«Варварская Советская Россия»

Примечание транскрибатора:

Незначительные ошибки в пунктуации и оформлении были исправлены без специального уведомления. Подробности, касающиеся работы с текстовыми проблемами, возникшими в ходе подготовки данного материала, см. в примечании транскрибатора в конце текста.

“BARBAROUS SOVIET RUSSIA”

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОБЫВАТЕЛЯ О ЗНАЧЕНИИ НЕКОТОРЫХ РУССКИХ СЛОВ

Copr. Life Pub. Co.

«Варварская Советская Россия»

By

ISAAC McBRIDE

New York

THOMAS SELTZER

1920

Copyright, 1920,

By Thomas Seltzer, Inc.

Printed in the United States of America

All Rights Reserved

TO

NINA LANE McBRIDE

Настоящим выражается признательность изданиям «Крисчен Сайенс Монитор», «Юниверсал Сервис» (Херст) и «Эйша Мэгэзин» за любезное разрешение использовать часть материалов, опубликованных в этих изданиях.

CONTENTS

CHAPTER PAGE

Preface 9

I. Entering Red Land 13

II. With the Red Soldiers 21

III. On to Moscow 41

IV. Moscow 51

V. Interview With Lenin 64

VI. Who Is Lenin? 72

VII. Petrograd 87

VIII. Bolshevik Leaders—Brief Sketches 102

IX. Women and Children 112

X. Government Industry and Agriculture 120

XI. Propaganda 138

XII. Coming Out of Soviet Russia 144

Appendix 157

I. Code of Labor Laws 159

II. Resolutions Adopted at the Conference of the Second All-Russian Congress of Trades Unions 191

III. Financial Policy and Results of the Activities of the People’s Commissariat of Finance 241

IV. Reports: (a) Metal Industry; (b) Development of Rural Industries; (c) Nationalization of Agriculture 255

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Mr. Average Man’s Impression of the Meaning of Certain Russian Words Frontispiece

FACING PAGE

Red Army’s Infantry Division 22

Trotzky, Commissar of War and Marine 30

Lenin and Mrs. Lenin, Moscow, 1919 38

Lenin in the courtyard of the Kremlin, Moscow, Summer of 1919 46

Lenin at his desk in the Kremlin, 1919 50

Lenin in Switzerland, March, 1919 62

Exterior and Interior of Lenin’s Home in Zurich 70

Gorky and Zinovieff 78

Zinovieff, President of the Petrograd Soviet 86

Chicherin, Commissar of Foreign Affairs 94

Litvinoff, Assistant Commissar of Foreign Affairs 102

Children of the Soviet School at Dietskoe Selo 110

Mrs. Lenin visiting a Soviet School 118

Soviet Propaganda Train 126

“Red Terror” 142

Предисловие

Из пяти недель, проведенных мною в Советской России, десять дней я пробыл в Москве и восемь — в Петрограде. Оставшееся время я путешествовал вдоль Западного фронта, от эстонской границы до Могилева, с неспешными остановками в Пскове, Витебске, Полоцке, Смоленске и многочисленных небольших городах. За то короткое время, что было в моем распоряжении, я старался увидеть как можно больше в этой огромной и неведомой стране, и особенно стремился проверить на основе личных наблюдений многое из того, что слышал за ее пределами. Я также пытался проверить правдивость того, что мне рассказывали в самой России, — найти наглядные подтверждения справедливости сделанных заявлений. Некоторые популярные домыслы быстро развеялись. Опровержение других приходило порой в ярко выраженной конкретной форме.

