«Biographia Epistolaris, Том 1»

* * * * *

Мой младший — очень крепкий мальчик. Его крестили именем «Дервент» — своего рода тайная привязанность, как видите, к поэтическому и новеллистическому, которую я скрыл от самого себя под предлогом, что у моих братьев было так много детей Джонов, Джеймсов, Джорджей и т. д., что красивого христианского имени было не достать, кроме как посягнув на имена моих маленьких племянников. Если вы будете в Ганвилле на Рождество, я питаю надежды, что смогу провести с вами там неделю. Я упоминал вам в Апкотте о своего рода комедии, которую я частично записал. Это витает в воздухе.

Второй том «Лирических баллад» Вордсворта, я надеюсь и почти верю, доставит вам такое же чистое удовольствие, какое в природе коллекции самых разных стихотворений может доставить одному индивидуальному уму. Шеридан тоже прислал ему — просит его написать трагедию для Друри-Лейн. Но В. ничем не отвлечется от продолжения своего великого труда.

«Талаба» Саути в двенадцати книгах идет в печать.

Вспоминайте меня с большой привязанностью к вашему брату и передайте мои самые добрые уважения миссис Веджвуд. Вашей бывшей гувернантке не хватало одного, что, когда есть здоровье, я считаю необходимым в моральном характере молодого человека — легкого и веселого сердца. Она меня очень заинтересовала. Мне кажется, она пострадала от того, что сошла с проторенной дорожки без того воображения, которое, если оно и является блуждающим огоньком, уводящим нас с пути, тем не менее является в то же время факелом, освещающим нам путь, куда мы идем. Целое эссе можно было бы написать об опасности мышления без образов. Да благословит вас Бог, мой дорогой сэр, и того, кто с благодарным и нежным уважением,

Всегда ваш,

С. Т. КОЛЬРИДЖ Джозайе Веджвуду, эсквайру.

Кольридж все еще испытывал денежные трудности, и следующее письмо касается главным образом его задолженности Веджвудам.

ПИСЬМО 100. ДЖОЗАЙЕ ВЕДЖВУДУ

12 ноября 1800 г.

Мой дорогой сэр,

Я получил ваше доброе письмо с 20 фунтами. Мои глаза в таком состоянии воспаления, что я мог бы писать с завязанными глазами, они такие кроваво-красные. Мне дважды ставили пиявки, и теперь у меня нарыв за правым ухом. Как я простудился в первый раз, я едва могу догадаться; но я довел это до нынешнего славного состояния, совершая долгие прогулки по утрам, несмотря на ветер, и записывая поздно ночью, пока мои глаза были слабы.

Я сделал несколько довольно любопытных наблюдений о появлении спектров в глазу в его воспаленном состоянии и их влиянии на идеи и т. д., но я не могу видеть, чтобы сделать себя понятным для вас. Передайте мое доброе воспоминание миссис У. и вашему брату. Скажите, уделяли ли вы когда-нибудь особое внимание первому разу, когда ваши малыши улыбались и смеялись? И я, и миссис К. внимательно наблюдали за нашим малышом и записывали все обстоятельства, при которых он улыбался и при которых смеялся, первые шесть раз, и мы не ослабляли нашего внимания; но я не смог извлечь ни малейшего подтверждения теории Хартли или Дарвина. Вы совершенно справедливо говорите, мой дорогой сэр, что занятие необходимо. Занятие, даже похвальное, просто ради блага или общего блага, недостаточно для счастья и не подходит для человека.

Я пока не разобрался, как обстоят мои дела с деньгами, но полагаю, что я взял аванс на следующий год в размере тридцати или сорока фунтов, вероятно, больше. Да благословит вас Бог, мой дорогой сэр, и ваш искренне

Любящий друг,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Джозайе Веджвуду, эсквайру.

Публикация «Валленштейна» навлекла на Кольриджа одиозную славу защитника немецкого театра, в то время отождествляемого с мелодраматическим сентиментализмом Коцебу и его школы. Английское мнение тогда не делало различий между Шиллером и Коцебу. Следующее любопытное опровержение появилось в «Monthly Review» 18 ноября 1800 года.

ПИСЬМО 101. РЕДАКТОРУ «MONTHLY REVIEW».

Грета-Холл, Кесвик,

18 ноября 1800 г.

В рецензии на мой перевод «Валленштейна» Шиллера («Rev». за октябрь) я причислен к сторонникам немецкого театра. Поскольку я уверен, что в моем предисловии или примечаниях нет ни одного отрывка, из которого можно было бы законно сформировать такое мнение, и поскольку истина не была бы преувеличена, если бы было утверждено прямо противоположное, я требую от вашего правосудия, чтобы в ваших «Ответах корреспондентам» вы устранили это искажение. Сам факт перевода рукописной пьесы даже не является доказательством того, что я восхищался этой одной пьесой, тем более что я являюсь общим поклонником пьес на этом языке.

Остаюсь и т. д.,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Во второй половине 1800 года «Журнал» Дороти Вордсворт содержит много записей, показывающих, что Кольридж и Вордсворты часто общались друг с другом. Кольридж не считал за труд преодолеть дюжину миль между Кесвиком и Дав-Коттедж по шоссе или через горные перевалы. Вордсворт и Дороти также часто ездили в Кесвик и иногда останавливались у Кольриджей («Грасмирские журналы», I, 43-60).

Среди этих литературных и поэтических встреч между поэтами и их семьями другие корреспонденты не были забыты Кольриджем. Следующие два письма Дэви указывают на то, что поэты проявляли некоторый интерес к науке.

ПИСЬМО 102. ДЭВИ

Грета-Холл, вечер вторника, 2 декабря 1800 г.

Мой дорогой Дэви,

По случайности я не получил ваше письмо до сегодняшнего вечера. Я хотел бы, чтобы вы добавили к описанию вашего недомогания вероятные причины его. Это оставило меня в тревоге, не подвергали ли вы себя нездоровым влияниям в ваших химических занятиях. Есть «немногие» существа, обладающие и надеждой, и исполнением, немногие, кто сочетает «есть» и «будет». Ради Бога, поэтому, мой дорогой друг, не разрезайте птицу, несущую золотые яйца. Я не получил вашу книгу. Я читал вчера своего рода медицинскую рецензию о ней. Полагаю, Лонгман пришлет ее мне, когда будет отправлять «Лирические баллады» Вордсворту. Я очень хочу прочитать последнюю часть. Видели ли вы какую-либо отдаленную аналогию между случаем, который я перевел из немецкого журнала, и эффектами, производимыми вашим газом? Сообщал ли вам когда-нибудь Карлайл[1], или публиковал ли он каким-либо образом свои факты относительно «боли», о которых он упоминал, когда мы были у него? Это тема, которая «чрезвычайно интересует» меня. Я хочу прочитать что-нибудь кем-нибудь специально о «боли», хотя бы для того, чтобы «упорядочить» свои собственные мысли, хотя, если бы это было хорошо рассмотрено, я почти не сомневаюсь, что это произвело бы в них революцию. Последний месяц я дрожа пробирался через пески и болота зла и телесных страданий. Мои глаза были воспалены до такой степени, что чтение и письмо были едва возможны; и как ни странно, акт сочинения метра, когда я лежал в постели, заметно влиял на них, и мои произвольные идеи каждую минуту превращались, более или менее трансформируясь, в яркие спектры. Мне неоднократно ставили пиявки на виски и нарыв за ухом — и мои глаза теперь мои собственные, но в том месте, где был нарыв, появились шесть маленьких, но мучительных фурункулов, и изводят меня почти сверх всякой меры. Тем временем мой дорогой Хартли заболел желудочной болезнью, которая закончилась желтухой; и это сильно тревожит меня. Вот и все о печальном! Среди всех этих перемен, унижений и страхов чувство Вечного пребывает во мне и сохраняет непоколебимой мою радостную веру в то, что все, что я терплю, полно благословений!

