«Нищие»

XXI

Самое низкое состояние человека

Некоторые люди думают, что человек не может упасть ниже, чем жить в общей ночлежке; но мужчины и женщины иногда встречаются в Лондоне, на которых даже смотрят и жалеют те, кто живет в таких низких местах. Мужчины и женщины, о которых я говорю, не были бы допущены в самые низкие общие ночлежки в Лондоне. Они настолько оборваны и грязны на вид, что если бы вы дали одному из них суверен, было бы невозможно получить постель, пока не было бы сделано изменение в его или ее внешности. Некоторые из них спали в своей одежде так часто и были изгоями так долго, что они действительно без малейшей надежды — не подавлены на несколько часов или дней, как другие. Их мечты, если они у них есть, — это воспоминания о днях ушедших, но у них нет надежды в будущем. Кто не видел их? Мужчины и женщины в таком состоянии, что если человек дает им пенни, он должен отвести глаза; и самые добросердечные женщины проходят мимо них с как можно более быстрым взглядом. Есть только одно место, открытое для этих бедных несчастных, и это приют Армии Спасения, где они платят два пенса и спят на полу. Они не думают о страданиях; один из них будет сидеть на сиденье, когда идет сильный дождь, с полным безразличием, и там может быть арка, до которой он мог бы добраться менее чем за две минуты. Так что он промокает и дрожит всю ночь, что для него обычно.

Мне доводилось видеть, как человеку такого вида отказывали в ночлеге в приюте Армии спасения, и офицеру не требовалось много секунд, чтобы прийти к такому выводу. Конечно, нечасто — быть может, раз шесть в год — кому-то из этих бедолаг удается наскрести четыре пенса на койку; но иногда им улыбается удача найти серебряную монету, или же какой-нибудь джентльмен подаст им. Если случается последнее, то этот джентльмен, вероятно, приезжий в Лондоне и прибыл из какой-нибудь счастливой новой земли, где о такой крайней нищете и не слыхивали. Однажды вечером, когда я был в конторе и оплачивал свой ночлег, я услышал, как кто-то вошел в парадную дверь и встал позади меня, но не обернулся, решив, что это один из многих постояльцев, живших там. Когда я уже собирался уходить, я услышал, как этот человек выложил деньги и сказал лейтенанту, что хочет снять койку. Поскольку я не услышал, чтобы офицер что-то ответил, а вместо этого увидел, как он встал со своего табурета и вышел из конторы, я обернулся, подумав, что сейчас произойдет что-то странное. Лейтенант быстро вышел и встал перед потенциальным постояльцем, оглядывая его с головы до ног. «Думаю, нет», — сказал он наконец с усмешкой, пораженный тем, что человек вообще задал такой вопрос. «У нас нет для вас койки, — продолжил он, — вам лучше отправиться в приют в Блэкфрайарс». Человек этот, безусловно, представлял собой жалкое, даже отталкивающее зрелище. Его волосы были очень длинными, как и борода; а цвет его рук, шеи и безволосой части лица был почти черным. Одежда превратилась в лохмотья, обнажая ноги; на ботинках не было ни подошв, ни каблуков, а верх держался на веревках. Этот бедняга либо нашел серебряную монету, либо получил ее в качестве милостыни; и, проспав в своей одежде месяцами, он хотел снять ее на одну ночь и насладиться роскошью теплой койки. Мало того, если бы у этого человека была койка, он мог бы пользоваться прачечной весь следующий день, где было полно горячей воды, чтобы привести себя в порядок. Но этому не суждено было сбыться, ибо лейтенант был слишком зорким. Этот бедняга, столь амбициозный, ничуть не удивился отказу, а просто подобрал свои деньги и молча вышел. Возможно, он уже бывал в других местах с тем же результатом и собирался попытать счастья в других. Христианский офицер проводил его взглядом, а когда тот ушел, повернулся, чтобы вернуться в свою контору. Увидев меня, стоявшего там и ставшего свидетелем случившегося, он сказал: «Ну и рожа!» — и вошел в контору, посмеиваясь: хи-хи-хи!

Любой человек в Лондоне может увидеть этих несчастных, опустившихся до самого дна, до которого только возможно опуститься. Пропустить их почти невозможно, сидят ли они или идут, ибо если вы не смотрите в их сторону, то почти наверняка услышите странные звуки, которые привлекут ваше внимание. Все они разговаривают сами с собой, смеются и ругаются; ибо холодные ночи и голод в значительной степени свели их с ума. Редко можно увидеть двоих из них вместе, ибо у каждого хватает ума понять, что он и так привлекает больше внимания, чем хотелось бы, чтобы еще и приглашать к себе других. Время для них ничего не значит; если у них есть достаточно еды на день, они вряд ли покинут свое излюбленное место. Как правило, у каждого есть определенное место, где он проводит день, и, будучи вынужденными бродить всю ночь, они возвращаются туда как можно скорее. Именно рано утром они добывают себе еду, и где они ее берут — это секрет, который каждый хранит при себе. Этот секрет — их пропитание, и это еще одна причина, по которой они должны быть сдержанны друг с другом. Один из этих людей как-то сказал мне, что знает один большой частный дом, где каждое утро в заднем переулке, рядом с мусорным баком, можно найти бумажный сверток с остатками еды. Этот сверток кормил его три года, но несколько раз он его упускал. Несомненно, какой-нибудь случайный бродяга находил его в те дни, но, не зная, что такой сверток выставляют каждое утро, никогда не утруждал себя поисками снова. Услышав это, я не мог не подумать о том, как легко может случиться что-то, что его разочарует; что отъезд или смерть жильца изменят такой порядок. Но я не подал и виду, ибо видел, что бедняга уверен, что обеспечен хлебом на всю жизнь. У него не было ни малейшего сомнения в том, что сверток будет всегда там, и его единственным беспокойством было то, что какой-нибудь другой бродяга пойдет за ним и узнает его секрет или случайно обнаружит сверток. Зимой этот человек проводил все свои дни на одном конкретном месте, когда мог его занять, или как можно ближе к нему, если оно было занято. Когда я однажды утром в девять часов шел по набережной, он как раз усаживался. У него был с собой бумажный сверток, из которого он только что достал корку хлеба. Когда я возвращался той же дорогой в четыре часа дня, он все еще был там. Возможно, летом он проводил свои дни под каким-нибудь тенистым деревом в одном из парков.

Никто из них не является попрошайкой; они никогда не ходят по домам и не просят милостыню у людей на улице, ибо знают, что их внешний вид настолько плох, что они не смеют привлекать больше внимания, чем люди готовы им уделить. Иногда, хотя и не очень часто, у мужчины хватает смелости дать им монету, но ни одна женщина этого не сделает. Они настолько удивлены получением непрошеной милостыни, что забывают поблагодарить. Человек, о котором я только что упоминал, который каждое утро получал сверток с едой, предпочел бы, чтобы вы прошли мимо, не давая ему денег, из страха, что полицейский увидит это действие, обвинит его в попрошайничестве и прогонит с его любимого места. Как я уже сказал, большинство из них знают места, где можно получить еду, не прося милостыни, возле крупных фабрик и в других местах. Их редко можно увидеть на частных улицах, потому что они не ходят по домам.