Советская Россия не является единодушно большевистской, точно так же, как Соединенные Штаты никогда не были единодушно демократическими, республиканскими или сторонниками «сухого закона». Спекулянты — не большевики, как и непримиримая буржуазия, монархисты, кадеты, меньшевики, эсеры или анархисты. Тем не менее Россия подавляющим большинством поддерживает Советское правительство, точно так же, как Соединенные Штаты подавляющим большинством поддерживают Конгресс и Конституцию. Есть много тех, кто выступает против советской власти в ее нынешнем виде, и эта оппозиция не ограничивается старой буржуазией и анархистами. Она в определенной степени — оценки разнятся — преобладает среди крестьян. Но это оппозиция, которая прекращается на военной границе страны. Я встретил в Советской России много критиков советской власти, но они настаивали на том, что любые изменения в правительстве должны происходить без иностранного вмешательства. В настоящее время их главная забота — защита русской земли и русского государства от иностранного нападения и иностранного вмешательства.

Крестьянская оппозиция в основном вызвана недостатками в транспортной системе и нехваткой промышленных товаров. Они винят в этом правительство, подобно тому как другие народы списывают свои беды на «правительство». Крестьяне неохотно отдают свое зерно за бумажные деньги, которые не имеют для них ценности, если на них нельзя купить обувь, ткань, соль и инструменты, — а этих предметов первой необходимости на всех не хватает. Пока продолжалась блокада, правительство энергично стремилось преодолеть нехватку промышленных товаров, вызванную этой блокадой, зная, что только это удовлетворит крестьян. Они заявляли, что добились обнадеживающего прогресса, особенно в производстве сельскохозяйственной техники, которую старались заготовить в максимально возможном количестве к весне.

Каково бы ни было настроение крестьян, материально они, безусловно, живут лучше, чем городские рабочие. Во всех деревнях, где я побывал, крестьяне жили гораздо лучше, чем наркомы в Москве. На их столах было вдоволь хорошего ржаного хлеба, масло, яйца и молоко — почти неизвестные в городах предметы роскоши. Их скот выглядел упитанным и ухоженным. Было время сбора урожая, и фермеры убирали свои посевы. Они говорили мне, что сезон выдался исключительно урожайным.

Вернувшись в Америку, я узнал, что прошлым летом и в начале осени среди сторонников старого русского порядка в этой стране было много шума по поводу погромов, которые, как утверждалось, устраивали большевики. Я же не обнаружил ничего, кроме сотрудничества, сочувствия и взаимопонимания между русскими и евреями. Насколько я мог видеть, никакой дискриминации не было вовсе. Евреи и русские на равных участвуют в советах Советского правительства, а также на фабриках и заводах.

На самом деле, по всей России я не встретил ничего, кроме величайшей доброты и доброй воли по отношению ко всему миру. «Если бы они только оставили нас в покое, им нечего нас бояться — даже пропаганды», — говорили мне снова и снова. Никаких угроз в адрес интервентов не звучало. Советские войска просто продолжали действовать, демонстрируя свою силу и способность защищаться, и позволяли результатам своих достижений говорить самим за себя.

Isaac McBride.

“Kloshe Illahe,”

Bethel, Connecticut,

March, 1920.

“Barbarous Soviet Russia”

ГЛАВА I ВСТУПАЯ НА КРАСНУЮ ЗЕМЛЮ

«Вы никогда не вернетесь живым. Они вас зарежут. Они отнимут у вас все. Они снимут одежду прямо с вашей спины».

С упрямой убежденностью говорил со мной щеголеватый молодой латыш, пытаясь отговорить меня от поездки в Советскую Россию. Он был прикомандирован к Бюро иностранной информации Латвии. Он находился в Риге на протяжении всего большевистского режима, с ноября 1918 по май 1919 года, когда германская оккупационная армия в прибалтийских провинциях выбила их оттуда. Не было ничего, чего бы он не мог рассказать мне об этом режиме. Он был особенно жаден до того, чтобы поделиться своим опытом с иностранными журналистами.

«Неужели это было так ужасно?» — спросил я его.

«Хуже быть не могло, — повторил он. — Многих людей убили большевики — я сам видел, — но не так много, как когда немцы начали свою резню. Была большевистская программа национализации. Они национализировали землю. Они национализировали фабрики. Они национализировали банки и большие офисные здания, и даже жилые дома».

