. Шестнадцать тысяч свободных поселенцев и пять или шесть тысяч ссыльных, ежегодно отправляемых в любую колонию, заставили бы ее численность удваиваться каждые два года, а стоимость ее процветания утраиваться каждые три года. Все шло бы в геометрической прогрессии. Она вскоре соперничала бы с Калифорнией по прогрессу и репутации. Капитал быстро последовал бы за этой сценой активности и прогресса. Денежные люди не медлят с обнаружением того, где рабочая сила в изобилии и сравнительно дешева, и где их инвестиции удваиваются в сумме и стоимости каждые два или три года. Колония, столь мощно поддерживаемая метрополией, вскоре обогнала бы всех своих конкурентов: в то время как Капская колония, Новая Зеландия и Австралия дремали бы с населением, удваивающимся каждые десять лет из-за запоздалой и слабой поддержки свободных эмигрантов на их собственные средства, учреждение, таким образом защищенное, удваивалось бы за два или три года. Добровольные эмигранты стекались бы на сцену активности, прогресса и богатства. 20 000 человек, ежегодно отправляемых туда, немедленно стали бы потребителями наших мануфактур в размере 150 000 фунтов стерлингов в год: [13] и этот показатель удвоился бы уже на следующий год! В конце пяти или шести лет он составил бы 800 000 или 900 000 фунтов стерлингов ежегодно. Какое облегчение сразу для мануфактурщиков Великобритании, ныне столь тяжело трудящихся под совокупным воздействием иностранной конкуренции и сокращающегося внутреннего рынка, и для голодающего крестьянства Ирландии, где полмиллиона крепких рабочих — замечательных работников в чужой стране, хотя и жалких в своей собственной — прозябают в безнадежной нищете, будучи бременем для своих приходов или стекаясь в разорительных множествах в Ливерпуль и Глазго.

Но откуда взять 300 000 фунтов стерлингов? У канцлера казначейства нет денег; налогообложение достигло своих пределов; а о займах не может быть и речи. Что! Неужели свободная торговля и ограниченная денежная масса так быстро подорвали ресурсы страны, что нация, которая в 1813 году, имея восемнадцать миллионов жителей, в конце двадцатилетней дорогостоящей войны собрала 72 000 000 фунтов стерлингов за счет налогов и 80 000 000 фунтов стерлингов за счет займа, не может теперь, имея тридцать миллионов, для столь важной цели, после тридцати трех лет непрерывного мира, собрать 300 000 фунтов стерлингов в год? Один шиллинг с галлона на 6 259 000 галлонов виски, ежегодно потребляемых только в Шотландии, деморализуя сообщество, обеспечил бы требуемую сумму и способствовал бы выравниванию разорительного освобождения, которым Шотландия сейчас пользуется в производстве этого привлекательного и пагубного спиртного. Аналогичный налог на 12 000 000 галлонов, ежегодно потребляемых в Англии, собрал бы двойную сумму. Но если правительство, несмотря на 100 000 000 фунтов стерлингов, которые нам обещала свободная торговля, не может позволить себе 300 000 фунтов стерлингов в год на эту жизненно важную цель, пусть это будет возложено на графства как часть тюремных или окружных налогов. Немного размышлений вскоре показало бы каждому здравомыслящему человеку в стране, что эта сумма могла бы быть быстро сэкономлена на тюремных и бедняцких налогах.

Одновременно с этой переменой должно произойти изменение, столь же громко требуемое, в отправлении нашего уголовного права внутри страны. Нынешняя система назначения коротких сроков тюремного заключения вначале и оставления длительных сроков заключения и ссылки для преступников, которые занимались своим ремеслом грабежа в течение двух или трех лет, должна быть отменена. Тюремное заключение должно состоять из трех видов: 1. Очень короткое заключение, возможно, на неделю или десять дней, для самых молодых преступников и за первое мелкое правонарушение, предназначенное исключительно для устрашения. 2. За второе правонарушение, как бы оно ни было незначительно — или за первое, если оно значительно и указывает на связь с профессиональными ворами — должно неизменно назначаться длительное тюремное заключение на девять месяцев или год, достаточное для обучения каждого ремеслу. 3. Преступник, который был таким образом заключен в тюрьму и обучен ремеслу, должен при следующей судимости быть немедленно сослан. Таким образом, было бы получено тройное преимущество. 1. Огромное число заключенных, постоянно находящихся в заключении на Британских островах, было бы существенно сокращено, а тюремные налоги пропорционально облегчены. 2. Стоимость содержания ссыльного в одном из государственных пенитенциарных учреждений для подготовки его к ссылке, не менее 17 или 18 фунтов стерлингов, была бы почти полностью сэкономлена; он был бы подготовлен к ней в подавляющем большинстве случаев своим предыдущим заключением. 3. Характер и привычки ссыльных, отправляемых за границу, были бы существенно улучшены за счет получения сравнительно молодых и незапятнанных людей для каторжных работ вместо старых преступников, которые не научились никакому другому ремеслу, кроме воровства. Для страны это, несомненно, сэкономило бы 60 или 80 фунтов стерлингов на каждом сосланном преступнике, удаляя его в начале его карьеры, когда его исправление было возможно, вместо того чтобы ждать до ее конца, когда он прожил три или четыре года в притонах и тюрьмах за государственный счет, оплачиваемый грабежами или тюремными налогами, и не приобрел ничего, кроме привычек, которые делали любую перемену характера за границей трудной, если не невозможной. Тюрьмы стали бы вместо простых вместилищ порока великими домами трудолюбия, где самая опасная и обременительная часть нашего населения обучалась бы для жизни в труде и пользе в колониях.