Я часто видел людей, стоящих у больших фабрик и мастерских в ожидании рабочих, чтобы получить еду, которую некоторые из них не доели за обедом и, будучи экономными мужьями, несут домой; но они с радостью отдают ее человеку, который, по их мнению, в ней нуждается. Эти бродяги обычно спрашивают рабочего, когда видят его с котелком для еды, не осталось ли у него чего-нибудь после обеда. Есть у него что-то или нет — неважно, ибо вопрос привлекает внимание тех, у кого есть, и через несколько мгновений у бродяги есть еда на пару хороших приемов пищи. Но этим несчастным, которые так опустились внешне, даже не нужно говорить, достаточно просто показаться. Ибо каждому видно не только то, что они бездомные, но кажется, будто у них никогда и не было дома. Такие люди — единственные настоящие изгои, для которых ничего нельзя сделать. Ни Армия спасения, ни Армия церкви не имеют с ними дела. И если бы один из таких людей пришел в Благотворительную организацию, его бы не пустили за порог, не говоря уже о том, чтобы удостоить чести пригласить внутрь и расспросить. Эту конкретную организацию не интересовало бы, чем зарабатывал на жизнь его отец или каковы были привычки его деда. На самом деле, не нужно обладать жесткими, проницательными качествами сыщика, чтобы понять, что дата социального благополучия в прошлом этого человека должна быть очень далекой.

XXII

Любитель ночлежек

Один постоялец дал ему прозвище «Зола», и он принял его благосклонно. Я присутствовал на кухне в тот день, когда он прибыл как незнакомец, безымянный и одинокий, по крайней мере, для других постояльцев, ибо они не знали, какое имя он назвал в конторе. Он был в лохмотьях, и «Лохмотья» определенно должно было стать его именем. На самом деле, это имя ему предлагали, но он ответил лишь недоуменным взглядом. Он готовил себе чай за тем же столом, что и «Панч», а последнему понадобилась щепотка соли, и, не видя никого из своих друзей за чаем, он попросил этого незнакомца оказать ему услугу, сказав: «Не окажете ли вы мне услугу, «Лохмотья», щепоткой соли?» Человек на мгновение уставился на «Панча», а затем отошел, не ответив. В то время он жарил сельдь на огне. И вот случилось так, что несколько мгновений спустя этот человек наливал чай, как вдруг раздался громкий крик: «Чья это сельдь?» Человек быстро обернулся на звук и увидел, что его сельдь совершает несколько судорожных движений, болтаясь на длинной проволоке. Он немедленно бросился на помощь, но увы! Слишком поздно; ибо лохмотья его свободной одежды опутали его, как смертоносное растение, и когда он добрался, сельдь лежала неподвижно под решеткой. Проявив большую осторожность, ему удалось извлечь ее на свет, покрытую пеплом и золой. Тем не менее, он тщательно вымыл ее и, положив плашмя на тарелку, вернул на огонь. «Надеюсь, вы не вините меня за этот несчастный случай, «Зола»?» — сказал добросердечный «Панч». «О, нет», — ответил человек, только что названный «Зола». «У «Золы» слишком много ума для этого», — сказал «Красноносый Скотти», который сидел неподалеку. «Чей это чайник?» — закричал кухонный рабочий, который собирался разжечь кокс и хотел, чтобы всю еду и чайники убрали. «Он принадлежит «Золе»», — сказали несколько голосов. С того дня и по сей день его зовут «Зола» из-за несчастного случая с сельдью, когда он только пришел. Если бы его арестовали, это было бы: «Зола» в тюрьме»; а если бы он умер, это было бы: «Зола» умер».

Если человек, который поселяется в общей ночлежке, не называет своего имени в очень короткий срок, постояльцы дадут ему свое. У Брауна был большой нос, и его почти наверняка назвали бы «Носатым», если бы он в первый же день не рассказал простую историю из своего детства, в которой ему пришлось назвать себя Уильямом Брауном.

Я хорошо помню тот день, когда «Ловкач» — человек, который с радостью помогал другим тратить их заработки на эль, а когда они сидели без гроша и голодные, сам садился за бифштекс с луком, — я хорошо помню тот день, когда этот человек вызвал незабываемую сенсацию на кухне ночлежки. В конторе лежало письмо для Элджернона Дадли, и управляющий уже несколько раз заходил на кухню в поисках этого джентльмена. Было около семи часов вечера, когда он в пятый раз вошел на кухню и крикнул: «Элджернон Дадли здесь?» «Да», — ответил человек в углу, быстро выходя вперед. Все глаза обратились к нему, и как вы думаете, кто был Элджерноном Дадли? Никто иной, как обычный «Ловкач». «Толстяк», который утверждал, что он боец, которого никому еще не удавалось сбить с ног, сказал в разговоре с Брауном: «Меня можно было бы сбить с ног перышком».

Замечания Брауна по этому поводу были весьма разумными, как обычно. «Это было, есть и всегда будет обычаем, — сказал он, — чтобы женщина, родившая ребенка, давала ему имя. По этой причине она, едва встав на ноги, начинает строить планы на этот счет. Теперь, — продолжил Браун, — мы должны представлять себе «Ловкача» не таким, какой он есть — да поможет ему Бог! — а таким, каким он был, ребенком на руках у любящей женщины. Так было в том случае, так же было и с другими, включая нас самих, и так будет всегда. Теперь эта бедная женщина — некоторые назвали бы ее глупой — несомненно, питала большое уважение к «Ловкачу» как к младенцу и, чтобы отличить его от обычного рода человеческого, назвала его так, как мы только что слышали. Может, я прав, может, я ошибаюсь; но если бы стали известны истинные факты дела, вы, вероятно, обнаружили бы, что я недалеко от истины. Несмотря на все это, я вполне согласен с замечанием нашего друга, что это наполняет нас изумлением». «Ловкач» жил в этом доме более двух лет, когда этот инцидент вызвал столько комментариев.

Но вернемся к человеку по прозвищу «Зола», ибо этот джентльмен не был беспомощным обломком в ночлежке; он был действительно веселым духом и способным на любовь. Это был человек с длинным, меланхоличным лицом, не видящий в жизни никакого юмора, и, если уж говорить правду, он был откровенно уродлив. И все же этого «Золу» несколько раз видели гуляющим по улицам с женщиной под руку. Один из постояльцев сказал, что ее внешность была сносной, а другой сказал, что она была более чем сносной по сравнению с «Золой». Браун видел их вместе и сказал: «Хотя человек должен верить своим собственным глазам, я бы никогда не поверил, что это так, если бы «Зола» не сказал: «Спокойной ночи, мистер Браун». А если человек не должен верить и глазам, и ушам, то чему же тогда верить?»