«Аристократок забирали из их комфортабельных домов и заставляли прислуживать большевистским наркомам в советских столовых. Один из наших ведущих граждан, человек, который упорным трудом сколотил огромное состояние, был поставлен на работу по уборке улиц. Его прекрасный дом с тридцатью или сорока красивыми комнатами, где он жил совершенно один с женой и слугами, был у него отобран, а его самого переселили в дом в другой части города, на убогой улице, где он никогда раньше не бывал. Его дом был занят "государством", и в нем поселили семь семей так называемого пролетариата. Один из наших генералов был вынужден продавать газеты на улицах. Наших ведущих художников заставляли красить фонарные столбы — и цвет был красный. Они заставляли студентов университета колоть лед».

«А женщины — их они национализировали?» — перебил я.

«Ну, нет, здесь, в Риге, они этого не делали, — сказал он, — но это потому, что они были здесь недостаточно долго, чтобы осуществить это. Они были так заняты конфискацией имущества за те шесть месяцев, что удерживали власть, что у них почти не было времени на что-то другое. Нет, в Риге они женщин не национализировали, но вы увидите, что в Москве они это сделали».

«Но вы не должны ехать в Москву, — добавил он. — Вы наверняка не вернетесь живым, но если вернетесь, пожалуйста, придите и расскажите мне, что вы видели». И с печалью он пожелал мне счастливого пути.

На следующий день я вернулся в Министерство иностранных дел, твердо решив немедленно получить разрешение на проход через латышский фронт в Советскую Россию. Был жаркий августовский день. Офицеры и атташе сидели вокруг, тяжело дыша, явно скучая от того, что кто-то пришел в такое время беспокоить их. И все же, несмотря на жару, они были вполне готовы спорить со мной, когда узнали, что я хочу отправиться в Советскую Россию. Как и тот молодой человек, с которым я говорил раньше, они изо всех сил пытались отговорить меня. Они были полны дурных предчувствий.

«Как только вы попадете в руки большевиков, с вас снимут последнюю рубашку», — настаивали они.

«Вы, должно быть, сумасшедший», — сказал один особенно дружелюбный офицер, чьи светлые волосы стояли дыбом, из-за чего он выглядел вечно испуганным.

«Но я американский корреспондент», — повторял я снова и снова, не зная, что еще сказать.

«Так вот оно что», — сказал офицер, внезапно все поняв. И вскоре после этого Министерство иностранных дел в Риге решило рекомендовать Генеральному штабу разрешить мне пересечь линию фронта. Но они все равно убеждали меня не ехать.

«Если вы и вернетесь живым, то вернетесь голым», — кричали они мне на прощание.

Я покинул Ригу на эшелоне с войсками в шесть часов вечера 1 сентября 1919 года, направляясь в Красную Россию. К полудню следующего дня мы добрались до небольшого городка, где я высадился вместе с солдатами. До фронта было пятнадцать верст. Там, как мне сказали, красные закрепились в старых немецких окопах недалеко от города Левенгоф, в 107 верстах от Риги.

У меня был тяжелый чемодан, пальто и зонтик, и мысль о том, чтобы плестись вслед за менее обремененными солдатами, была удручающей. Я обратился к щеголеватому молодому офицеру со светлыми усами. Он выслушал меня с интересом.

«Я американский корреспондент, — сказал я, — аккредитованный при вашем штабе».

Он взглянул на мои документы и пожал плечами с таким видом безразличия, что я подумал, будто он вовсе не собирается мне помогать. Но он велел мне следовать за ним, и недалеко по дороге мы наткнулись на крестьянина, управлявшего грубой телегой с сеном, запряженной одной тощей лошадью.

После коротких переговоров, из которых я ничего не понял, крестьянин слез со своего высокого сиденья, закинул мой чемодан в повозку, и я последовал за ним. Я сидел прямо на дне, упершись ногами в борта этой телеги без рессор, и мы начали трястись и подпрыгивать по неровной дороге, идущей параллельно путям. Крестьянин сидел на доске, положенной поперек передней части телеги.