По той же причине великой целью в работных домах, приютах, больницах и других учреждениях, где обездоленные бедные дети содержатся за государственный счет или за счет фондов, завещанных благочестием прошлых времен, должна быть подготовка молодых людей обоих полов путем предварительного образования к привычкам и обязанностям колонистов; и, когда они станут взрослыми, отправка их за границу за счет общества или учреждения. Неисчислимыми были бы блага, которые последовали бы как для общественной морали, так и для государственных расходов от последовательного принятия этого принципа. Прискорбным фактом, хорошо известным всем, кто практически знаком с этим предметом, является то, что большая часть детей-сирот или обездоленных мальчиков, воспитанных таким образом за государственный счет в государственных учреждениях, становятся ворами, а почти все девочки — проститутками. Иначе и быть не могло с молодыми существами обоих полов, выброшенными без дома, родственников или друзей вскоре после возраста полового созревания в среду старого и роскошного общества, перегруженного трудом, изобилующего ловушками, густо усеянного искушениями. Перевезенные в Австралию, Капскую колонию или Канаду, они могли бы преуспеть и оказались бы столь же великим благом в тех колониях, где труд дорог, женщины нужны, а земли безграничны, сколь они являются бременем здесь, где труд дешев, женщины избыточны, а вся земля занята. Каждый шиллинг, потраченный на обучение молодежи обоих полов в таких ситуациях обязанностям колониальной жизни и отправку их туда, когда они станут взрослыми, сэкономил бы три в будущих тюремных или бедняцких налогах. Нищий или преступник, обходящийся нации в 15 или 20 фунтов стерлингов в год, был бы превращен в независимого человека, живущего своим трудом и потребляющего ежегодно мануфактурных товаров своей родной страны на 7 или 8 фунтов стерлингов.

Число эмигрантов, которые сейчас ежегодно покидают британские берега, превышает 250 000! [14] Никакого подобного переселения человечества не было зафиксировано со времен, когда готы и вандалы сокрушили Римскую империю и поселились среди ее руин. Можно было бы естественно предположить, что столь чудовищное удаление людей, большинство из которых находятся в расцвете сил, внесло бы существенный вклад в облегчение рынка труда и уменьшение числа лиц, которые из-за праздности или отчаяния бросаются в привычки преступности. Но результат оказался прямо противоположным; и, возможно, ничто не способствовало так сильно росту преступности и увеличению нищеты среди рабочих классов в последние годы, как эта самая эмиграция. Причина очевидна. В основном за границу уезжает не тот класс. Это работодатель, а не наемный работник; владельцы небольших капиталов, а не те, у кого их нет. Предоставленная своим собственным ничем не подкрепленным ресурсам, эмиграция могла быть предпринята только лицами, обладающими некоторыми средствами для оплаты своего проезда. Требовалось 100 фунтов стерлингов, чтобы перевезти семью в Австралию; 20 или 30 фунтов стерлингов в Америку. Обездоленные, неплатежеспособные, беспомощные не могли выбраться и падали в подавляющих и сокрушительных множествах на приходские фонды, окружные налоги и благотворительность доброжелателей дома. Труд стал повсюду избыточным, потому что уехало так много работодателей. Великая цель для всех истинных любителей своей страны сейчас должна заключаться в том, чтобы побудить правительство или графства предоставить средства для эмиграции в больших масштабах обездоленных рабочих, прикованных своей бедностью к почве. Около 150 000 человек ежегодно эмигрировали из Ирландии в течение последних трех лет, унося с собой более половины ее сельскохозяйственного капитала; и следствием этого является то, что во многих районах земля не возделывается, а банкноты в обращении, которые в 1846 году составляли 7 500 000 фунтов стерлингов, в августе 1849 года упали до 3 833 000! [15] Мелкие земледельцы, работодатели бедных, исчезли, а вместе с ними и их капитал — оставив владельцам земли лишь толпу голодающих, безработных рабочих, потребляющих их ренту. Миллион таких голодающих рабочих сейчас угнетает промышленность Ирландии. Таков результат агитации дома и свободной торговли в эмиграции за рубежом. Американские газеты говорят нам, что каждый из этих голодающих ирландцев, если он силен и здоров, стоит 1000 долларов для Соединенных Штатов. Эмиграция свободной торговли никогда не сможет отправить их — она может перевозить только тех, кто может платить. Значительное увеличение каторжной эмиграции в сочетании с таким пропорциональным притоком за государственный счет свободных поселенцев, который предотвратил бы ее превращение в зло, сразу решает вопрос о ссылке и является первым шагом в правильном направлении в вопросе эмиграции.

СНОСКИ:

[1] Отчет о тюрьмах 1848 г., стр. 73.

[2] В 1848 году число лиц, совершивших тяжкие преступления, составило 73 770.

[3] См. «Рост преступности, тюремное заключение и ссылка», журнал «Блэквуд», май и июль 1844 г., том LV, стр. 532, и том LVI, стр. 1.

[4] Таблица, показывающая число совершенных тяжких преступлений в нижеуказанные годы в Англии, Шотландии и Ирландии:—

Years.England.Scotland.Ireland.Total. 183723,6123,12624,80451,542 183823,0943,41825,72352,235 183924,4433,40926,39254,244 184027,1873,87223,83354,892 184127,7603,56220,77652,118 184231,3094,18921,18656,684 184329,5913,61520,12653,332 184426,5423,57719,44849,565 184524,3093,53716,69644,542 184625,1072,90118,49246,500 184728,8334,63531,20964,677 184830,3494,90938,522*73,770

—Parliamentary Returns, 1842-8.

* Ирландское восстание.

[5] Брум, «Колониальная политика», I, 61, 62.

[6] Каннингем, «Новый Южный Уэльс», I, 262.