Конечно, между этими бедными душами не могло быть союза; ибо она была прислугой, а он выполнял случайные работы на рынке, зарабатывая шиллинг, а в удачные дни и немного больше. Как сказал управляющий, это было забавно и не могло привести ни к чему серьезному. Они могли бы всю жизнь ходить под руку, ибо никогда не смогли бы пожениться и жить вместе.

Этот роман был предметом разговоров в доме более трех месяцев, когда однажды ночью он закончился странным образом. «Зола» и его возлюбленная весь вечер пили эль в «Боро». Он, увидев копченую пикшу, захотел ее на ужин и, сделав покупку, воссоединился со своей прекрасной спутницей. Было около полуночи, когда «Золе» внезапно пришло в голову, что управляющий закрывает дом в двенадцать часов ночи, и если он — «Зола» — не будет там к этому времени, то останется на улице на всю ночь. Напомнив об этом своей даме, они оба отправились домой, причем ее путь лежал в ту же сторону, что и его. Управляющий как раз закрывал дверь, когда «Зола» прибыл.

Теперь, Бог знает, какой демон вбил этой женщине в голову приготовить рыбу своего возлюбленного, но она, казалось, была полна решимости это сделать. «Я войду, чтобы приготовить тебе ужин», — сказала она. «Нет, — сказал управляющий, — это дом только для мужчин, и мы не разрешаем женщинам входить. Мало того, кухня сейчас закрыта, и я не открою ее снова ни для «Золы», ни для любого другого человека. Ему придется лечь спать без ужина или искать ночлег в другом месте». Тогда дама начала громко оскорблять управляющего, но тот, не обращая на нее внимания, схватил «Золу» за плечи, сказав: «Иди спать, старый дурак», — и в то же время захлопнул дверь перед носом дамы.

На следующее утро, когда «Зола» готовил свою пикшу, управляющий сурово отчитал его за то, что произошло накануне вечером; сказав ему, что если он может позволить себе содержать даму-повара, то должен искать ночлег получше. Браун, который оказался поблизости, подтвердил, что отчетливо слышал женский голос, сказавший: «Я собираюсь приготовить его рыбу», но подумал, что ему это снится. Даже сейчас он верил, что это был сон, и хотел бы услышать правду из уст самого управляющего, был ли это реальный факт или нет. Услышав, что это так, Браун перевел взгляд на «Золу» и, увидев, что тот опустил голову в безмолвном стыде, был вынужден поверить во все это. Вероятно, это был конец их романа, ибо после этого их больше никогда не видели вместе.

XXIII

Мастер на все руки

Мастера на все руки можно найти во всех местах, где люди либо слишком бедны, чтобы платить за профессиональный опыт, либо, будучи не столь бедными, живут в отдаленных лагерях, где никогда не бывали женщины и которые слишком временны, чтобы торговцы открывали там бизнес. Первые места — это общие ночлежки, где мастер на все руки вызывается добровольцем в качестве прачки, повара, портного, сапожника, парикмахера и т. д. На самом деле, судя по его хвастливым заявлениям о квалификации, было бы гораздо интереснее узнать, чего он не умеет, чем то, что он умеет. Он научился всем этим ремеслам, наблюдая, и, когда собирается практиковаться, его уверенность непоколебима. Говорит он: «Я побрею вас, и вы не почувствуете, как бритва идет по вашему лицу». А когда он покрывает ваше лицо кровью, он винит прыщи, которых у вас никогда не было, и ожидает благодарности за то, что удалил их; ибо разве он, помимо бритья, не провел успешную хирургическую операцию?

Таким образом он зарабатывает шиллинг или больше в день, и он не согласен с тем, чтобы кто-то брился, шил или стирал одежду сам; иначе он не заработал бы на койку, еду, подарки в виде эля и табака. Если он видит, что я готовлюсь бриться, он бросается вперед, завладевает бритвой и приказывает мне сесть. Ничего не остается, как подчиниться, ибо он берет меня за плечо и ведет к сиденью; затем он силой усаживает меня и откидывает мою голову назад, пока она не оказывается в дюйме от затылка. За это унижение я даю ему пенни, а затем, пока я умываюсь, он громко кричит: «Следующий». Он никогда не думает о том, что я мог бы возразить против того, чтобы мое мыло, помазок и бритва использовались на других лицах; и, по правде говоря, именно по этой причине — а не из экономии — я бреюсь сам. Но, слава богу, кухня почти пуста, и на его «Следующий» нет ответа. Затем, с прицелом на будущих клиентов, он тщательно вытирает бритву, сушит ее о свою одежду, моет помазок, заворачивает мыло в кусочек чистой бумаги и возвращает их владельцу. После чего он снова одалживает бритву, ибо увидел волос на горле, и, как он говорит: «Хороший мастер любит делать работу аккуратно». Затем он сетует на количество прыщей, которые пришлось удалить, и бродит в поисках другой работы.

Вероятно, теперь он видит человека, который чинит ботинок. Если видит, то бросается в ту сторону, борется с человеком за ботинок и вскоре слышно, как он стучит молотком изо всех сил. Он производит столько шума, что любой подумал бы, что он человек уверенный и с большим опытом. Конечно, он винит инструменты в каждой ошибке и скромно говорит, что никто из живущих не смог бы сделать лучше в таких условиях. За оказание этой помощи он получает два или более медных пенса.

А теперь он видит человека с плохим зрением, пытающегося вдеть нитку в иголку. «Позвольте мне», — кричит мастер на все руки, вскакивая и борясь с другим за иголку и нитку. Завладев ими, вопреки громкому раздражению другого, он, вместо того чтобы вернуть их, требует вещь, которую нужно зашить. «Нет, спасибо, — говорит другой, — я сам справлюсь». С большой неохотой мастер на все руки сдается и просит трубку табака за то, что вдел нитку в иголку. Но он все еще не сводит глаз с другого, и когда видит, что тот берет рубашку и заплатку, мастер на все руки снова вскакивает и громким голосом приказывает другому остановиться. «У меня, — говорит он, — есть кусок ткани, который точно подходит к вашей рубашке, тогда как ваш совсем другой». Выхватив рубашку из рук другого, он исчезает на мгновение, а затем появляется снова с куском ткани, который, надо признать, подходит лучше. Другой, будучи очень доволен этим, говорит: «Если вы не против подождать, мы выпьем после того, как я закончу эту работу». Мастер на все руки, услышав это и не желая долго ждать, а также думая, что дополнительная доброта будет вознаграждена дополнительной выпивкой, отвечает: «Вам лучше позволить мне сделать это, ибо по тому, как вы держите иголку, ясно, что вы не привыкли к такой работе». Другой, видя, что уже дал табак и связан обещанием выпивки, теперь вполне готов принять помощь мастера на все руки. «Теперь, — говорит он, когда работа сделана, где каждый стежок лежит в своей глубокой долине, окруженной холмами, — теперь, — говорит он, — все, что нужно, — это прогладить горячим утюгом, после чего вам не будет стыдно показать это лучшему портному в стране. Если хотите, мы используем промежуток времени, пока утюг в огне, для подкрепления сил».