Мы проехали совсем немного, когда с обеих сторон от нас раздался грохот орудий. Мой возница, однако, казался его не замечающим. Мы проехали еще пять верст. Орудия гремели все громче, и я видел, как шрапнельные снаряды разрывались неприятно близко. Они ложились все чаще и плотнее.

Я вспомнил спокойствие Риги всего двадцать четыре часа назад. Мне хотелось сказать вознице, чтобы он развернулся и поехал назад, но потом я вспомнил, что мы не говорим на одном языке, и, судя по его бесстрастной спине, мы явно думали не об одном и том же. Был момент, когда я перестал думать вовсе и понял, что не смог бы открыть рта, даже если бы попытался заговорить. Снаряд разорвался метрах в сорока, и кусок шрапнели размером с грейпфрут приземлился на дно телеги между моими расставленными ногами, сломал две доски в полу повозки и безвредно упал на землю. Наконец возница обернулся, его лицо было белым как мел. Его паника, вместо того чтобы передаться мне, возымела прямо противоположный эффект, и я внезапно потерял всякое чувство опасности. С дерзостью, которая удивляет меня всякий раз, когда я об этом думаю, я крикнул ему:

«Ради Христа, езжай!»

Возница неохотно подчинился, но вскоре снова обернулся.

«Езжай!» — крикнул я.

Через несколько минут мы приблизились к группе деревьев, под которыми стояло латышское орудие, окруженное четырьмя или пятью офицерами. Мой возница остановился, чтобы поговорить с ними, очевидно, спрашивая, безопасно ли ехать дальше. Один из офицеров кивнул, остальные рассмеялись, и один сказал на хорошем английском: «Все в порядке».

В четыре часа мы достигли штаба на фронте. Я предъявил свой пропуск командиру, коренастому молодому парню с веселыми морщинками вокруг глаз.

«Вы американец», — сказал он, внимательно наблюдая за мной.

«Из Нью-Йорка, — сказал я. — Я еду в Москву по важному делу для своей газеты». Я рассказал ему больше, приведя весьма впечатляющие подробности. Я убедил его.

«Что ж, — сказал он наконец, — вам придется подождать до утра. Мы оба сейчас используем тяжелую артиллерию».

Я настаивал. Я хотел ехать немедленно.

«Ну, тогда езжайте», — сказал он с первым признаком нетерпения. Он позвал лейтенанта, дал ему краткие инструкции и умыл руки.

Прямо через нейтральную зону можно было видеть большевистские окопы, идущие под прямым углом к железной дороге, с колючей проволокой с каждой стороны, чтобы бронепоезд не мог прорваться. «Вы не можете идти в окопы первой линии, — сказал мне командир. — Туда никому нельзя, кроме военных, но вы можете пройти через проход в колючей проволоке и начать путь». Это было лучшее, что я мог сделать, поэтому лейтенант провел меня вокруг этой колючей проволоки, вниз в канаву на краю железной дороги и указал, чтобы я поднимался на насыпь. Ну, я как-то забрался, там было около двадцати пяти футов, и пошел по путям со своим большим чемоданом и тяжелым пальто, подняв зонтик с привязанным к нему белым платком.

День был очень жаркий, и мне пришлось пройти две мили через нейтральную зону — две мили прямо по путям. Вдалеке виднелись большевистские окопы. Вскоре началась стрельба. Я не чувствовал, чтобы что-то падало рядом со мной, поэтому решил, что латышские солдаты высовывают головы из окопов, чтобы посмотреть на этого дурака, идущего через поле, а большевики постреливают по ним.