Порой, действительно, я хотел бы быть несколько более осязаемо полезным, чем я есть; но так, полагаю, бывает со всеми нами — одно время бодры, деятельны, чувствуя в сопротивлении только радость и стимул; другое время сонливы, полны недоверия к себе, склонны к отдыху, испытывая отвращение к собственным обещаниям, иссушая собственные надежды — наши надежды, жизненную силу и сплоченность нашего существа!

Я намерен опубликовать «Кристабель» отдельно — это я публикую с уверенностью — но мои путешествия по Германии даются мне теперь со смертными муками. Ничто, кроме самой крайней необходимости, не могло бы побудить меня — и даже сейчас я колеблюсь и дрожу. Будьте так добры, пришлите мне по почте все, что напечатано из «Кристабель».

Вордсворт почти закончил заключительную поэму. Она мягкого, неброского характера, но полна красот для тех короткошеих людей, у которых сердца достаточно близки к головам — относительное расстояние которых (согласно гражданину Турдеру, французскому переводчику Спалланцани) определяет проницательность или глупость всех двуногих и четвероногих.

На небе глубокое синее облако; озеро, долина и горы — все во тьме; только «вершины» всех гор длинными хребтами, покрытые снегом, светятся до ослепительного избытка. Великолепное зрелище! Хартли был у меня на руках на днях вечером, глядя на небо; он увидел, как луна скользнула в большое облако. Вскоре после этого, в другой части облака, вплыло несколько звезд. Говорит он: «Милые создания! Они идут проведать свою матушку-луну».

Передайте мой привет Кингу. Пишите как можно чаще; но прежде всего, мой любимый и почитаемый дорогой друг, не оставляйте мысли позволить мне и Скиддо увидеть вас.

Да хранит вас Бог!

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Тобин пишет мне, что Томпсон [2] сделал какое-то прибыльное открытие. Вы что-нибудь об этом знаете? Видели ли вы Т. Веджвуда после его возвращения? [3]

[Сноска 1: Впоследствии сэр Энтони, выдающийся хирург.]

[Сноска 2: Покойный мистер Джеймс Томпсон из Клитеро.]

[Сноска 3: Письмо CXIII — это наше 102-е; CXIV следует за 102-м]

ПИСЬМО 103. ДЭВИ

3 февраля 1801 г.

Мой дорогой Дэви —

Мне едва ли позволяет совесть заставлять вас платить почтовый сбор за еще одно письмо. О, какое прекрасное разоблачение современной политики вышло бы, если бы опубликовали подробный отчет обо всех суммах, полученных правительством от почтового ведомства, и обо всех каналах, по которым эти суммы затем утекали; и, с другой стороны, обо всех подавленных семейных чувствах, обо всем интеллектуальном прогрессе, который мог бы быть, но которого нет из-за тяжелого налога и т. д., и т. д. Письма нации должны оплачиваться как статья государственных расходов. Что ж! Но я взял этот лист не для того, чтобы разглагольствовать о желчной политике. Один джентльмен, живущий здесь, по фамилии Калверт, человек праздный, добросердечный и изобретательный, очень хочет начать вместе со мной и Вордсвортом изучать химию. Он близкий друг Вордсворта, и он предложил У. снять дом, который он (Калверт) почти достроил, под названием Уиндди-Бро, в восхитительном месте, едва ли в полумиле от Грета-Холла, резиденции С. Т. Кольриджа, эсквайра, чтобы он (Калверт) жил с ними, т. е. с Вордсвортом и его сестрой. В этом случае он намерен построить небольшую лабораторию и т. д. Вордсворт еще не совсем решил, но склоняется к тому, чтобы принять этот план, потому что он и его сестра уже жили с Калвертом на таких же началах и очень к нему привязаны: потому что мое здоровье столь ненадежно и сильно подорвано сыростью, а его здоровье тоже оставляет желать лучшего, не бог весть что, и поэтому Грасмир («тринадцать» миль от Кесвика) — слишком большое расстояние, чтобы мы могли наслаждаться обществом друг друга без неудобств, в той мере, в какой это было бы полезно нам обоим: а также потому, что он чувствует необходимость в интеллектуальном занятии, менее тесно связанном с глубокой страстью, чем поэзия, и, конечно, также желает не оставаться в полном неведении относительно столь чрезвычайно важных знаний. Однако, приедет Вордсворт или нет, мы с Калвертом решили начать и продолжать. Калверт — человек здравомыслящий и отчасти оригинальный, а кроме того, как хорошо говорят, «мастер на все руки». Он хороший практик-механик и т. д., и желает потратить любую необходимую сумму денег. Вы знаете, как долго, как пылко я желал приобщиться к химической науке, как ради нее самой, так и, в немалой степени, мой возлюбленный друг, чтобы я мог сопереживать всему, что вы делаете и думаете. Слепо сопереживать всему этому я делаю даже «сейчас», Бог свидетель! из самой глубины сердца, но я хотел бы сопереживать вам в свете знания. Эта возможность чрезвычайно ценна для меня, так как за свой счет я не мог бы позволить себе ни малейших дополнительных расходов, будучи уже из-за долгих и последовательных болезней настолько отброшен назад, что в ближайшие четыре или пять месяцев, боюсь, как бы я ни работал, я не смогу сделать то, что «горит» у меня в сердце, а именно — «сосредоточить» свой свободный ум на сродстве чувств со словами и идеями под заголовком «О поэзии и природе удовольствий, извлекаемых из нее». У меня есть вера, что я понимаю этот предмет, и я уверен, что если я напишу то, что должен написать, эта работа превзойдет все книги по метафизике, а также все книги по морали. Кому же молодому человеку изливать «свою гордость», если не молодому человеку, которого он любит?

Поэтому я прошу вас, мой дорогой Дэви, написать мне длинное письмо, когда вы будете свободны, сообщив мне: во-первых, какие книги нам с Калвертом было бы хорошо приобрести. Во-вторых, указания по устройству удобной маленькой лаборатории. В-третьих, в какую сумму обойдется оборудование и не будете ли вы так добры проконтролировать его изготовление в Бристоле. В-четвертых, дайте мне совет, как «начать». И, в-пятых, напоследок и самое главное, пошлите «каплю» надежды моему пересохшему языку, что вы, если сможете, приедете навестить меня весной. Поистине, поистине, вы должны увидеть этот край, этот прекрасный край, и тогда какую радость вы принесете мне!

Формат этой бумаги убедит вас, с какой жадностью я начал это письмо; я действительно не заметил, что это не целый лист.