[7] Таблица, показывающая ежегодный экспорт британских мануфактур в нижеуказанные колонии с 1828 по 1846 год.

Years.Canada, &c. Without Convicts.The Cape, Without Convicts.Australia, With Convicts. 1828£1,691,044£218,849£443,839 18291,581,723257,501310,681 18301,857,133330,036314,677 18312,089,327257,245398,471 18322,075,725292,405466,328 18332,092,550346,197558,372 18341,671,069304,382716,014 18352,158,158326,921696,345 18362,732,291482,315835,637 18372,141,035488,811921,568 18381,992,457623,3231,336,662 18393,047,671464,1301,679,390 18402,847,913417,0912,004,385 18412,947,061384,5741,269,351 18422,333,525369,076916,164 18431,751,211502,5771,211,815 18443,076,861420,151744,482 18453,555,954648,7491,201,076 18463,308,059480,9791,441,640

—Porter's Parliamentary Tables, 1846, p. 121.

Exports, per head, to the following countries in 1836.

Population.Exports.Proportion per head. United States of America,14,000,000£12,425,605£0 17 6 Canada, &c.,1,500,0002,739,2911 16 0 British West India Islands,900,0003,786,4533 12 0 Australia,100,000835,6378 14 0

—Porter's Parliamentary Tables.

[8] It now (1849) exceeds 200,000 souls.

[9] «Колониальный журнал», I, 431, 433.

[10] Пока мы пишем эти строки, следующее объявление, которое появилось в «Таймс» от 10 октября, проиллюстрирует эту жизненно важную разницу:—

«Эмиграция. — Нижеподписавшиеся готовы отправить желающих эмигрировать в любую колонию, открытую в настоящее время для колонизации, по следующим ставкам проездной платы: — В Сидней, 15 фунтов стерлингов; Мельбурн, 15 фунтов стерлингов; Аделаиду, 15 фунтов стерлингов; реку Суон, 20 фунтов стерлингов; Землю Ван-Димена, 20 фунтов стерлингов; Новую Зеландию, 18 фунтов стерлингов; Мыс Доброй Надежды, 10 фунтов стерлингов; Наталь, 10 фунтов стерлингов; Калифорнию, 25 фунтов стерлингов; Нью-Йорк, 2 фунта 10 шиллингов; Филадельфию, 2 фунта 10 шиллингов; Новый Орлеан, 3 фунта. — Харрисон и Ко. — 11 Юнион-стрит, Бирмингем».

[11] Эмигранты из Великобритании и Ирландии в Австралию и Новую Зеландию:—

1830,1,2421836,3,1241842,8,534 1831,1,5611837,5,0541843,3,478 1832,3,7331838,14,0211844,2,229 1833,4,0931839,15,7261845,830 1834,2,8001840,15,8501846,2,227 1835,1,8601841,32,625

— Парламентские таблицы Портера, 1846 г., стр. 236.

[12] Приговорено к ссылке —

England.Scotland.Ireland.Total. 1846,28053527533810 1847,289645621855537 1848,32514592678*6388

* Rebellion.

— Парламентские отчеты, 1846-8 гг.

[13] По ставке 7 фунтов 14 шиллингов на человека — текущая ставка в Австралии.

[14] А именно: 1847 г., 258 000; 1848 г., 248 000; 1849 г., как полагают, еще больше. — Парламентские отчеты.

[15] См. «Дублинский университетский журнал», октябрь 1849 г., стр. 372.

МОЯ ПИРЕНЕЙСКАЯ МЕДАЛЬ.

ОТ СТАРОГО ПИРЕНЕЙЦА.

ЧАСТЬ I. — ГЛАВА I.

Вечером 13 февраля я сидел в своей библиотеке, в своей резиденции на площади ——, когда двойной стук в дверь возвестил о приходе почтальона. Бетти вскоре вошла, принеся не, как я ожидал, письмо или два, а небольшой пакет, который явно возбудил ее любопытство, как и мое.

Первое, что бросилось мне в глаза на этом пакете, была большая печать из красного воска — королевский герб! — затем, над адресом, «На службе Ее Величества!» — чуть ниже, слово «Медаль!» Да, медаль, которую я заработал тридцать пять лет назад в ожесточенном бою на холме Тулузы — долгожданная, она наконец пришла! И, позвольте мне сказать вам, очень красивая медаль; хорошо спроектированная, хорошо выполненная; и сопровождаемая очень вежливым письмом от того старого солдата и истинного друга солдата, лорда Фицроя Сомерсета, военного секретаря. Поскольку это письмо, без сомнения, точно такое же, как сотни тех, что получили к этому времени «старые пиренейцы», я полагаю, что не совершаю никакого нарушения конфиденциальности, переписывая его здесь для пользы моих читателей: —

«Хорс-Гардс, 31 января 1849 г.

«Сэр, — Я уполномочен главнокомандующим передать Вам медаль и планки, милостиво присужденные Вам Ее Величеством согласно общему приказу от первого июня 1847 года. Имею честь быть и т. д.

Фицрой Сомерсет».

Поскольку я никогда не пытаюсь описывать свои собственные чувства, кроме тех, которые поддаются описанию, я не буду рассказывать, что я теперь чувствовал при получении этой столь желанной, с нетерпением ожидаемой медали. Но скажу вот что: да здравствует Королева! Да здравствует Королева Виктория! Боже, благослови ее! О, это была добрая мысль: это был милостивый акт. Он приходит, чтобы ободрить сердце многих старых солдат и многих джентльменов средних лет, подобных мне, которые получили лишь честь и ноющие кости за свою долю в пиренейской славе; и теперь у него есть что-то, что он может добавить к архивам своей семьи и оставить тем, кто придет после него. «Милостиво присужденные Вам Ее Величеством»: Да; и я чувствую это так же сильно, как если бы собственные милостивые руки Ее Величества вложили ее в мои. И если ей когда-нибудь понадобятся защитники, до тех пор, пока эта рука может держать... но довольно: романтика была бы здесь неуместна.