Латышский офицер сказал мне: «Если они начнут стрелять по вам, скатывайтесь с насыпи и ползите обратно к нашим позициям». Но мне пришлось бы катиться двадцать пять футов и, вероятно, ползти милю. Поэтому я продолжал идти. Из красных окопов раздалась беспорядочная винтовочная стрельба, а снаряды со свистом пролетали над головой. Чемодан был тяжелым, и мне было невыносимо жарко, но я делал хорошие успехи. Я прошел около половины пути, когда винтовочная пуля просвистела у моего уха. Я бросился вперед по путям с удвоенной скоростью.

Когда я подошел на пятьдесят ярдов к колючей проволоке, которую русские натянули поперек путей, красные солдаты закричали мне из своих окопов и жестами показали, чтобы я спускался в прилегающее поле, где был проход в проволоке. Через несколько мгновений я был в окопе первой линии Красной армии.

Я был разгорячен, измучен и все еще возмущен тем выстрелом. Я заговорил первым: «Почему вы стреляли в меня?» Они не поняли, но один из них, очевидно, понял, что я говорю по-английски. Он крикнул вниз по окопу другому солдату, который подбежал. Это был высокий молодой славянин, который ослепительно улыбнулся, приветствуя меня на хорошем английском.

«Привет, Америка», — сказал он.

«Почему вы стреляли в меня?» — повторил я с негодованием.

«О», — он сделал пренебрежительный жест.

«Один из товарищей ошибся, — сказал он. — Он выстрелил в вас без приказа. Но вы тоже совершили ошибку».

«Какую?» — спросил я.

«Вы несли белый флаг, — сказал он, ухмыляясь. — Он должен был быть красным».

ГЛАВА II С КРАСНЫМИ СОЛДАТАМИ

Я попросил отвести меня к командиру, и двое солдат были назначены меня сопровождать. Один из «товарищей» положил винтовку, подхватил мой чемодан и повел по окопам; другой взял винтовку на плечо и следовал по пятам. Я не сводил глаз с чемодана и плелся следом.

Оба они были очень дружелюбны и, демонстрируя свое знание английского, сразу начали со мной разговаривать.

«Знаете ли вы, — сказал один из них, — что в Нью-Йорке бастуют докеры?» И пока я удивлялся про себя, как Россия, отрезанная от всего остального мира, могла услышать эту новость, другой «товарищ» выпалил:

«Кто выиграет чемпионат в Национальной лиге?»

«Откуда вы узнаете такие вещи?» — спросил я.

«Из бюллетеней», — коротко ответил он. Позже я узнал, что радиостанция в Москве работает двадцать четыре часа в сутки и ловит в эфире практически все новости, которые передаются по радио из Америки в европейские страны. Каждое утро в Москве печатаются бюллетени с этой информацией, которые распространяются на предприятиях, в крестьянских деревнях и среди солдат.

Три версты мы шли вдоль железнодорожного полотна и наконец добрались до штаба в Левенгофе. Меня отвели к командиру, который довольно хорошо говорил по-английски.

«Что вы здесь делаете?» — спросил он, внимательно осматривая меня.

Я ожидал этого вопроса и приготовил ответ. Я знал, что мне придется объясняться, но чего я не знал, так это того, что мне придется повторять это объяснение снова и снова на всем пути от Левенгофа до Москвы.

«Я приехал, чтобы посмотреть на вас, — сказал я. — В мире за пределами России ходит много противоречивых историй о Советской России, и я хочу сам увидеть, что здесь происходит. Я не шпион. Я хотел бы получить разрешение поехать в Петроград и Москву, попутешествовать по стране, а затем вернуться в Америку и рассказать то, что видел».

ПЕХОТНАЯ ДИВИЗИЯ КРАСНОЙ АРМИИ На параде на знаменитом Ходынском поле в Москве.

Красный офицер долго смотрел на меня, а затем повернулся к телефону. В то время я знал достаточно русского, чтобы уловить суть его разговора. Он позвонил в штаб бригады и доложил, что пришел «американский» журналист, который перешел линию фронта и хочет проехать вглубь страны. Было много разговоров, пока я нервно ждал. Вскоре он повесил трубку и, повернувшись ко мне, сказал: «Вам нужно явиться в штаб бригады в Праеле».