Я «размышлял» энергично во время своей болезни, так что не могу сказать, что мои долгие, долгие бессонные ночи были для меня потеряны. Предметом моих размышлений были отношения мыслей к вещам — на языке Юма, идей к впечатлениям. Меня можно истинно описать словами Декарта: я был «res cogitans, id est, dubitans, affirmans, negans, pauca intelligens, multa ignorans, volens, nolens, imaginans etiam, et sentiens». Я тешу себя верой, что вы получите немалое удовольствие от результатов этих раздумий, хотя я ожидаю в вас (в некоторых пунктах) решительного противника, но я говорю о своем уме в этом отношении: «Manet imperterritus ille hostem magnanimum opperiens, et mole sua stat». У каждого бедняги бывает свой час гордости, и, полагаю, это мой.

Я чувствую себя лучше во всех отношениях, чем был, но все еще «очень слаб». Погода была прискорбно против меня последние две недели, здесь почти непрерывно шли дожди. Я принимаю кору в больших количествах, но эффект (выражаясь с достоинством науки) «x» = 0000000, и я не наберусь сил или того легкого румянца, который присущ моему здоровому состоянию, пока не смогу выходить на прогулки.

Да благословит вас Бог, мой дорогой Дэви! и

Ваш всегда преданный друг,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. P.S. — Электрическая машина и множество маленьких безделушек, связанных с ней, у мистера Калверта есть. — «Пишите». [1]

[Сноска 1: Письмо CXV — это наше 103-е.]

Джозайя Уэйд, давний бристольский друг Кольриджа, который, вероятно, был одним из трех друзей, помогавших ему средствами для запуска «Наблюдателя», теперь намеревался отправиться в Германию. Он обратился к Кольриджу за советом относительно способа путешествия, и Кольридж дал ему наставления в следующем характерном послании.

ПИСЬМО 104. ДЖОЗАЙЕ УЭЙДУ

6 марта 1801 г.

Мой очень дорогой друг,

Я только что получил ваше письмо. Мои привычки мыслить и чувствовать до сих пор не склоняли меня к тому, чтобы олицетворять торговлю в каком-либо виде, который искушал бы меня стать язычником и приносить обеты богине нашего острова. Но когда я прочитал в вашем письме фразу: «Настанет время, верю, когда я смогу разбить свой шатер по соседству с вами», я был весьма властно принужден [1] к нарушению второй заповеди и на коленях молить упомянутую богиню коснуться ваших банкнот и гиней своей волшебной умножающей палочкой. Я мог бы вознести такую молитву за вас с более чистой совестью, чем за большинство людей, потому что знаю, что вы никогда не теряли того здорового здравого смысла, который рассматривает деньги лишь как средство независимости, и что вы скорее, чем большинство людей, воскликнули бы: довольно! довольно! Видеть своих детей обеспеченными от нужды, несомненно, восхитительно; но желать, чтобы они начинали жизнь богатыми людьми, неразумно по отношению к нам самим, ибо это не дает завершения нашим трудам, и пагубно для них; ибо не оставляет мотива для их усилий, ни одного из тех сочувствий к трудолюбивым и бедным, которые одновременно формируют истинный вкус и надлежащее противоядие от богатства.

* * * Не является ли март довольно опасным месяцем для плавания из Ярмута в Гамбург? Опасности на пакетботах очень мало, но я знаю, какие неудобства приносит с собой бурная погода; не по собственным ощущениям, ибо меня никогда не укачивает, я всегда в чрезвычайно приподнятом настроении на борту корабля, а по тому, что вижу у других. Но вы старый моряк. В Гамбурге у меня нет ни тени знакомых. Мои рекомендательные письма принесли мне, за одним исключением, а именно Клопштока, брата поэта, никакой реальной пользы, а лишь отдаленную и показную вежливость. А Клопшток к этому времени уже забудет мое имя, которое, впрочем, он никогда толком и не знал, ибо я мог говорить только по-английски и по-латыни, а он только по-французски и по-немецки. В Ратцебурге, в 35 английских милях к северо-востоку от Гамбурга, на дороге в Любек, я прожил четыре месяца; и, надеюсь, был не нелюбим более чем одной семьей, но это вне вашего маршрута. В Геттингене я пробыл около пяти месяцев, но здесь я знал только студентов, которые к этому времени уже покинули это место, и высокоученых профессоров, лишь один из которых мог говорить по-английски; и они настолько полностью поглощены своими академическими занятиями, что от них вам не было бы никакой пользы. Других знакомых в Германии у меня нет, и связей никогда не было. Ибо, хотя некоторые литераторы очень упрашивали меня переписываться с ними, моя природная лень, вкупе с малым значением, которое я придаю литературным людям как таковым, и моим отвращением к тем письмам, которые должны состоять из вымученного смысла и неискренних комплиментов, помешали мне воспользоваться этим предложением. В этом, как и в подобных случаях с известными английскими авторами, я плохо позаботился о росте своей репутации и славы. Но я питаю радостные и уверенные надежды на себя. Если я смогу в будущем приносить пользу своим ближним как поэт и как метафизик, они узнают об этом; а любую другую славу, кроме этой, я считаю серьезным злом, которое лишь оторвало бы меня от числа и сочувствия простых людей, чтобы сделать из меня хвастуна.

Что касается гостиниц или отелей в Гамбурге, я бы порекомендовал вам какую-нибудь немецкую гостиницу. Мы с Вордсвортом останавливались в «Der Wilde Man», и, какой бы грязной она ни была, я не смог найти в Германии гостиницы намного чище, кроме как в Любеке. Но если вы поедете в английскую гостиницу, ради всего святого, избегайте «Шекспира» в Альтоне и «Короля Англии» в Гамбурге. Это дома грабежа, а не развлечения. Отель «Герцог Йоркский», которым управляет Симен, имеет лучшую репутацию, и туда я бы посоветовал вам направиться; и советую вам оплачивать счет каждое утро во время завтрака: это единственный способ избежать обмана. Какие гамбургские купцы, я не знаю, но торговцы — мошенники. Мерзавцы с желто-белыми физиономиями, которые позорят цвет плохой сальной свечи. Теперь, что касается экипажа, я едва ли знаю, что посоветовать; только приготовьтесь к самым худшим повозкам, с самыми худшими лошадьми, запряженными самыми худшими кучерами, по самым худшим дорогам, и с остановками по два часа каждый раз, когда меняют лошадей, в самых худших гостиницах; и вы получите честную, не преувеличенную картину путешествия по Северной Германии. Самый дешевый способ — лучший; езжайте на обычных почтовых фургонах или дилижансах. То, что называют экстраординарными, или почтовыми каретами, — это маленькие плетеные тележки, без крыши, с подвижными скамейками или лавками в них, отвратительные во всех отношениях. А если вы купите экипаж в Гамбурге, вы не найдете ничего приличного дешевле тридцати или сорока гиней, и очень вероятно, что он развалится на адских дорогах. Канальные лодки восхитительны, но носильщики везде в Соединенных провинциях — наглая, отвратительная и нечестная порода. Вы должны везти с собой как можно меньше багажа в канальных лодках, а когда высадитесь, заранее получите рекомендацию в гостиницу, договоритесь с носильщиками в первую очередь и никогда не выпускайте их из виду, иначе вы можете больше никогда не увидеть свой чемодан или багаж.

Моя Сара передает свою любовь вам и вашим. Да благословит Бог ваших дорогих малышей! Поторапливайтесь и богатейте, дорогой друг! и воспитайте маленьких созданий товарищами по играм и школьными товарищами моих малышей!