После того как вручение медалей продолжалось некоторое время, я однажды утром выходил из Хорс-Гардс, когда встретил старого майора Снаффла, который только что получил свою. Майор принадлежит к тому классу, который известен в армии под названием «ворчунов»; и, будучи сбитым с ног ветром от выстрела при Трокадеро, будучи вывезенным в последней лодке, кроме девятнадцати, из Ла-Коруньи, видя битву при Саламанке с вершины дерева, будучи схваченным лихорадкой за час до штурма Бадахоса, снова будучи очень больным на юге Франции от поедания незрелого винограда, регулярно получая свое жалованье и пособия и никогда не отсутствуя в своем полку по болезни, когда он не мог ее получить, теперь справедливо считает себя очень обиженным человеком, потому что для него было сделано недостаточно. «Ну, майор, — сказал я, — я рад за вас. Итак, вы наконец получили свою медаль». «Да, — проворчал майор, или, скорее, хрюкнул, — наконец-то я ее получил. Долгое время, однако, тридцать шесть лет — долго ждать полкроны».

Моя собственная профессия в настоящее время сильно отличается от военной. Не могу я и претендовать, будучи лишь в одном генеральном сражении, на то, чтобы стоять в одном ряду с теми храбрыми старыми вояками пиренейской армии, чьи медали со многими планками — полоска над полоской — рассказывают о шести, семи, восьми критических боях или более, в которых они принимали участие под началом прославленного Веллингтона в Португалии, в Испании, на юге Франции. Кстати, как бы я хотел увидеть собственную медаль Герцога! Сколько планок должно быть у НЕГО! — какая славная лестница, ступенька за ступенькой в регулярной последовательности, когда он садится обедать супом в своем мундире фельдмаршала! Но я собирался сказать — возвращаясь от великого к малому — настолько я далек от того, чтобы претендовать на высокие военные почести для себя, хотя и служил под началом Его Светлости в Пиренейской войне, я не был там в строго военном качестве. И все же, поскольку именно благодаря этому обстоятельству у меня была возможность видеть сцены, характеры и инциденты, связанные с британской армией, иного рода, чем те, что описаны другими авторами по этому предмету, я побуждаем прибытием моей медали записать краткое повествование о моих личных приключениях на Пиренейском полуострове и юге Франции.

И все же, прежде чем я начну рассказ, слово, одно слово, для почтенных мертвецов. Многие, кто вернулся в целости и сохранности с Пиренейского полуострова, пали при Ватерлоо. Других везли из западных портов Европы через Атлантику, чтобы стать мишенями для кентуккийских стрелков и новоанглийских бойцов в кустах. Из выживших множество за множеством постепенно отсеивались; и те, кто сейчас остается из легионов, победивших при Вимейро, при Виттории и при Ортезе, чтобы получить милостивый дар Ее Величества, вероятно, меньше числом, чем те, кто ушел. Я слышал об одном «старом пиренейце», в чьей собственной семье и родственных связях, если бы все жили, было бы четырнадцать или пятнадцать претендентов на медаль. Он теперь, если еще жив, единственный оставшийся. В моих собственных связях нас было бы семеро; а теперь, кроме меня, остается только один почтенный дядя, который удобно расположился в уютном местечке в Канаде. Был мой почтенный отец, который получил благодарность парламента за свою службу при Ла-Корунье и громил французские батареи в Кадисе. Был мой кузен, Том Импетт из 53-го полка, которого я нашел с мушкетной пулей в ноге через два дня после битвы при Тулузе в доме, полном раненых солдат и офицеров. Он умер в Канаде. Был еще один почтенный дядя, такой добрый дядя, какого только можно было встретить, и такой честный человек, какого только можно было найти. Он умер, к своей чести, далеко не богатым, после того как лично отвечал за миллионы и миллионы государственных денег, нервы войны, все выплаченные твердой наличностью на наши пиренейские расходы. В штабе его обычно знали под комической модификацией его двух имен. Был капитан, впоследствии полковник Б——, из Королевских инженеров, тихий, мягкий человек, с военной доблестью, пылающей в его груди — человек образования и джентльмен. Мы встретились возле платформы Сен-Сиприен; и он имел любезность развлечь меня спокойным рассуждением о бое, пока мы оба были в самой гуще его. У него была своя доля профессиональной занятости в пиренейских осадах, и он получил пару плохих ран; но дожил до укрепления острова Спайк и в конце концов погиб в море. А еще был полковник Х——, который командовал португальской бригадой в звании бригадного генерала — необыкновенная смесь шутовства, проницательности, рыцарства и профессионального таланта. Он приехал в Лиссабон, пока я был там, по пути в Англию, совершенно изнуренный тяжелой службой и последствиями своих ран, или, как он сам нам сказал, «распоротый по всем швам». Он умер через несколько дней после этого, во время своего перехода в Англию.