Мастер на все руки, хотя он часто портит хорошие вещи, которые при небольшом профессиональном уходе могли бы стать почти как новые, не заслуживает полного презрения. Хотя он не тот мастер на все руки, за которого себя выдает, он определенно заслуживает похвалы за то, что держит под рукой инструменты. Где бы он ни находил выброшенные ботинки или одежду, он вырезает заплатки и приберегает их на случай необходимости. У него всегда есть пара ножниц, бритва, ремень, щетка, щипцы и много других полезных вещей, и у него редко не хватает гвоздей. Но для того, кто полон решимости обойтись без его услуг, он часто бывает очень неприятным зрителем. Например, если я бреюсь, мастер на все руки стоит в двух футах, сверкая глазами, как недовольный демон; и когда я стою перед зеркалом, а бритва на моем лице, он стоит у меня за спиной, так что к моему смущению и опасности отражаются два лица. Если он видит человека, который упорно отказывался от его помощи и который шьет, мастер на все руки либо встает на свет, либо стоит, по-видимому, считая стежки, критически наблюдая, пока человек не уколет палец или не испортит работу. Когда он видит человека, чинящего ботинок, он саркастически говорит: «Смотри, бей в правильный гвоздь». Другой смеется, но обнаруживает свое замешательство, когда в следующее мгновение сбивает ноготь на большом пальце левой руки.

Мастер на все руки даже прописывает лекарства больным, но в девяти случаях из десяти его лекарство — это спиртное, время при этом не имеет значения. Я позволил ему подстричь мне волосы, и он, казалось, был очень доволен результатом; но после одного взгляда в зеркало я решил не снимать кепку три недели, даже во время еды.

Пожалуй, ничего хуже не могло случиться с домом, чем иметь двух конкурирующих мастеров на все руки. Я был в одном месте, где человек утверждал, что его услугами были довольны в течение многих лет. Его определенно любили, ибо даже те, кто презирал его таланты, не могли устоять перед его манерой выпрашивать чай, сахар, табак и другие вещи. Но увы! Его роковой день настал, когда человек, получавший хорошую пенсию, снял комнату в том же доме и, желая чем-то занять свой ум, начал бесплатно брить, стричь волосы и чинить ботинки. «Послушай, — сказал старый мастер на все руки новому, — послушай, до твоего прихода я всегда мог платить за свою койку, табак, не говоря уже о стаканчике-другом эля; но твой приход сюда все испортил». «Ну, — ответил добродушный пенсионер, — ты один из самых больших и сильных людей в доме, почему бы тебе не поискать мужскую работу, вместо того чтобы слоняться без дела в поисках женской работы — шитья и стирки одежды? Я не беру пенни у бедняг, старых или со слабым здоровьем, которые в качестве разносчиков газет, продавцов игрушек и сэндвичменов едва зарабатывают на свои нужды». Не прошло и нескольких дней, как крупному, здоровому хитрецу пришлось уйти, чтобы зарабатывать на жизнь, и перед ним встали тяжелые задачи, с которыми он был вполне способен справиться. Тогда у бедных постояльцев наступил мир, чтобы заниматься своей стиркой и починкой, в то время как добродушный пенсионер заботился об их ботинках, бороде и волосах.

XXIV

О книгах

У меня никогда не было много шансов насладиться книгами. Даже после написания четырех книг, которые считались литературными успехами, моя библиотека состояла всего из пятидесяти томов, некоторые из которых были журналами и не стоили повторного прочтения. Раз это так, вряд ли я когда-нибудь смогу простить этот мир за то, что он держал меня без книг, когда мой энтузиазм был велик, ибо сейчас они мне не нужны. Я часто завидовал тысячам богатых людей, у которых есть хорошо укомплектованные библиотеки и нет желания ими пользоваться. Когда мой энтузиазм был наибольшим, я не мог наслаждаться книгами из-за обстоятельств, при которых их приходилось читать. Например, когда я жил в общей ночлежке, предпочитая свободу на небольшой доход каторжному труду на большой, у меня было много времени посещать бесплатные библиотеки. В этих местах я мог, подписав свое имя и адрес, взять любую книгу, упомянутую в каталоге, и прочитать ее на месте. Я часто жалею, что у меня сейчас нет некоторых книг, которые я читал в то время и не мог ими насладиться. Причина, по которой я не мог наслаждаться ими в то время, заключалась в нескольких причинах, которые были сильными врагами энтузиазма. Во-первых, мне приходилось давать ложный адрес, потому что название ночлежки было не респектабельным и клеймило меня как нечистого. Из-за этого я никогда не мог чувствовать себя комфортно, ибо если я случайно поднимал глаза от книги и видел, что библиотекарь смотрит в мою сторону, я всегда думал, что он взвешивает в уме, что я за человек. Иногда библиотекарь смотрел на меня так смело, что я не терял времени даром, возвращая книгу и покидая место, думая, что он скоро подойдет и скажет мне сделать это. Конечно, я был очень подозрителен в тех обстоятельствах, но с тех пор часто думал, что те люди вообще не думали обо мне, а были погружены в свои собственные дела и не знали, что делают их глаза. Другая причина, по которой я не мог наслаждаться книгами тогда, была из-за низкого и недостаточного питания, которое держало мою кровь слишком холодной, чтобы долго сидеть в комнате, где окна часто были широко открыты. Следствием было то, что я часто возвращал очень интересную книгу после часа чтения, чтобы прогуляться и согреться; книгу, которую, если бы у меня была уютная маленькая комната, я бы прочитал за один присест, хотя это заняло бы много времени до глубокой ночи. А когда приходило лето, я хотел читать на открытом воздухе, но у меня не было друзей, которые могли бы порекомендовать меня как книгозаемщика. По этой причине я не мог брать книги, чтобы унести их и читать на досуге, и в любом месте, где мне нравилось.

С тех пор, и теперь, когда у меня появилось один или два друга, у меня есть другие причины, портящие мое наслаждение книгами. Я не могу теперь читать с удовольствием книги, которые взяты на время или которые, вероятно, потребуют вернуть. Такие книги никогда не приносят мне пользы, ибо, если я наслаждаюсь ими, я лишаюсь этой радости от мысли, что они не мои. Я хочу видеть книги вокруг себя как свою собственную собственность, иначе вид их огорчает меня. Мои собственные книги хранятся на полке, и я смотрю на них как на чистокровных; но я держу отдельно все взятые на время книги, обращаясь с ними как с бродячими дворнягами, которым я дал временный дом, и так же стремлюсь прогнать их, как стремился принять их вначале. По этой причине я бы теперь не воспользовался библиотекой, даже если бы она была по соседству.