Снова и снова, пусть море служит вам, ветер ускоряет вас, пусть все обернется для вас добром! Да благословит вас Бог,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. [2] Джон Стоддарт, друг Кольриджа, посетил его в Кесвике в октябре 1800 года и видел Вордсвортов в Грасмире («Дневник» Дороти Вордсворт, I, 55). Именно тогда Стоддарт получил копию «Кристабели» и вскоре после этого прочитал ее [3] сэру Вальтеру Скотту, тогда занятому своим «Пограничным менестрелем». Красота «Кристабели» тронула романтическое воображение сэра Вальтера, и отголоски поэмы заметны в «Песни последнего менестреля» и «Свадьбе Триермена».

Но Кольридж, несмотря на многие попытки, не смог завершить произведение и был вынужден оставить это начинание. В письме к Годвину от 25 марта 1801 года Кольридж так оплакивает то, что было практически концом его карьеры как поэта:

[Сноска 1: «Искушенный», E.R., II, 18.]

[Сноска 2: Письма CXVI-CXVII следуют за 104-м.]

[Сноска 3: В 1802 году.]

ПИСЬМО 105. ГОДВИНУ.

Среда, 25 марта 1801 г.

Дорогой Годвин,

Боюсь, ваша трагедия [1] застанет меня в очень неподходящем состоянии духа, чтобы судить о ней. Последние три месяца я подвергался процессу интеллектуального иссушения. Во время своей долгой болезни я заставлял многие бессонные мучительные часы тьмы превращаться в часы наслаждения, преследуя метафизическую дичь, и с тех пор я продолжал охоту, пока не обнаружил себя, сам того не ведая, у корней чистой математики, и по этому высокому гладкому дереву, чьи немногие бедные ветви находятся на самой вершине, я карабкаюсь чистой цепкой силой рук и бедер, все еще соскальзывая вниз, все еще возобновляя свой подъем. Вы бы меня не узнали! Все звуки сходства держатся на таком расстоянии друг от друга в моем уме, что я разучился рифмовать. Я смотрю на горы (этого видимого Бога Всемогущего, который заглядывает во все мои окна) — я смотрю на горы только ради кривизны их очертаний; звезды, когда я созерцаю их, складываются в треугольники; а мои руки покрыты царапинами от кошки, чью спину я тер в темноте, чтобы увидеть, преломляются ли искры от нее призмой. Поэт во мне мертв; мое воображение (или, скорее, то Нечто, что было воображающим) лежит, как холодный нагар на круглом ободке латунного подсвечника, даже без вони сала, чтобы напомнить вам, что оно когда-то было облачено и увенчано пламенем. Это прошло. Я был когда-то томом сусального золота, поднимающимся и парящим на каждом дыхании Фантазии, но я сбил себя обратно в вес и плотность, и теперь я тону в ртути и остаюсь приземистым и квадратным на земле посреди урагана, который заставляет дубы и соломинки слиться в одном танце, в пятидесяти ярдах высоты в стихии.

Однако я сделаю все, что смогу. Вкуса и чувства у меня нет, но что имею, то даю тебе. Но повторяю, что я не гожусь для суждения ни о чем, кроме работ строгой логики.

Пишу сейчас, чтобы попросить: если вы еще не отправили свою трагедию, не забудьте прислать с ней «Антонио», которого я еще не видел, а также моего Кэмпбелла «Надежды удовольствия», который хочет увидеть Вордсворт.

Видели ли вы второй том «Лирических баллад» и предисловие к первому? Я судил бы о сердце и интеллекте человека в точности по степени и интенсивности восхищения, с которым он читал эти стихи. Возможно, вместо сердца мне следовало сказать Вкус; но когда я думаю о «Братьях», о «Руфи» и о «Майкле», я возвращаюсь к этому выражению и вынужден сказать — сердце. Если я умру, и книготорговцы дадут вам что-нибудь за мою жизнь, обязательно скажите: «Вордсворт снизошел на него, как [греч.: Gnothi seauton] с небес; показав ему, что такое истинная поэзия, он дал ему понять, что он сам не Поэт».

В своем следующем письме вы, возможно, дадите мне несколько намеков относительно ваших прозаических планов.

Да благословит вас Бог, и

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Грета-Холл, Кесвик.

P.S. — Какова справедливая цена — что мог бы автор с репутацией справедливо просить у книготорговца за одно издание в тысячу экземпляров пятишиллинговой книги?

[Поздравляю вас с обоснованием Дэви в Лондоне. Надеюсь, что его чарующие манеры не привлекут к нему слишком много бездельников, чтобы докучать и тревожить его по утрам.]

[Сноска: 1 Эта трагедия называлась «Аббас».]

ЧАСТЬ II

ПОСТОЯННОЕ

«Я буду писать для „Постоянного“, или не буду писать вовсе». (Письмо сэру Дж. Бомонту, «Мемориалы Колеортона», II, 162.) «Горе мне! что в 46 лет я вынужден выступать в качестве лектора и обязан считать каждый час, отданный „Постоянному“, будь то как поэт или философ, часом, украденным у других, а также у моего собственного пропитания». (Письмо Мадфорду, «Жизнь Кольриджа» Брандла, стр. 359.)

* * * * *

Общепринятый взгляд на Кольриджа, будто опиум убил в нем поэта, не находит подтверждения в научном сознании. Опиум имеет тенденцию скорее стимулировать, чем притуплять поэтическое воображение, как может засвидетельствовать история Де Квинси; и одно из самых образных произведений Кольриджа, «Кубла-хан», как говорят, было вызвано передозировкой этого наркотика.

Поэт в Кольридже был погашен чем-то совсем иным, нежели опиум. Поэтическая способность Кольриджа была приостановлена потерей надежды, а также ростом его интеллекта, развитием его рассудочных и философских сил, умножением интересов, которые взывали к нему, и множеством проблем, которые вставали перед ним для решения. Он был, по своей природе, самым всеобъемлющим умом новой эпохи, и именно потому, что он был ее величайшим мыслителем, он был озадачен и привлечен большинством проблем, которые возникали вокруг него и которые он сам помогал поднимать. Поэзия, поэзия романтического движения, в которой он далеко превосходил всех своих современников, была уже не способна справиться с философскими, теологическими, политическими и социальными вопросами, которые теперь были на горизонте или которые, как чувствовал Кольридж, вскоре, благодаря развитию международных связей, окажутся на горизонте английского ума. Отсюда жажда Кольриджа к новым знаниям немецкой философии, которая, казалось ему, восполняла пробел в интеллектуализме его родной страны.

Несмотря на это, Кольридж знал, что, будучи покинутым поэтическим духом, он оставляет высокую художественную сферу ради сферы меньшей славы; отсюда его письмо Годвину от 25 марта 1801 года и, позже, его панихида по самому себе в «Унынии».

Кольридж, решив последовать за Вордсвортом в Озерный край, предпочтя это остаться в Нетер-Стоуи с Пулом, испытал некоторое раскаяние, ибо Пул, в конце концов, был более глубоким ценителем его многогранности и сервантесовской жилки его характера, чем Вордсворт, который ценил Кольриджа только с той стороны, которая напоминала его самого.