Теперь о себе. Я начал посещать занятия в Тринити-колледже в Кембридже в 1809 году, на семнадцатом году жизни. Жизнь в колледже была не совсем моим выбором, поскольку почти все мужчины в моей семье на протяжении трех поколений служили или продолжали служить своей стране — в армии, на флоте или в морской пехоте, числом около десяти или двенадцати; и я сам всегда мечтал носить королевский мундир. Более того, поскольку Пиренейские войны уже начались, когда я поступил в колледж, а в школе я обучился владению палашом и шпагой, прошел строевую подготовку и умел обращаться с мушкетом, мои мысли часто обращались к военным сценам, особенно когда я читал в ежедневных газетах о победах, одержанных сначала сэром Артуром Уэлсли, а затем лордом Веллингтоном. Но, оказавшись в Кембридже, я заразился лихорадкой академического соперничества. Мой кузен Б. (брат упомянутого выше капитана Б.) был лучшим математиком курса и дал мне несколько полезных советов относительно того, как заниматься эффективно; я усердно учился, получил стипендию Тринити на первом курсе, в том же году — диплом первого класса, то же самое — на втором курсе, и у меня были все шансы войти в число лучших математиков. Но тут мое здоровье пошатнулось — впрочем, не от разгульной жизни, а от тяжелой учебы. Я был вынужден бросить занятия и, не желая довольствоваться средним дипломом после того, как рассчитывал на высокий, решил отправиться к парням. Теперь моя склонность к военным приключениям вернулась с новой силой. Я был в жалком состоянии, при этом обладая отличным телосложением — доказательством чего служило то, что я всегда терял силы от лечения, но набирался их от суровой жизни на свежем воздухе. Кампания-другая — это было как раз то, что мне нужно. И я позволю себе дать совет растущим молодым джентльменам, которые болезненны и, как следствие, хандрят, подобно мне. Если при суровом образе жизни — то есть при частых перемещениях и постоянном пребывании на открытом воздухе — вам становится хуже, я не могу вас утешить; вы слабый человек, берегите себя как можете. Но если при таком же образе жизни вы становитесь лучше, сильнее, крепче, бодрее, дерзее — будьте уверены, в вас есть выносливость. Это был мой случай. Я понял, что сидячая жизнь — не для меня; активная жизнь — вот что мне нужно; и мои мысли все чаще обращались к Пиренеям. Я освежил свой французский, раздобыл «Жиль Бласа» на испанском, то же самое — на португальском, португальскую и испанскую грамматики и, для больного человека, добился удивительного прогресса во всех трех языках.

Но, увы! Возникла заминка. Я был единственным сыном и единственным ребенком, предназначенным для юриспруденции! Мой дорогой отец еще в школе подарил мне «De Laudibus» Фортескью; и я уже проглотил часть этого превосходного труда — ибо всегда был всеядным читателем — и даже переварил его. И что бы сказала моя дорогая мать, если бы я заговорил с ней о том, чтобы отправиться под пули ради поправки здоровья? Это был деликатный вопрос, и как его решить, я не знал.

Во время долгих каникул 1812 года, завершивших мой третий год обучения в Тринити-колледже в Кембридже, я перевел дело в плоскость объяснения. Корабль моего отца, 74-пушечный «...», стоял тогда на Даунс, и мы снимали жилье на пляже Уолмер. Я заявил о своем желании поступить на военную службу и о твердом убеждении, что ничто иное не восстановит мое подорванное здоровье. Но отец был непреклонен, мать парировала все мои доводы, и я понял, что у меня нет шансов.

Но когда один способ достижения цели не срабатывает, иногда появляется другой. Двое моих дядей, о которых я упоминал, уже находились на Пиренейском полуострове, оба в одном ведомстве, старший — во главе его, с правом время от времени назначать своих собственных клерков. Их друзья в Англии время от времени получали от них весточки; и я видел письмо от моего старшего дяди одному его старому приятелю, имевшему влиятельные связи, в котором он спрашивал, почему тот не приедет в армию в чине помощника заместителя генерального казначея, вместо того чтобы сидеть дома и ужинать жареным поросенком.

Как и все хандрящие, жалкое племя, я постоянно думал о себе; и тут меня осенила счастливая мысль. Что касается парламентского влияния, то его у меня, конечно, не было. К тому же, будучи моложе двадцати одного года, я не достиг возраста, чтобы претендовать на офицерский чин в таком ответственном ведомстве, как генеральное казначейство; поэтому о вышеупомянутом звании помощника заместителя, которое сразу давало эполет на плечо, нечего было и думать. Но если бы Бонапарт был так любезен подержать нас в напряжении еще два-три года, я мог бы дослужиться до этого чина благодаря примерному поведению в должности клерка, а это мой дядя мог устроить мне немедленно.

Я снова начал наступление на своих почтенных родителей. Отец заверил меня, что если я отправлюсь в Лиссабон, где он стоял со своим кораблем, то найду там сущий ад: хотя впоследствии я узнал, что ему удавалось вести там довольно счастливую жизнь. «А что касается твоего прикомандирования к штабу и следования за передвижениями армии, — сказал он, — то я достаточно насмотрелся на службу на берегу, чтобы сказать тебе, что ты скоро от этого устанешь». Но, короче говоря, моя дорогая мать теперь начала склоняться к моему взгляду на предмет. Конечно, должность клерка — это не совсем то, что они для меня планировали, но это могло привести к чему-то лучшему; образование ни одного человека не было полным без путешествия по континенту; обычный тур по Франции, Италии и югу Германии был невозможен из-за войны; и где во всей Европе мог путешествовать молодой человек, кроме Испании и Португалии? Сражаться и платить тем, кто сражается, — разные вещи; я мог держаться подальше от пуль и при этом умудриться повидать мир. Короче говоря, эти аргументы возымели действие. Дяде было написано письмо с просьбой написать в главное управление в Лондоне о назначении меня одним из его клерков для службы на Пиренейском полуострове. Я вернулся в Кембридж, с новой яростью набросился на испанский и португальский, получил степень бакалавра искусств и вернулся домой в начале 1813 года, как раз вовремя, чтобы получить письмо от лучшего из дядей, в котором говорилось, что он написал в вышестоящие инстанции и с нетерпением ожидает моей ценной помощи на полуострове.