К сожалению, в сельской местности любитель книг должен быть состоятельным, ибо он может покупать только новые книги; тогда как в Лондоне и других крупных городах человек может взять с прилавков подержанных книг охапку классики по цене умеренного обеда. И это наводит меня на другую мысль — мне не нравится вид новых книг, я гораздо больше предпочитаю, чтобы они потеряли свой последний слой блеска. Почему-то задевает мою совесть видеть дорогого старого автора, сияющего передо мной в золоте и безупречном зеленом или красном. Мне кажется, я слышу, как его голос говорит: «Ты презирал мой приход в прошлые годы и оставил меня для этих поздних и более холодных дней». У человека, живущего в Лондоне, нет особого оправдания тому, что у него нет хорошего запаса книг. Я видел Шекспира за четыре пенса, а Мильтона за полцены. С такой скоростью человек мог бы за несколько месяцев иметь большой запас хороших книг, и затраты были бы невелики. Если бы я жил в Лондоне в течение этих последних двух лет, мои книги сейчас исчислялись бы несколькими сотнями, и я бы не потратил пять фунтов.

Пожалуй, одно из лучших недельных наслаждений, которые у меня когда-либо были, было в бесплатной библиотеке в Рединге, несмотря на условия, в которых я тогда жил. Я покинул Лондон тремя месяцами ранее, бродил по стране и не читал ни книги, ни журнала все это время. В это время я всем сердцем жаждал чтения, мечтая о книгах днем и ночью. И вот случилось так, что я был в том городе два месяца назад, и по тому случаю был в библиотеке достаточно долго, чтобы увидеть, что она очень удобная и имеет хороший запас газет и журналов. Ибо, будучи большим городом, эта библиотека была действительно бесплатной, без каких-либо знаков, касающихся бродяг — как я видел в меньших городах — требовалась только тишина. К сожалению, торговля в городе в это время шла очень плохо, и по этой причине мне потребовался бы весь день, чтобы продать достаточно шнурков, чтобы прокормиться, и у меня не было бы свободного времени для библиотеки. Поэтому я покинул Рединг с большим сожалением, но решил вернуться, если смогу заработать несколько шиллингов, чтобы бездельничать несколько дней. В одну пятницу вечером я оказался в Виндзоре и услышал, как пара бродяг в ночлежке хорошо отзывались о Слау, в полутора милях оттуда. Итак, на следующее утро, в субботу, я покинул Виндзор и отправился в Слау. Когда я добрался до этого города, я начал стучать в двери, не теряя времени, хотя было еще совсем рано, ибо некоторые из более состоятельных людей еще не убрали свои завтраки. Мне, безусловно, необычайно повезло, ибо я заработал шиллинг до обеда, и, конечно, город стал бы намного лучше после этого, из-за того, что люди вернулись домой с зарплатой. Чтобы понять мою удачу, люди должны знать, что субботнее утро — самое худшее время недели для бродяги. Оно настолько плохое, что девять бродяг из десяти не пытаются вести дела до обеда, чтобы не испортить себе репутацию, получив отказ в хороших домах, которые с радостью помогли бы им позже в тот же день. Действительно удивительно количество бедных людей, которые потратили последний пенни в доме в субботу утром до обеда. Когда я подумал об этом, мне внезапно пришло в голову, что библиотека Рединга была недалеко. Как только эта идея пришла мне в голову, я решил продолжать стучать в дома, пока у меня не будет четыре шиллинга. Смеркалось, и должно было быть около пяти часов, когда я остановился и пересчитал полный карман пенни. Прежде всего я пересчитал свои шнурки и обнаружил, что продал дюжину пар, которые стоили мне три пенса. Но так много людей давали пенни ни за что, что я совсем не удивился, обнаружив, что у меня четыре шиллинга и десять пенни, хотя одна леди настаивала на том, чтобы получить две пары за три полпенни. В дополнение к этим деньгам мне дали достаточно еды на чай в тот вечер и завтрак на следующее утро. Я был в полном восторге от этого и сразу же отправился в Мейденхед, в четырех милях оттуда. По дороге туда я продал три пары шнурков людям, возвращавшимся с работы, а также получил три пенса от джентльмена, совершавшего прогулку, что было непрошено. Так что теперь у меня было пять шиллингов и четыре пенни, чистые пять шиллингов после оплаты койки в Мейденхеде. На следующий день, в воскресенье, я с легким сердцем вошел в Рединг с пятью шиллингами в кармане. Эта небольшая сумма продержала меня шесть дней, и я никогда не получал, и никогда больше не получу, столько удовольствия от чтения. Конечно, что увеличивало мое удовольствие, так это мысль, что я позволяю небольшому доходу накапливаться, чтобы опубликовать свою собственную книгу; рукопись была тогда у меня в кармане, и через два месяца я стану автором.

XXV

Стукачи

Человек не может быть очень долго в пути, прежде чем поймет значение слова «стукачи». Бродяги могут простить грязные койки, паразитов, разбитую посуду и плохие печи, но сказать им, что ночлежка полна «стукачей» — это худшая информация, которую можно им передать. Когда я спросил бродягу о комфорте ночлежки в городе, в который я направлялся, он сказал: «Ну, приятель, койка хорошая, и печь хорошо топят, но, по правде говоря, дом испорчен «стукачами»». Поскольку я не был старым путешественником в Англии, я не понял его, но подумал, что сам узнаю, кто такой «стукач» на самом деле.

После того как я добрался до города и заплатил хозяину ночлежки за койку, я вошел на кухню постояльцев и увидел там трех мужчин, сидевших перед хорошим огнем. На мое веселое «Добрый день» они не обратили ни малейшего внимания, и не предложили освободить место для незнакомца, входящего с холода. Я сразу понял по этому, что они не настоящие бродяги и путешественники, которые всегда стремятся освободить место для своих собратьев. Я могу сразу сказать, что эти трое мужчин были «стукачами». Другими словами, они были городскими бродягами; людьми, которые потеряли свои дома и были вынуждены искать убежище в общей ночлежке; или, если они не принадлежали к этому городу, они были там достаточно долго, чтобы их знали.

«Стукач» — это либо погонщик скота, мелкий торговец, рабочий, у которого есть работа только на пару дней в неделю, либо человек, который зарабатывает несколько пенни, выполняя случайные работы для людей, которые его знают. Иногда это человек с очень маленькой пенсией или доходом, который ничего не делает. Хотя хозяин ночлежки часто ругает его и угрожает выгнать, несмотря на это, ему предоставляются привилегии, которые случайный странствующий бродяга не может любить. Все настоящие странники ненавидят его; даже пьяный, властный точильщик встречает вежливость в доме, где бродяги видят «стукача».