Том Пул сожалел, как и другие, что у Кольриджа нет постоянного призвания или что он не может остановиться на деле, достойном его сил. Пул смотрел на преданность Кольриджа журналистике, пока тот работал в «Morning Post», как на «отклонение его сил от более высоких целей» («Т. Пул и его друзья», II, 2) и желал, чтобы тот посвятил себя чему-то более «постоянно» полезному для общества («Т. Пул и его друзья», II, 3). Переписка Кольриджа и Пула с 1800 года часто вращается вокруг этой темы («Т. Пул и его друзья», II, 66, 68, 122, 177, 187, 205, 226, 247); и Кольридж признавал «отвлекающую многогранность» в своих целях и достижениях («Т. Пул и его друзья», II, 122). «Вы, — говорил Кольридж, — благородно заняты — это весьма достойно вас. Вы созданы, чтобы снискать любовь человечества как непосредственный благодетель: я же должен бросать свой хлеб на воды» («Т. Пул и его друзья», II, 122).

В то время как он был занят этими спорами со своим лучшим другом, Кольридж стремился обдумать в своем глубоком философском и созерцательном уме многие проблемы времени; и в его воображении возникла Идея Постоянного. Он отныне был уже не Поэтом Романтизма, чье значение он исчерпал, а философом Постоянного, которое представлялось как великолепная возможность во всех областях человеческого знания и деятельности. В его прозаических работах и письмах мы находим постоянную отсылку к тому, что Кольридж теперь называет «Постоянным» — постоянным принципам морали, философии и религии, а также постоянным принципам критики применительно к поэзии и изящным искусствам. Все теперь приводится Кольриджем в соответствие с этой идеей. Искусство, мораль, религия и политика проверяются по ее стандарту, чтобы выяснить, основаны ли они на постоянных принципах человеческой природы.

Именно в свете этой Идеи, идеала поздней жизни Кольриджа, мы должны судить Кольриджа и взвешивать его. Продолжать видеть в опиуме единственную или даже главную причину его неудачи — значит совершенно неверно судить о нем. Сравнивать его с другими, обладавшими иными силами, которые достигли большего в одном направлении в плане литературной продукции, например, с сэром Вальтером Скоттом или Байроном, — вводит в заблуждение. Человек глубокого гения, который в свое время ощущает со всех сторон Будущее, меньше всего склонен выдавать «законченные произведения», как их называют, в которых темы, о которых они повествуют, часто исчерпаны и услаждают слух Настоящего. Кольридж — такой человек гения; почти все его работы фрагментарны, незакончены, скорее наводящие на размышления, чем «полные», именно потому, что они граничат с тем Трансцендентализмом, который он первым сделал слышимым для английских ушей в свое время. Плохое здоровье и опиум в сочетании с плохим здоровьем, несомненно, способствовали ослаблению его речи; но утверждать, что опиум был причиной или главной причиной неспособности Кольриджа сделать то, что он сам хотел сделать, или то, что ожидали от него его друзья и современники, — это грубое искажение фактов дела. Неспособность Кольриджа проистекала из его множественности мотивов, его провидческой способности видеть в свете нового принципа множество проблем, встающих со всех сторон, каждая из которых требует признания и решения. «Это болезнь моего ума — он всеобъемлющ в своих концепциях и растрачивает себя в созерцании множества вещей, которые он мог бы сделать». (Письмо Пулу, 4 января 1799 г., «Письма», стр. 270). Великий человек, чем Кольридж, чувствовал эту тенденцию до него и создал в качестве ее воплощения «Гамлета»; и Кольриджа называли Гамлетом литературы.

ГЛАВА X

ПЛОХОЕ ЗДОРОВЬЕ; САУТИ ПРИЕЗЖАЕТ В КЕСВИК

13 апреля 1801 года Кольридж написал Саути следующее письмо, и Саути ответил в сердечных выражениях, из которых можно заключить, что примирение состоялось после ссоры Ллойда и Лэма. [1]

[Сноска 1: См. «Письма», том I, 304.]

ПИСЬМО 106. РОБЕРТУ САУТИ, ЭСКВАЙРУ.

Грета-Холл, Кесвик; 13 апреля 1801 г.

Мой дорогой Саути,

Я получил ваше доброе письмо позавчера вечером, и надеюсь, что оно прибудет в Бристоль как раз вовремя, чтобы порадоваться с теми, кто радуется. Увы! вы обнаружите, что дорогое старое место печально «минусовано» отъездом Дэви. Одно из зол долгого молчания заключается в том, что когда возобновляешь переписку, у тебя так много сказать, что не можешь сказать ничего. У меня достаточно, с тем, что я видел, и с тем, что я сделал, и с тем, что я перестрадал, и с тем, что я слышал, исключая все, на что я надеюсь, и все, что я намерен — у меня достаточно, чтобы провести много времени, если бы вы были на необитаемом острове, а я — ваш «Пятница». Но в настоящее время я намерен говорить только о себе применительно к Кесвику и к вам.

Наш дом стоит на невысоком холме, весь фасад которого представляет собой одно поле и огромный сад, девять десятых которого — питомник. Позади дома — фруктовый сад и небольшой лес на крутом склоне, у подножия которого течет река Грета, извивающаяся вокруг и ловящая вечерние огни перед домом. Впереди у нас лагерь великана — расположившаяся армия похожих на палатки гор, которые через перевернутую арку дают вид на другую долину. Справа от нас прекрасная долина и клинообразное озеро Бассентуэйт; а слева — Деруэнт-Уотер и Лодор во всей красе, и фантастические горы Борродейла. Позади нас массивный Скиддо, гладкий, зеленый, высокий, с двумя расщелинами и похожим на палатку гребнем в большей из них. Более прекрасной сцены вы не видели во всех своих странствиях. Не выходя за пределы наших владений, мы имеем все, что может радовать человека. Что касается книг, то у моего домовладельца, который живет по соседству [1], есть весьма достойная библиотека, которую он объединил с моей; истории, энциклопедии и все современные джентльмены. Но затем я могу иметь, когда захочу, свободный доступ к княжеской библиотеке сэра Гилфреда Лоусона, которая содержит благороднейшую коллекцию путешествий и естественной истории, возможно, любой частной библиотеки в Англии; кроме этого, есть Соборная библиотека Карлайла, откуда я могу получить любые книги, которые пожелаю; короче говоря, я могу истинно сказать, что повелеваю всеми библиотеками в графстве. …

Наш сосед — поистине добрый и любящий человек, отец моим детям и друг мне. Ему предлагали пятьдесят гиней за дом, в котором мы должны жить, но он предпочел меня в качестве арендатора за двадцать пять; и все же весь его доход не превышает, я полагаю, 200 фунтов в год. Более поистине бескорыстного человека я не встречал; сурово бережливый, но почти небрежно щедрый; и все же он получил все свои деньги как обычный перевозчик [2], тяжелым трудом и пенни. Он — один из примеров среди многих в этом крае благотворного влияния любви к знанию — он с детства был любителем учения. Дом в два раза больше, чем нам нужно; в нем больше комнат, чем в Олфоксдене; у вас могла бы быть спальня, гостиная, кабинет и т. д., и т. д., и всегда нашлись бы комнаты для ваших или моих гостей. Короче говоря, по расположению и удобству — и когда я упоминаю имя Вордсворта, по обществу людей интеллекта — я не знаю места, в котором вы и Эдит чувствовали бы себя так хорошо подходящими.