Теперь не хватало только назначения из Лондона. Этот тревожный месяц! Утро за утром я караулил стук почтальона; и при каждом таком сигнале я сам открывал ему дверь. Но большие ведомства движутся медленно, и официальное достоинство любит заявлять о себе нерасторопностью. Наконец, долгожданное сообщение прибыло: письмо «На службе Его Величества» немалого размера; печать соответствующей величины; и уведомление в торжественно-кратких выражениях о том, что я назначен клерком военной казны при Пиренейской армии и должен явиться в лондонский офис для получения инструкций.

В течение этого месяца суета по сборам в нашем обычно тихом доме была огромной. Чулков достаточно, чтобы открыть лавку галантерейщика на Чипсайде, рубашек хватило бы на путешествие в Индию, фланели соразмерно визиту на Северный полюс — словом, все, что только можно было придумать, было подготовлено к случаю с доброй и предусмотрительной заботой. Я попрощался, добрался до Лондона, доложил о прибытии, получил приказы и аванс, заказал место до Фалмута и в тот же вечер оказался пассажиром быстрого дилижанса до Эксетера.

В те времена путешествие из Лондона в Фалмут на быстром дилижансе было легким делом на две ночи и два дня. Мы прибыли в Эксетер на вторую ночь, и там мне было позволено три часа поспать, пока дилижанс до Фалмута не будет готов к отправлению. Поскольку часть этих трех часов ушла на раздевание и одевание, а часть — на молитву, я вошел в новый экипаж гораздо более расположенным ко сну, чем к беседе. Но там я обнаружил, к своему ужасу, очень болтливого пассажира, совершенно свежего! Он был человеком универсальных знаний — словом, талантливой личностью и интеллектуалом; имел собственные идеи о морали, политике, теологии, физике, метафизике и общей литературе; был особенно озабочен тем, чтобы поделиться ими; и ехал, чтобы получить заказы на торговлю ромом и голландским джином. Ах, что это была за ночь! О, унылые страдания, которые навязывает усталой голове нудный говорун! Из всех неприятностей самая бессознательная — это зануда. Я действительно думаю, что спикер Палаты общин — самый несчастный человек в трех королевствах. Подумайте: он должен не просто слышать — он должен слушать! А потом подумайте, сколько времени! Час за часом, день за днем! В течение периода, составляющего в совокупности немалую часть человеческой жизни, этот несчастный жертва британских институтов должен сидеть и внимать...

"Now a louder, now a weaker,

Now a snorter, now a squeaker;

How I pity Mr Speaker!"

Некоторую часть таких страданий я и сам был вынужден претерпеть от своего общительного друга в фалмутском дилижансе. Конечно, это был всего лишь один зануда; но зато в одном лице было разнообразие. Он начал с нескольких замечаний о погоде, которыми ввел рассуждение о метеорологии. Затем он перешел, посредством легкого перехода, к вопросу о вторичных наказаниях; мельком коснулся теории тяготения; некоторое время останавливался на геральдике; затронул гидростатику; пространно рассуждал о логарифмах; затем отвлекся на американскую войну; предложил поправки к нашей авторизованной версии Библии; обсудил нептунианскую теорию; и, наконец, приостановил свой поток, чтобы сообщить мне, что я, безусловно, самый приятный попутчик, которого он когда-либо встречал. Дело в том, что все это время я сидел в углу дилижанса в состоянии невыразимой агонии и негодования, обдумывая способ положить конец этому раздражению и мысленно ища решение вопроса: какое право имеет очень глупый человек делать ваш мозг проходным двором для своих глупых идей, особенно когда вам очень хочется спать? Он принял мое молчание за внимание и подумал, что его оценили. Это продолжалось до рассвета, продолжалось до завтрака, продолжалось во время завтрака, не прекращалось, когда мы снова сели в дилижанс — разговор, разговор, разговор, de omnibus rebus et quibusdam aliis — все тот же поток чепухи. Это долгое, это томительное путешествие из Эксетера в Фалмут! Мягкая дремота наконец пришла мне на помощь; и я начал кивать в знак согласия, к большому удовольствию моего мучителя. Но вскоре я заснул мертвым сном; и, по несчастью, моя голова упала вперед, в ямку его живота. Воздух, выбитый из его тела, вырвался с газом, похожим на индейское «ух!». В мгновение ока я проснулся и принес тысячу извинений, которые он вежливо принял и возобновил нить своего рассуждения. Снова я провалился в сон; и снова моя голова упала вперед. Еще одно «ух!», еще один океан извинений, еще одно возобновление бесконечной пряжи. Другие пассажиры, два степенных и удивительно молчаливых джентльмена из Фалмута в широкополых шляпах и сюртуках особого покроя, каждый держал ухо востро и начали наслаждаться шуткой самым удивительным образом. Постепенно, еще раз, непрекращающийся треск стих в моих ушах до приятного гула; я отключился; шейные, спинные и поясничные мышцы снова потеряли напряжение под наркотическим влиянием непрерывного звука; и моя сонная голова клюнула, как и прежде, с теми же результатами — «ух!» — извинения без ограничений — то же самое принято — и снова пряжа. Квакеры — прошу прощения, «Друзья» — должны вы знать, в высшей степени юмористы. Это, пожалуйста, заметьте, проистекает из их превосходного интеллекта и высокой степени умственной культуры; результатом чего является высокая восприимчивость. Вы могли бы сейчас увидеть в двух наших попутчиках в фалмутском дилижансе то, чего не увидели бы нигде, кроме как в их «сообществе» — двух людей, готовых умереть со смеху, и каждый выглядит серьезным, как судья. Несколько миль это продолжалось. Разговор — сон — голова клюнула в живот — «ух!» — едкие и глубокие сожаления — сожаления приняты — разговор возобновлен — и так далее с вечным da capo. Наконец, самый одаренный из бесплатных лекторов начал понимать, что он способствует развлечению компании совсем не так, как намеревался, и стал негодовать. Но я успокоил его, когда мы въехали в Фалмут, вежливо попросив визитную карточку его фирмы; вышел из дилижанса в кофейню отеля, из кофейни в постель, как только она была готова, и наверстал упущенное за две бессонные ночи, не спускаясь к завтраку до двух часов следующего дня.