То, что «стукач» со своими подлыми трюками является обузой для странствующих бродяг, становится ясно за очень короткое время. Например, он берет кухонную утварь, предназначенную для общего пользования, и после использования прячет ее для своего будущего использования; так что незнакомцам часто приходится заваривать чай в чайнике без носика и тщетно искать блюдце или маленькую кастрюлю. Он также монополизирует огонь своей только что выстиранной одеждой, и голодным незнакомцам очень трудно приготовить еду. Он не соглашается убрать эти вещи до вечера, когда спрос на огонь будет меньше. Опять же, он хочет определенное место за столом, чтобы сидеть и есть свою еду, и часто хмурится на невинных незнакомцев, которые наслаждаются едой на его привычном месте. Он часто бывает настолько подл, что оставляет свои вещи на столе после того, как закончил, в готовности к следующему приему пищи — вместо того, чтобы убрать их и освободить место для голодных новичков.

Самое худшее обвинение, которое можно предъявить «стукачу», — это то, что он шпион и доносчик, и что он сообщает хозяину ночлежки обо всех делах на кухне. Когда постояльцам на следующее утро говорят, что они не могут получить койку в этом доме на еще одну ночь, и они не могут узнать причину, они приходят к выводу, что на них донес «стукач» за жалобы на плохой огонь, нехватку постельного белья, чайников, блюдец или чашек.

Большинство помощников в ночлежках были в первую очередь «стукачами». Иногда «стукач» не может, несмотря на то, что его хорошо знают в городе, заработать на койку или одолжить ее, и возвращается в ночлежку в долг. После этого он показывает свою благодарность, подметая кухню или моя тарелки и чайную посуду, что хозяин ночлежки должен был делать сам. Последний, видя это, просит его делать другие вещи и, конечно, дает ему койку, еду и шиллинг в конце недели. Он больше не ходит как погонщик или в поисках случайных работ, а подметает, моет, скребет, застилает койки и т. д. Принимая все во внимание, работа не так уж невыгодна, как кажется, ибо каждый человек в доме ищет его дружбы. С утра до ночи ему предлагают полные блюдца чая от многих постояльцев. На самом деле, он часто в отчаянии, не зная, как потратить свою очень маленькую зарплату, ибо постояльцы снабжают его табаком, пивом и даже одеждой и ботинками. Он получает так много подарков каждую неделю, что делает деньги, продавая их.

Как и следовало ожидать, именно от «стукачей» он получает наибольшую прибыль; ибо они никогда не упускают возможности поделиться с ним своими лакомствами и дать ему деньги на пиво, что заставляет его благоволить этому классу и предубежденно относиться к случайным постояльцам.

К сожалению, у помощника большая власть, против которой нет апелляции. Он позволит «стукачу» готовить на огне, пока он почти не погаснет; но когда он видит, что готовит незнакомец, он вмешивается, говоря, что за огнем нужно следить. После чего он подбросит столько кокса, что бедный незнакомец задержится на час или больше в выполнении того, что он, возможно, наполовину сделал. Ему приходится отложить в сторону наполовину приготовленную сельдь или поющий чайник, пока огонь не разгорится.

Хорошая политика для незнакомцев, как только они входят на кухню ночлежки, не только приятно поговорить с помощником, но и сунуть пенни ему в руку, чтобы они могли быть установлены на равных правах со «стукачами». Люди, которые не думают об этом, не должны удивляться, если он «случайно» опрокинет их чайники или набросает кокс в их сковородки. Эти маленькие несчастные случаи всегда добавляют веселья «стукачам», и они тем щедрее вознаграждают помощника за то, что он предоставляет им это дополнительное развлечение.

Я был в одной ночлежке в провинции, которая имела размещение только для двенадцати постояльцев, и в том доме было шесть «стукачей» и помощник. В ту ночь, когда я там был, было только три незнакомца, я и двое других, и мы почти боялись пошевелиться. Один «стукач» был тряпичником, который работал в округе на многие мили вокруг. Пока я ел свой скромный ужин, он разложил на столе свои грязные тряпки и кости — так близко, что одна кость оказалась у меня в тарелке, которую я вернул ему — с большой благодарностью. Видя, что помощник кажется вполне довольным, я не осмелился много говорить, ибо если бы я попал в беду и мне вернули деньги, другой ночлежки в пределах шести миль не было.

Другой «стукач» был пьяным погонщиком, который оставил кастрюлю на огне, пока ходил выпить. Когда он вернулся, он сказал, что в кастрюле было только четыре с половиной картофелины, тогда как он положил пять. Его подозрительному уму никогда не приходило в голову, что одна картофелина стала маленькой при дополнительном кипячении, и мы, трое незнакомцев, должны были терпеть его свирепые взгляды.

Другой «стукач» был кузнецом, который остался без работы. Этот человек лежал пьяный во весь рост на скамье, так что двум незнакомцам пришлось ждать, пока я закончу свою еду, прежде чем они смогли получить место за столом, ибо, за исключением погонщика, все остальные «стукачи» уже поужинали.

Кузнец не платил за аренду две или три ночи, и хозяйка — очень старая женщина — приказала помощнику не позволять ему идти спать. Пока я спал той ночью, меня внезапно разбудила пощечина и хриплый голос, который сказал: «Вон из моего дома, кузнец». Когда я открыл глаза, я увидел старое сморщенное лицо, склонившееся над моим — в этом лице должно было быть сто лет. «Я не кузнец», — сказал я слабо. «Лжец», — закричала она, поднося свечу к моему лицу. Однако она увидела свою ошибку и ушла, бормоча, не принеся никаких извинений за свою ошибку. Ни один незнакомец никогда не подумал бы остаться на две ночи в таком доме.

Конечно, в доме, где есть только один «стукач», он пытается втереться в доверие к случайным людям ради социальной компании, но они не поощряют его ухаживания, зная, как осторожны они должны быть в том, что говорят. Они подозрительны к нему, несмотря на его добродушные предложения услужить им щепоткой перца. Кстати, вид перечницы на кухне ночлежки — это всегда верный признак того, что человек за ней — «стукач». Странники, как бы они ни старались носить чай, соль, мыло, нитки, иголку, расческу и много других мелочей, которые не должны мешать месту для еды — никогда не подумали бы носить перечницу, хотя они могут носить немного перца в бумаге.

Нет, «стукач» — нежелательный компаньон, и сообщить бродяге, что он идет в дом, который полон ими, значит напугать его больше, чем сказать, что чайники без носиков и треснуты, у блюдец нет краев, койки грязные, а огонь маленький и часто погасший.