С. Т. К. [Сноска 1: Грета-Холл в то время был разделен на два дома, которые впоследствии были объединены.]

[Сноска 2: Этот человек, которого звали Джексон, был «хозяином» в поэме Вордсворта «Возница», обстоятельства которой в точности верны.]

Остальная часть этого письма, как и другое более поздней даты, была заполнена самым мрачным отчетом о его собственном здоровье, на что Саути ссылается в начале своего ответа.

САУТИ — КОЛЬРИДЖУ

Бристоль, 11 июля 1801 г.

Вчера я прибыл и нашел ваши письма; они действительно подавили меня, но с тех пор я рассудил или намечтал себя к более радостным предвкушениям. Я убедил себя, что ваша жалоба подагрическая; что хорошая жизнь необходима, и хороший климат. Я тоже переезжаю на юг; по крайней мере, так кажется: и если мои нынешние перспективы созреют, мы еще можем жить под одной крышей. …

Вы, возможно, видели перевод «Персия», сделанный Драммондом, членом парламента. Этот человек едет послом, сначала в Палермо, а затем в Константинополь: если женатый человек может поехать в качестве его секретаря, вероятно, я буду сопровождать его. Я ежедневно ожидаю ответа. Это план Уинна — поселить меня на юге, и я вернулся, чтобы осмотреться. Моя зарплата будет небольшой — сущий пустяк; но через несколько лет я рассчитываю на что-то лучшее и нацелился на консульство. Теперь, если мы поедем, вы должны присоединиться к нам, как только мы устроимся, и будет удивительно, если мы будем жалеть об Англии. У меня будет так мало дел, что мое время можно считать полностью моим собственным: наши совместные развлечения легко покроют все расходы. Так что больше никаких Азорских островов; ибо мы увидим Великого Турка, и посетим Грецию, и пройдемся по Пирамидам, и покатаемся на верблюдах в Аравии. Я ни о чем другом не мечтал эти пять недель. Пока все так неопределенно, ибо я не получил ни одного письма с тех пор, как мы высадились, что ничего нельзя сказать о наших промежуточных перемещениях. Если мы не отправимся слишком скоро, мы как можно скорее отправимся в Камберленд, если только вы не подумаете, как и мы, что Магомету лучше прийти к горе; что перемена всех внешних обстоятельств может пойти вам на пользу; и что, как бы плоха ни была бристольская погода, она все же бесконечно предпочтительнее северного холода и сырости. Встретиться мы должны, и встретимся.

Вы знаете, что ваши старые стихи уже в третий раз в печати; почему бы не выпустить второй том? * * * Ваша «Кристабель», ваши «Три грации» [1], которые я помню как само совершенство поэзии. Я должен подтолкнуть вас к чему-то, к утверждению вашего превосходства; если у вас недостаточно, чтобы собрать, я помогу вам любым способом — изготовлю скелеты, которые вы сможете облечь плотью, кровью и красотой; напишу свое лучшее, или то, что будет достаточно плохим, чтобы быть популярным; — мы даже сделаем пьесы «a-la-mode» Робеспьера. * * * Бросьте всю поденную работу, она всегда невыгодна; то же время и одна двадцатая часть труда принесли бы тройной доход. За «Талабу» я получил 115 фунтов; это была работа ровно двенадцать месяцев с «перерывами», а последующие издания — мои собственные. …

Я чувствую себя здесь чужаком; нечто вроде чувства Леонарда. Да благословит Бог Вордсворта за эту поэму! [2] Какая связь у меня с Англией? Мои лондонские друзья? Там, действительно, у меня есть друзья. Но если бы вы и ваши были со мной, поедая финики в саду в Константинополе, вы могли бы утверждать, что мы в лучшем из всех возможных мест; и я бы ответил: Аминь: и если бы наши жены взбунтовались, мы бы послали за главным черным евнухом и продали их в Сераль. Тогда Моисей [3] выучил бы арабский, и мы бы узнали, есть ли что-нибудь в этом языке или нет. Мы бы пили кипрское вино и кофе мокко и курили бы спокойнее, чем когда-либо в «Корабле» на Смол-стрит.

Время и разлука творят странные вещи с нашими привязанностями; но мои всегда возвращаются, чтобы отдохнуть на вас. У меня есть другие и дорогие друзья, но нет никого, с кем все мое существо было бы близко — с кем каждая мысль и чувство могли бы слиться. О! у меня еще есть такие мечты! Совершенно ли ясно, что вы и я не были предназначены для какой-то лучшей звезды и по ошибке упали в этот мир фунтов, шиллингов и пенсов? …

Да благословит вас Бог!

РОБЕРТ САУТИ. [Сноска 1: «Три могилы».]

[Сноска 2: «Братья» — название этой поэмы.]

[Сноска 3: Хартли Кольридж.]

САУТИ — КОЛЬРИДЖУ

25 июля.

Дней через десять мы будем готовы отправиться в Кесвик; где, если бы не дожди, туманы и морозы, я, вероятно, был бы доволен перезимовать; но климат отпугивает меня. Неизвестно, когда меня могут отправить за границу или куда, за исключением того, что юг Европы — мой выбор. Назначение вряд ли сомнительно, а вероятное место назначения — Палермо или Неаполь. Мы поговорим о будущем и помечтаем о нем на берегу озера. * * * Я могу рассчитывать на следующие шесть месяцев в своем распоряжении; так что мы взойдем на Скиддо в этом году, а на Этну — в следующем; и сицилийский воздух будет поддерживать нас в живых, пока Дэви не откроет эликсир бессмертия, или пока мы не будем вполне довольны тем, чтобы обойтись без него и быть увековеченными по обычаю наших отцов. Мой карманный блокнот содержит больше планов, чем когда-либо будет выполнено; но что бы ни стало с этими планами, это, по крайней мере, осуществимо. * * * Бедный Х——, он буквально убил себя законом: который, я полагаю, убивает больше, чем любая болезнь, занимающая свое место в списках смертности. Блэкстоун — нужная книга, а мой Кок — заемная; но у меня есть одна юридическая книга, из которой нужно сделать аутодафе; и сожжен он будет: но стоит ли совершать эту церемонию с подобающими возлияниями дома или бросить его в кратер Этны прямо к Дьяволу — стоит обдумать на досуге.