Лиссабонский пакетбот должен был отплыть только через неделю. Мой дополнительный багаж прибыл в свое время тяжелым транспортом; и я заполнил этот интервал, как мог, пешим осмотром окрестностей Фалмута, прогулками в Труро, замок Пенденнис и т.д. Я был в восторге от густых сливок и дал хозяйке неограниченный заказ всегда давать мне на обед рыбу джон-дори, когда она есть на рынке. N.B. — Нет места лучше Фалмута для джон-дори. Густые сливки всегда просите, когда едете на Запад — очень хороши с чаем, неплохи с кофе, и mem. — безупречны с яблочным пирогом.

Пакетбот, который должен был иметь честь доставить меня из Фалмута в Лиссабон, был маленькой посудиной, канонерской шхуной, именуемой «Принцесса Вильгельмина». Судя по полному отсутствию у нее всех качеств, необходимых для службы, на которой она использовалась, я полагаю, что она должна была получить это место через какого-нибудь члена парламента. Ее капитан лежал с подагрой; и командовать нами должен был помощник, который оказался янки и неприятным типом; но о нем позже. В том же отеле, где я обосновался, находилась военная партия из трех человек, ожидающая, как и я, отплытия пакетбота; но не таких, как я, новичков на службе, а всех троих — регулярных «пиренейцев», людей, которые вернулись в отпуск из британской армии и теперь собирались присоединиться к ней как раз к началу кампании. Они обосновались в передней гостиной на втором этаже, казались очень любящими музыку и имели хорошие голоса. Но поскольку они всегда пели вместе, и каждый пел свою песню, было нелегко определить вокальные данные каждого. Кофейня была вполне хороша для меня; и там я имел честь познакомиться с другим будущим попутчиком — партнером крупного лондонского дома по торговле манчестерскими товарами, которого, чтобы избежать перехода на личности, я позволю себе называть Гингемом. У него было много особенностей кокни, и некоторые, которые были исключительно его собственными; но я нашел его очень приятным компаньоном, и мы вместе прогуливались по городу и окрестностям.

ГЛАВА II.

Моя первая глава привела меня по пути в Португалию вплоть до Королевского отеля в Фалмуте. На этом этапе моих путешествий я должен попросить читателя задержаться на короткое время; ибо именно здесь, можно сказать, я прошел свою закалку; здесь, фактически, я получил свое первое знакомство с военным обществом и военной жизнью, какой она была в британской штаб-квартире на Пиренейском полуострове. Это преимущество я получил, встретившись с партией «пиренейцев», уже упомянутой, которые направлялись туда, как и я. Я должен также лучше познакомить моих читателей с моим другом Гингемом, которого, надеюсь, они не возненавидят при дальнейшем знакомстве. Гингем и я впоследствии вместе участвовали в кампании. Должен оговориться, что в нем была нотка романтизма; и, как я позже обнаружил, он не был воспитан как купец.

Это была ранняя весна 1813 года: год, полный событий, важных для Испании, Франции, Англии и, по сути, для всей Европы. Покидая Лондон на быстром дилижансе, мы промчались по замерзшим дорогам. Но в Фалмуте деревья распускались в живых изгородях, светило солнце, пели птицы; в то время как мягкий воздух нежно пролетал мимо и, шепча, игриво приветствовал нас, когда проходил, подобно какой-то застенчивой невидимой нимфе — эта идея принадлежала Гингему — небо было ясным, и дымка танцевала в солнечном свете на далеких холмах — снова Гингем. Ближе к вечеру обычно наступал штиль. Вместительная гавань, гладкая как стекло, хотя и слегка волнующаяся у входа от зыби Атлантики, которая лениво вкатывалась внутрь, несла на своей груди не только похожую на лохань «Принцессу Вильгельмину» и ее помощника-янки, но и многие благородные суда большего тоннажа, которые не показывали ватерлинию в прозрачном и безмолвном зеркале, на котором они плавали, и казались подвешенными между землей и небом, неподвижными в залитом солнцем и туманном эфире.

Очень странным типом был этот Гингем. Мы удивительно наслаждались нашими прогулками. Он отправлялся в Лиссабон с размахом, с миссией торговой спекуляции, с полными полномочиями от своей фирмы делать все что угодно, будь то контракты для армии, скупка комиссариатских векселей, участие в денежных операциях или, прежде всего — ибо это была его главная цель — формирование пиренейских связей и открытие нового рынка для британских товаров. Это было, действительно, путешествие предприимчивости и открытий; не первое, однако. Его манеры были точными. Он был мелочным в малом, но имел большие идеи и массу джентльменских чувств. Как и многие другие кокни тех дней, он всегда был одет и всегда осознавал, что он одет. Его шляпа была белой, за исключением внутренней зеленой каймы полей, которая сочеталась с его очками. Его перчатки были белыми, его невыразимые были белыми, как и его жилет. Его белый галстук был завязан спереди в своего рода пилот-баллон или белый розенкрейцерский пуф. Его волосы также были напомажены и припудрены белым. Даже его косичка, кроме узкой шелковой ленты, которая ее скрепляла, была белой. Его сюртук был не белым, а светло-перец-с-солью, приближающимся к белому. В целом, в его общем облике было так много белого, что на борту пакетбота он сразу получил прозвище «белый человек». Он был в целом хорошо информирован, но особенно в вопросах торговли. Наша близость быстро росла, и я впоследствии, действительно очень скоро, обнаружил преимущество этого. Он был по натуре общительным, в то время как у него было много того, чем стоило поделиться. Во мне он нашел охотного слушателя; ибо я был рад получить любую полезную информацию. С перспективой совместной кампании мы вскоре завязали своего рода дружбу.