XXVI

Писарь в ночлежке

Человек, которого видят пишущим в общей ночлежке, вскоре будет иметь свои услуги востребованными так часто, что он должен быть оскорблен, каким бы добросердечным он ни был. Его будут донимать неграмотные искатели работы и даже мошенники, пишущие письма с просьбой о милостыне. В последнем случае люди достаточно хитры, чтобы придумывать жалкие истории, но им не хватает образования, чтобы написать их. Многие люди, которые жили в ночлежке лишь короткое время и невинны в отношении мира, писали письма для этих негодяев и не знали, что делают. Странно сказать, очень немногие из этих людей способны написать свои собственные письма; и, видя, что они обычно выдают себя за людей, потерявших хорошие должности, неудивительно, когда у них нет смелости встретиться лицом к лицу на личном собеседовании. Что касается честных искателей работы, человек вскоре пожалеет, что оказал им услугу, из-за неловкого положения, в которое это его ставит. Например, если они не получают никакого ответа на ваше письмо или ответ неблагоприятный, они очень склонны винить писателя письма. Однажды ко мне пришел человек, который часто видел, как я пишу, и спросил, не напишу ли я ему несколько строк в ответ на объявление. Видя, что он принес конверт с маркой и лист писчей бумаги, а у меня уже были ручка и чернила передо мной, я сделал это сразу, к своему сожалению. Бедняга не получил никакого ответа вообще, и он был под впечатлением, что я мог так сформулировать письмо, что оно было бы обязательно успешным. Ему никогда не приходило в голову, что на объявление в ведущей газете ответят сотни людей. Когда прошло несколько дней, а ответа не было, без сомнения, он пришел к выводу, что сам был бы более успешным, и что я испортил ему эту работу своей манерой письма. Поэтому он был очень холоден после, оставляя меня с одним утешением — что я не только не получил никаких выгод от него, но и не хотел никаких, был ли он успешен или нет.

Один человек, который едва мог читать или писать, принес мне письмо своей тети, чтобы его расшифровать, от которой он получал помощь каждую неделю. У меня было так много трудностей с чтением ее письма, что я сказал ему после, что почерк его тети был очень плохим. Услышав это, он начал намекать, что вина должна быть на мне, ибо его тетя вышла замуж за богатого пивовара и теперь была вдовой с семью слугами. Видя, с каким простым человеком я имею дело, я попытался объяснить, что почерк некоторых величайших людей был плохим, и что не их почерк сделал их великими, а мысли и язык, которые они использовали. Но я видел, что он не мог понять моего смысла, и он больше не приносил мне писем своей тети.

На самом деле, письма, которые я написал, чтобы услужить другим, сделали мне больше врагов, чем друзей. Самая благодарная благодарность, которую я получил за оказание этой доброты, была не от человека, живущего в ночлежке, а от того, кто снаружи. Я был на кухне ночлежки однажды ночью, когда «Брамми» Сэм привел своего женатого друга, чтобы увидеть меня. Первый не терял времени, объясняя мне, что его друг Альф имеет дочь на службе в сельской местности. Теперь этой дочери писали несколько раз ее мать, сестра и брат, но никто из них не мог получить ответа; поэтому Альф, «Брамми» Сэм объяснил, «хотел знать все тонкости ее причин». Последний, который пил, доверился мне с глубоким волнением, что его друг Альф был верным старым псом, и, «что касается старухи Альфа, не было более добродушной чертовой старой кошки во всем Лондоне». Хотя он прошептал эту информацию, она была достаточно громкой, чтобы Альф услышал, и большой парень посмотрел на Сэма с благодарностью. Сказав эти слова, Сэм выпрямился и сказал: «Я рассказывал Альфу о тебе, как ты можешь писать, и мы думаем, что ты можешь составить письмо таким образом, что она ответит сразу». Услышав это, я был не очень доволен, ибо едва ли мог надеяться быть более успешным, чем собственная мать девушки. Было наиболее вероятно, что ничего не случилось вообще, и что она только ждала удобного времени, чтобы написать. Однако я написал письмо дочери Альфа, которое он получил с таким восторгом и таким настойчивым приглашением выпить, что это совсем расстроило меня, думая, что письмо будет не более успешным, чем другие. Но я рад сказать, что она не только ответила сразу, но и спросила свою мать, кто его написал. Возможно, она подумала, что это был адвокат, и боялась, что дальнейшее пренебрежение в том, чтобы не сообщить о себе домой, приведет в полицейский суд. Альф был так благодарен, что его дружба стала обузой, особенно когда он был пьян; и я был очень рад, что он приходил в дом только как посетитель и не жил там постоянно.

Но в самой обычной ночлежке человека нечасто просят написать письмо. Я писал одному парню его матери примерно раз в месяц, и он был мне очень благодарен, ведь я никогда ничего не брал с этих бедолаг. Для меня это была мучительная задача — писать такие письма, ведь ему нечего было сказать, кроме: «Передавай привет, скажи, что у меня все хорошо, и вспомни обо мне перед тетей Сарой». И этот простак не только ожидал, что я испишу два или три листа этой скудной информацией, но еще и спрашивал, хватит ли у меня бумаги. Этот человек был чахоточным, и когда я писал для него одно из писем, он как раз собирался лечь в больницу. Тогда он попросил меня написать матери несколько строк, если с ним случится что-то серьезное. Я пообещал, но, к счастью, через несколько недель он вернулся, хотя ему не стало намного лучше.

Я никогда не забуду, как писал письмо для человека, который вел двойную жизнь. Он только что пришел в нашу ночлежку, но был так хорошо знаком всем старожилам, что я сразу понял: он здесь уже бывал. Когда я впервые обратил на него внимание, он как раз пришивал заплатку на колено своих брюк, не снимая их. Добавлю, что справился он с этим из рук вон плохо: пришил брюки к кальсонам, которые были под ними, и ночью, когда раздевался, ругался так сильно, что раздраженные постояльцы, разбуженные его криками, грозились выкинуть его в окно. Однажды я спросил одного жильца, чем этот человек зарабатывает на жизнь, решив, что он либо продавец игрушек, либо разносчик газет, либо рыночный грузчик. Тот усмехнулся и сказал: «Если завтра будешь в районе Брикстона, скорее всего, его увидишь». Поскольку я спросил это просто ради поддержания беседы, а не из любопытства, я больше не думал об этом. Однако некоторое время спустя я оказался в Брикстоне и увидел того самого человека: он стоял в сточной канаве — слепой. Он тоже увидел меня, и на его лице появилось такое жуткое выражение, которое я перевел как: «Не останавливайся и не разговаривай со мной, проходи мимо». Через несколько дней после этой неожиданной встречи он, едва увидев, что я вхожу на кухню ночлежки, подошел ко мне с конвертом и листом бумаги. «Напишешь мне письмо? — спросил он. — Я заплачу». Я весь день был на ногах, проголодался и как раз собирался готовить чай. Поэтому я резко ответил, что если и напишу письмо, то ничего за это не возьму, а напишу я его или нет — он должен дать мне сначала попить чаю. Почти все, кто живет в ночлежках, разговаривают друг с другом в таком тоне, потому что все они более или менее раздражительны или, как они говорят, «с приветом». Поэтому я знал, что он не обидится, и не удивился, когда он подошел ко мне, дав достаточно времени на чай. «Я не особо грамотный, — начал он. — О чем мне написать?» — спросил я. «Ну, — сказал он, — один джентльмен увидел меня на улице, взял мой адрес и только что прислал посылку с одеждой, я хочу его поблагодарить. Вот его письмо с адресом, оно было в посылке». «Хорошо», — ответил я и сразу все сделал. Закончив, я прочитал вслух то, что написал, и спросил, подойдет ли. Он немного подумал и сказал: «Может, напишешь еще немного, мол, Небеса вознаградят его за то, что он пожалел слепого». Я не смог сдержать смех, ведь он сказал это так точно, что я поверил: мошенник забыл, что на самом деле он не слепой.