Я должен работать в Кесвике; тем охотнее, что с надеждой в будущем необходимость отпадет. Мои португальские материалы должны лежать мертвым грузом, и это смущает меня. Невозможно опубликовать что-либо об этой стране сейчас, потому что я должен однажды вернуться туда — к их библиотекам и архивам; иначе у меня есть отличный материал для небольшого тома; и я мог бы скоро выпустить первый том моей Истории, гражданской или литературной. В этих трудах я понес тяжелые и серьезные расходы. Я напишу Гамильтону и буду рецензировать снова, если он захочет нанять меня. * * * Это Коттл сказал мне, что ваши стихи перепечатываются в «третьем» издании: это не может относиться к «Лирическим балладам» из-за числа и причастия настоящего времени. * * * Я горько зол, видя одну новую поэму [1], протащенную в мир в «Лирических балладах», где 750 покупателей первого издания никогда не смогут добраться до нее. В Фалмуте я купил «Стихи» Томаса Дермоди ради старого знакомства; увы! мальчик писал лучше, чем мужчина! * * * «Альфреда» Пая (чтобы отличить его от Альфреда благочестивого [2]) я еще не осматривал; ни преднамеренное убийство Бонапарта, совершенное Анной Матильдой; ни государственную измену, совершенную сэром Джеймсом Бландом Берджессом, баронетом, против нашего львиного сердца Ричарда. Дэви сошел с ума от пьесы под названием «Заговор Гоури», которая принадлежит Роу; подражание «Гебиру», с некоторой поэзией; но жалко и безнадежно недостаточной во всем остальном: каждый персонаж рассуждает, метафоризирует и метафизизирует читателя до тошноты. Кстати, есть большая аналогия между хоком, лавером, свиным пирогом и «Лирическими балладами» — все они имеют «аромат», не любимый теми, кто требует вкуса, и совершенно неприятный для любителей выпить, чьи больные нёба могут чувствовать только перец и бренди. Не знаю, простит ли Вордсворт стимулирующую сказку «Талаба» — это черепаховый суп, сильно приправленный, но с преобладающим собственным ароматом. Его же — спаржа (ее следует писать именно так) и артишоки, хороши с обычным маслом и полезны.

Я смотрю на «Мадока» с обнадеживающим неудовольствием; вероятно, его нужно исправить и опубликовать сейчас; это появление на свет на седьмом месяце — плохой путь; с Доктором Слопом в виде типографского дьявола, стоящим наготове для вынужденных родов и пугающим до аборта. * * * Есть ли в Кесвике эмигрант, который может заставить меня говорить и писать по-французски? И я должен сесть за свой почти забытый итальянский и читать по-немецки с вами; и мы должны читать Тассо вместе.

Да благословит вас Бог!

Ваш,

Р. С. [Сноска 1: Поэма Кольриджа «Любовь».]

[Сноска 2: Это намек на «Альфреда» мистера Коттла.]

Следующие два письма Дэви указывают на то, что здоровье Кольриджа было теперь в самом худшем состоянии и что он всерьез подумывал об эмиграции на некоторое время.

ПИСЬМО 107. ДЭВИ

Понедельник, 4 мая 1801 г.

Мой дорогой Дэви,

Я слышал от Тобина позавчера — нет, это было в пятницу. От него я узнаю, что вы читаете лекции по гальванизму. О, если бы я был одним из ваших слушателей! Мои двигательные мышцы покалывало и сокращало от этой новости, как если бы вы обнажили их и «оцинковывали» их имитирующие жизнь волокна.

Когда у вас будет досуг и импульс — полный досуг и полный импульс — пишите мне, но только тогда. Ибо хотя на земле не существует человека, который доставлял бы мне большее удовольствие, написав мне, все же я не испытываю ни боли, ни беспокойства от вашего молчания. У меня глубокая вера в опеку Природы над вами — Великого Существа, которого вы проявляете. Да благословит вас Небо, мой дорогой Дэви!

Я был встревожен сообщением о неприбытии лиссабонского пакетбота, как бы Саути не оказался на его борту. Вы слышали от него в последнее время?

Казалось бы, притворством писать вам и ничего не сказать о своем здоровье; но, по правде говоря, я устал причинять бесполезную боль. Вчера я был бы неспособен написать вам эту каракулю, а завтра могу быть таким же. «Тону, тону, тону! Я чувствую, что тону». Мой лечащий врач говорит, что это нерегулярная подагра с нефритическими симптомами. «Подагра» у молодого человека двадцати девяти лет!! Опухшие колени и узловатые пальцы, отвращение к еде и головокружение. Поверьте мне, друг, я временами являюсь объектом морального отвращения для собственного ума! Но если бы эта долгая болезнь не обеднила меня, я бы немедленно отправился на Сан-Мигель, один из Азорских островов — ванны и восхитительный климат могли бы восстановить меня — и если бы это было возможно, я бы впоследствии послал за своей женой и детьми и поселился бы там на несколько лет; это чрезвычайно дешево. В этом предположении Вордсворт и его сестра с великодушной дружбой предложили поселиться там со мной — и, к счастью, наш дорогой Саути тоже приехал бы. Но об этом я умоляю вас, мой дорогой, не говорите ни слова ни одному человеку, ибо этот план, из-за нынешнего состояния моих обстоятельств, скорее вещь «желания», чем «надежды».

Если вы напишете мне, пожалуйста, в паре предложений скажите, приведет ли термометрический «спектр» Гершеля (в «Philos. Trans.») к какой-либо революции в химической философии. Что касается «слов», я стал грозным химиком — выучив наизусть огромное количество терминов и т. д., к которым я привязываю «некоторые» идеи, очень скудные по количеству, уверяю вас, и весьма тощие в своих индивидуальных лицах. Что должно обескураживать меня в этом, так это то, что я нахожу, что вся «сила» жизненных атрибутов зависит от способов «расположения», и что химия не проливает даже отдаленного луча света на этот предмет. «Рассуждение», также, всегда неудовлетворительно для меня. Я постоянно говорю: вероятно, есть много агентов, до сих пор не открытых. Это не может быть рассуждением: мы должны иметь глубокое убеждение, что все «термины» были исчерпаны. Это означает не что иное, как то, что (с позволения доктора Беддоса) химия никогда не сможет обладать тем же видом достоверности, что и математика — по правде говоря, это не означает ничего. Я, однако, становлюсь чрезвычайно заинтересованным в этом предмете.

Да хранит вас Бог, мой дорогой друг! Из рассказа Тобина я боюсь, что должен отказаться от очень сладкого видения — увидеть вас этим летом. Летом после, мой призрак, возможно, может стать газом.

Ваш преданный,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. [1] [Сноска 1: Письмо CXVIII следует за № 107.]

ПИСЬМО 108. ДЭВИ

Грета-Холл, Кесвик, 20 мая 1801 г.

Мой дорогой Дэви,

Хотя мы, северяне, должны обойтись без вас, все же я буду радоваться, когда получу от вас письмо из Корнуолла. Я должен верить, что вы сделали какие-то важные открытия в гальванизме и связали факты с другими, более интересными, иначе я был бы в недоумении, как этот предмет мог дать материал более чем для одной лекции. Если я правильно помню, вы отождествили его с электричеством, а это действительно широкое поле. Я откажусь от своего «British Critic» и буду выписывать «Nicholson's Journal», и тогда я буду знать что-то о вас. Я иногда опасаюсь, что моя страсть к науке едва ли истинна и подлинна — это всего лишь «Дэвизм»! то есть я боюсь, что я больше радуюсь тому, что «вы» открыли факты, чем тому, что факты были открыты.

Мое здоровье улучшилось. Мне действительно хочется верить, что я начинаю по-настоящему выздоравливать, хотя у меня было так много коротких периодов улучшения, за которыми следовали тяжелые рецидивы, что порой я почти боюсь надеяться. Но радостные мысли приходят вместе с приятными ощущениями, а сама надежда — немалое лекарство.

Я беспокоюсь о Роберте Саути. Почему он не в Англии? Передавайте мой сердечный привет Тобину. Как только мне будет что сообщить, я напишу ему. Но, увы! Болезнь превращает огромные отрезки времени в унылое однообразие песчаной пустыни. Увы, Египет — и Мену! Впрочем, я надеюсь, что «англичане» удержат его, если захватят, и это принесет пользу делу человеческой природы.