Гингем умел делать красивые жесты. За два дня до нашей посадки он настоял на том, чтобы я пообедал с ним — «съел с ним отбивную», как он это называл — в ответ на половину бифштекса, которую он принял от меня за завтраком, так как его собственный задержался. Я вошел в кофейню в назначенное время; но был препровожден наверх в отдельную комнату с некоторой долей церемонии официантом, который, я заметил, был в перчатках, кюлотах, шелковых чулках и туфлях.

Гингем был там. Он заказал настоящий пир. Мы сели. Хозяин, который до сих пор не показывался, появился по этому праздничному случаю, принес суп, поклонился и удалился. Гингем произнес молитву. Суп превосходный: это была черепаха! «Отличная черепаха!» — сказал я; «не имел представления, что что-то хотя бы наполовину такое хорошее можно достать во всем Фалмуте». «Всегда беру небольшой запас, когда путешествую», — сказал Гингем; «получил дюжину трехквартовых ящиков из Корнхилла. Как раз нашлось место в моем дорожном шкафу-кладовой». «Дорожный шкаф-кладовая!» — подумал я: «какой отличный парень для кампании!»

Суп унесли. Снова входит хозяин в сопровождении официанта. Джон-дори, в качестве комплимента мне, великолепен. Крупная камбала, жареная. «Я презираю человека, который варит камбалу», — сказал Гингем. Это было презренно, признал я. «Мой дорогой сэр», — сказал он, — «позвольте мне изложить принцип, который вы найдете полезным, пока живете. С вареной рыбой — тюрбо, например, или джон-дори — всегда берите соус. Вы поступили совершенно правильно, позволив мне предложить вам соус только что. Но с жареной рыбой, по крайней мере с жареной камбалой — вот этой, например — никогда, никогда не позволяйте класть соус или растопленное масло на вашу тарелку». Это был маневр, чтобы заставить меня попробовать камбалу после джон-дори. «Жареная камбала без масла?» — сказал я. «Попробуйте по-моему», — сказал Гингем, помогая мне: «возьмите немного соли — вот так — теперь добавьте к этому щепотку кайенского перца — вот — еще немного — не бойтесь положить достаточно — кайенский перец, хотя и острый, не жгучий, как обычный перец — теперь хорошо перемешайте их кончиком ножа». Я беспрекословно подчинился. «Ну вот», — сказал Гингем с видом торжества, — «ПОПРОБУЙТЕ ЭТО». Я попробовал; и признал, что до тех пор не знал правильного способа поедания жареной камбалы. Это было превосходно, даже после джон-дори. Попробуйте, только попробуйте, в первый раз, когда жареная камбала появится на обеденном столе, под которым находятся ваши ноги.

Странный звук у приставного столика теперь возвестил, что тот, что в туфлях, открывает бутылку шампанского. До того момента мы умудрялись обходиться мадерой, которая была модным обеденным вином в те дни. N.B. — Хорошее вино можно достать в Фалмуте. Оно приходит прямо из-за границы, а не через Лондон.

Рыбу унесли. Дверь открывается. Хотя я и радовался в те дни очень хорошему аппетиту, я был несколько встревожен после такого начала нашей скромной трапезы мыслью о том, что может последовать. Но Гингем обладал деликатностью вкуса, который никогда не перебарщивал. Снова входит хозяин, неся элегантную маленькую седловидную часть дартмурской баранины и слышно шепча официанту: «Вареные цыплята и язык следом». Я начал эту историю с решимостью ничего не скрывать; поэтому долой сдержанность: и баранина, и цыплята, и язык были превосходны. «Еще немного мадеры, мистер Y—», — сказал Гингем. Смородиновое желе испортило вкус во рту. Я лишь приложил бокал к губам и снова поставил его. Гингем заметил и сразу обнаружил причину. «Возьмите кусочек картофеля», — сказал Гингем, — «самый горячий, какой найдете в блюде». Мой вкус был восстановлен. Стол снова очищен. Я надеялся, что следующим entrée будет сыр и сельдерей.

Во время короткого перемирия Гингем, который любил сообщать полезные знания, возобновил тему картофеля. Как и все купцы, которые часто посещают Пиренейский полуостров — а Гингем бывал там часто — он разбирался в винах и во всем винном. «Да», — сказал он, — «ничто не сравнится с кусочком горячего картофеля, чтобы заставить вас почувствовать вкус вина. Есть много вещей помимо этого, но ничто не сравнится с этим. Изобретение мое собственное».

«Тогда», — ответил я, — «я полагаю, вы используете его в Опорто и Хересе, когда делаете закупки?»

«Ну, не совсем так», — сказал он. «Худшее в этом то, что оно заставляет все вино иметь одинаковый вкус, плохое так же, как и хорошее. Теперь, покупая вино, вы хотите что-то, чтобы отличить хорошее вино от плохого. И для этой цели...» Хозяин и официант появились снова.

«Жаль, мистер Y—, дичи нет», — сказал Гингем. «Хороший заяц-русак был в кладовой сегодня утром, но довольно поздно в сезоне. Не стал брать. Можете закончить одним или двумя легкими блюдами на французский манер?»

«Мой дорогой сэр, мой дорогой сэр!»