Очень жалко смотреть рождественским утром на семьдесят или восемьдесят человек в ночлежке, из которых и шестеро не получили никаких поздравлений из внешнего мира. В одном доме, где очаровательная маленькая дочь управляющего получала десятки писем и подарков от школьных друзей и друзей своих родителей, не нашлось и десяти постояльцев из девяноста, которые получили бы хоть одно письмо — в рождественское утро! Именно тогда, увидев это, я в полной мере осознал, какой изолированной язвой является ночлежка. Люди, которые провели годы в таких местах, должны глубоко чувствовать одиночество своей жизни в это время года, когда каждый человек вне ночлежки находит время, чтобы навестить друзей и родственников или написать им.

XXVII

Лицензированные бродяги

При всех уловках и хитростях бродяг, человек, у которого есть сертификат разносчика — известный как «лицензия», — в конечном счете оказывается самым успешным круглый год. Ему все равно, строгая ли полиция в городе или нет, и его мало интересует, когда уличные певцы или обычные попрошайки одобряют или осуждают полицию в определенных городах. Вооруженный этим разрешением, он полон хладнокровия и наглости, и когда он предъявляет свою «лицензию», любопытный констебль, который мешает ему, болезненно краснеет. «Это весь твой товар?» — сурово спрашивает констебль, глядя на жалкие несколько шнурков человека и прекрасно зная, что тот использует их для попрошайничества. — «Это все, что ты носишь с собой?» «Это все, что мне нужно», — часто нагло отвечает другой, потрясая шнурками в одной руке и сертификатом в другой. Не все города благоприятны для уличных певцов, даже если они могут быть хороши для более молчаливых попрошаек; а обычный бродяга в любой момент рискует наткнуться на полицейского, когда ему откроют дверь, и что тогда? Но лицензированный бродяга в безопасности.

Сейчас получить этот сертификат разносчика часто бывает очень сложно, даже если у человека есть пять шиллингов, чтобы его купить; особенно в Лондоне, где человек должен проживать в одном месте в течение шести месяцев, а также должен привести причины для своей просьбы, например, что он физически не пригоден для своей профессии или тяжелого труда. Но бродяги знают о маленьких городках в провинции, где им нужно только показать пять шиллингов и сказать пару раз ложь, и сертификат сразу у них в кармане. А когда у человека он есть, трудности заканчиваются навсегда, ведь он может продлить его в самом придирчивом городе без хлопот и вопросов.

Человек может заниматься своим делом очень долго, и его ни разу не попросят показать лицензию, а другого могут просить показать ее несколько раз в месяц, а то и дважды в день. Я знал одного человека, который проходил весь год без вмешательства полиции, но в первую же неделю, когда его лицензия истекла и он ее не продлил, его остановил полицейский и арестовал. К счастью, это обернулось ему на пользу: когда он объяснил мировому судье, что не смог отложить пять шиллингов на продление, тот великодушно дал ему эту сумму из кассы для бедных, и лицензию продлили. Конечно, за неделю человек напросил достаточно, чтобы обойтись без этой помощи, ведь одна дама дала ему два шиллинга на эти цели, а от нескольких других он получил мелкое серебро вместо пенни, чтобы, как он им сказал, «зарабатывать на честную жизнь продажей шнурков, а не попрошайничеством». Да, многие милые дамы высоко оценили этого дородного парня за столь благородное решение. Как я уже сказал, за неделю он получил более чем вдвое больше пяти шиллингов, показывая дамам свою просроченную лицензию, но его мучила страшная жажда, и он никак не мог пройти мимо паба.

Несомненно, для полиции и даже для многих бродяг будет интересной новостью узнать, что люди часто прячут свои лицензии в подкладку одежды, распоров несколько стежков и зашив их снова. Довольно много бродяг зашивают свои ценности в одежду как защиту от потери; но у лицензированного бродяги есть и другой мотив. Причина, по которой он прячет лицензию, заключается в том, что, когда он распродает свой очень маленький запас за час или два, он переходит к обычному попрошайничеству на остаток дня, так как не хочет терять время; а поблизости может не быть лавки старьевщика (магазина, где снабжаются уличные торговцы), или ее может не быть в городе вообще. Если его арестуют за попрошайничество, он получит десять суток тюрьмы, а если у него найдут лицензию разносчика, он получит дополнительное наказание — ее отберут и не вернут. Поэтому он отсиживает свои десять дней, радуясь мысли, что его «лицензия» в безопасности в подкладке одежды. Он может быть уверен в этом, ведь обычного бродягу никогда не подвергают тщательному обыску.

Я знал одного человека, у которого была жена и трое очень маленьких детей, и в тот день, когда я с ними познакомился, она с детьми весь день оставалась в ночлежке, чтобы постирать. Когда муж ушел тем утром, довольно поздно, весь его товар состоял из шести пар дешевых мохеровых шнурков, которые стоили ему три пенса, и с ними он отправился на работу. Вскоре он вернулся с одним шиллингом и девятью пенсами медью, четырьмя свертками еды и двумя парами шнурков. Полтора шиллинга нужно было заплатить за ночлег, не говоря уже о еде на пятерых. Отдав жене деньги, он снова отправился на промысел после обеда. Через четыре часа он вернулся с одним шиллингом и одиннадцатью пенсами, и без шнурков. После чего она, закончив стирку, пошла за покупками и вскоре вернулась с хлебом, чаем, сахаром, молоком, бараньими отбивными и свежим запасом шнурков; а также двумя отдельными порциями табака по пол-унции, одной для него и одной для себя. С этим запасом и тем, что было в карманах мужа — он жалел, что не может нести больше, — семья могла отлично поужинать, позавтракать и попить чаю на следующее утро. Эта трудолюбивая пара всегда была очень успешна по воскресным утрам, когда они пели гимны на улице, а трое маленьких детей стояли рядом с ними.

Одним из самых разносторонних бродяг, которых я когда-либо встречал, был Гарри Свистун, который был настолько находчив, что ему было все равно, сидит ли его жена без дела дома в ночлежке или нет. Он тоже носил «лицензию» с несколькими булавками и иголками для случайных домов, разбросанных тут и там; но когда он видел несколько домов подряд или что-то похожее на улицу, он немедленно останавливался и начинал свистеть в жестяной свисток. Иногда, чтобы развеять монотонность, они с женой пели вместе, но чаще она молча стояла рядом и получала награду за его игру.