Да благословит вас Небо!

С. Т. КОЛЬРИДЖ. В следующем письме к Годвину он вновь жалуется на здоровье.

ПИСЬМО 109. Годвину

Грета-Холл, Кесвик.

Дорогой Годвин,

В течение последних трех недель у меня было столько прерываний моего «непрерывного сельского уединения», такая череда посетителей, как местных, так и приезжих, что мне поистине не хватало ни времени, ни душевного спокойствия, необходимых для ответа на ваше письмо от первого июня — в настоящее время я пишу вам из постели. Ибо вследствие очень резкой перемены погоды от сильной жары к сырому и пронизывающему холоду мое физическое здоровье претерпело рецидив, столь же тяжелый, сколь и неожиданный…

Я еще не получил ни «Антонио», ни вашу брошюру в ответ доктору Парру и шотландскому джентльмену [1] (которому предстоит быть профессором морали для молодых набобов в Калькутте с жалованием 3000 фунтов в год!). Стюарт был так любезен, что прислал мне рецензию Фенвика на нее в газете под названием «Альбион», а мистер Лонгман сообщил мне, что по вашему распоряжению сама брошюра была оставлена для меня в его доме. Отрывки, которые я видел, мне очень понравились, за исключением введения, которое сформулировано неточно и неуклюже. Но, право, я часто замечал, что, что бы вы ни писали, первая страница всегда худшая в книге. Я хотел бы, чтобы вместо шести дней вы потратили шесть месяцев и вместо брошюры за полкроны дали нам хороший октаво за полгинеи. Но вы еще можете это сделать. Мне кажется, что как в этой работе, так и во втором издании «Политической справедливости» ваши опровержения были более неосмотрительными, чем утверждения или догмы, которые вы опровергали. Но это не подходящая тема для простого письма. Если бы у меня было время, а его у меня нет, я бы написал два или три листа исключительно для вашего ознакомления под названием «История ошибок и заблуждений литературной жизни Уильяма Годвина». Миру показалось бы парадоксом утверждение, что вы слишком внушаемы, но вы сами знаете, что это правда.

Я пришлю обратно вашу рукопись в пятницу со своими критическими замечаниями. Вы пишете в последнем письме: «Как бы я хотел, чтобы вы были здесь!» Когда я вижу, как мало я написал из того, что мог бы сказать, я чувствую вместе с вами, что письмо — лишь «насмешка» для полного и пылкого ума. По правде говоря, я чувствую это так остро, что, если бы я мог быть уверен, что останусь в этой стране, я бы настоятельно просил вас приехать и закончить все в моем доме. Но если я смогу хоть как-то раздобыть деньги, я отправлюсь на первом же судне, отходящем из Ливерпуля на Азорские острова (а именно, на Сан-Мигел), а они отплывают в конце июля. Если мне не удастся избежать одной английской зимы и весны, у меня нет никаких разумных перспектив на выздоровление. Вы «не можете не рассматривать непрерывное сельское уединение как главную причину» моего плохого здоровья. Мое плохое здоровье началось в Ливерпуле в виде покраснения глаз и опухших век, когда я имел обыкновение ежедневно посещать ливерпульских литераторов — после того, как я обосновался в Кесвике, за этим последовали большие нарывы на шее и плечах; затем сильная ревматическая лихорадка; затем мучительная и утомительная водянка яичка; а с тех пор — нерегулярная подагра, которая в данный момент грозит перерасти в настоящий приступ. Какое отношение непрерывное сельское уединение может иметь к возникновению этих внешних и видимых зол, я не могу угадать; какую роль оно сыграло в утешении меня во время них, я знаю со спокойным умом и чувствую с благодарным сердцем. О, если бы вы сейчас видели перед глазами эту восхитительную картину озера, реки, моста, коттеджа, просторного поля с тропинкой, лесистого холма с весенней зеленью и горы, на которой еще причудливыми пятнами лежит снег, — ту самую, которую я видел со своей постели больного, даже не поднимая головы с подушки! О Боже! Все, кроме дорогих и прекрасных вещей, казалось, было известно моему воображению только как слова; даже формы, которые внушали мне ужас в моих лихорадочных снах, все равно оставались формами красоты. Перед моим последним приступом я наклонился, чтобы поднять что-то с земли, и, подняв голову, сказал мисс Вордсворт: «Я уверен, Рота, что я заболею»; ибо, когда я наклонил голову, перед моими глазами возник отчетливый, яркий спектр; это была маленькая картинка — скала с березами и папоротниками на ней, коттедж за ней и небольшой ручей. Будь я художником, я бы придал этому внешнее существование, но оно навсегда останется в моей памяти.

Кстати, наше сельское уединение было удостоено компании мистера Шарпа и поэта Роджерса; последний, хотя и не человек очень мощного интеллекта, во многом расположил к себе как меня, так и Вордсворта, ибо то, что он говорил, явно исходило из его собственных чувств и было результатом его собственных наблюдений.

Моя любовь вашему дорогому малышу. Я начинаю чувствовать, как мое колено готовится к приему леди Артрит. Да благословит вас Бог и

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Вторник, вечер, 23 июня 1801 г. [2]

[Сноска 1: Макинтош]

[Сноска 2: Письма CXIX-CXXII следуют за № 109.]

Кольридж из-за нехватки средств не смог в настоящее время осуществить свой проект поездки за границу, и следующее письмо к Дэви сообщает нам, что он решил вместо этого поехать в Лондон и снова писать для ежедневных газет.

ПИСЬМО 110. Дэви

Грета-Холл, Кесвик, Камберленд, 31 октября 1801 г.

Мой дорогой Дэви,

Не знаю, по какой причине это произошло, но факт остается фактом: последние три месяца я думал о вас чаще и, можно сказать, «тосковал» по вашему обществу больше, чем когда-либо прежде, и все же не писал вам. Но вы знаете, что я уважаю вас и что я люблю тех, кого уважаю. Любовь и уважение для меня неразделимы; и там, где это не так, я подозреваю наличие какой-то скрытой моральной суеверности, которую природа преодолевает; и что истинный смысл фразы «Я люблю его, хотя не могу уважать» — это «я уважаю его, но не в соответствии с моей системой уважения». Но вы, мой дорогой друг, любимы и уважаемы всеми людьми — что является единственной подозрительной частью вашего характера, по крайней мере, согласно 5-й главе Евангелия от Матфея. Да благословит вас Бог.

А теперь о деле этого письма. «Если смогу», я покину это место так, чтобы быть в Лондоне в среду, 11-го числа следующего месяца; в Лондоне я пробуду две недели; но так как у меня слабое здоровье и совершенная «фобия» гостиниц и кофеен, я был бы рад, если бы вы или Саути смогли предложить мне спальню на вышеупомянутые две недели. Из Лондона я направляюсь на юг. Теперь о выделенных курсивом словах «если смогу». Криптический и скрытый смысл их таков: у меня чертова колючка в ноге, которую хирург пока не смог извлечь, и если бы я не метафизицировал столь успешно о «боли» вследствие этого несчастного случая, то благодаря Великому Рассеивателю Мыслей я был бы наполовину сумасшедшим. Но как есть, я перенес это «как женщина», что, я полагаю, по крайней мере на две-три ступени выше, чем «стоик». Идет нагноение, и я терплю в надежде.