«А есть ли поезд?» — спросил я, узнав, что мне предстоит проехать еще двадцать две версты до Праеле. Поезда не было; я должен был ехать на дрожках. Они будут готовы через несколько минут. И офицер отдал распоряжения. Вскоре дрожки прибыли, и крупный, мощный красноармеец с винтовкой через плечо жестом пригласил меня сесть. Он забрался следом, и мы поехали.

К этому времени уже наступил ранний вечер. Огромные просторы страны проносились мимо нас по обе стороны дороги. Я пытался заговорить со своим дюжим охранником, но его английский был так же скуден, как мой русский. Наш разговор свелся к диким жестам и знакам. Ночь была ясной, ярко светила луна, и около девяти часов стало очень холодно. Холод пробирался в каждую щель моей одежды и проникал до самых костей, и я потерял всякий интерес к окружающей нас местности.

Казалось, мы часами ехали сквозь холод и сырость. Я совсем замерз, когда заметил, что охранник внезапно снял свою шинель и молча предложил ее мне. Я, конечно, отказался ее взять, поблагодарив его: «Спасибо, товарищ!» — сказал я. Он усмехнулся моему русскому и повторил «товарищ», русское слово для обозначения соратника.

Мы добрались до Праеле в полночь. Мой охранник получил расписку за меня от командира, как будто я был тюком одежды или посылкой с продуктами, и вернулся в Левенгоф...

«Что вы здесь делаете?»

Я произнес свою речь с объяснениями. Следующий вопрос был приятным: «Не хотите ли поесть перед сном?» Я был очень голоден. Офицер позвал солдата, который вышел и вернулся с черным хлебом, чаем и яблочным пюре. Когда я закончил есть, мой охранник отвел меня в большую казарму, где около тридцати солдат спали в своей форме на деревянных нарах, сколоченных вдоль стен. Некоторые из них проснулись, когда мы вошли, и с интересом осмотрели меня. Они угостили меня сигаретами и яблоками. Мы немного покурили и пожевали вместе, а вскоре все улеглись спать.

Я проснулся около девяти утра следующего дня. Солдаты уже встали и ушли. Пришел охранник и отвел меня в здание через дорогу, где три офицера и два рядовых завтракали вместе. Приятная русская женщина распоряжалась у печи. Мне освободили место за столом, и подали очень неприятную жидкость цвета кофе, одно яйцо, небольшой кусочек масла и много черного хлеба. Пока мы ели, молодой русский мальчик лет тринадцати играл на скрипке — «Интернационал», «Марсельезу» и несколько очаровательных народных песен.

После завтрака мы вернулись в казарму, а чуть позже пришел комиссар, прикомандированный к штабу бригады, чтобы повидаться со мной. Он не говорил по-английски, поэтому мы вели разговор через коменданта. Прежде всего он спросил, что мне нужно в Советской России. Я протараторил свое, и они ушли. Полчаса я сидел, гадая, что будет дальше. Затем вернулся комендант.

«Мы верим, что вы говорите правду, — сказал он. — Мы рады, что люди приезжают извне, чтобы узнать, что мы делаем и что надеемся сделать при советской власти. Но некоторые из тех, кому мы разрешили приехать, уезжали и рассказывали возмутительную ложь о нашей стране и нашем народе; другие переходили наши линии, а затем уходили и раскрывали врагу наши военные позиции. Мы защищаемся и должны быть осторожны. Вы должны отправиться в штаб дивизии в Режицу, оттуда в штаб армии и, наконец, в Главное командование для проверки. После этого вам будет разрешено остаться в Советской России — или вы будете депортированы».

В тот вечер меня под конвоем отвезли через всю страну на небольшую железнодорожную станцию, где мы сели на поезд, который доставил нас в Режицу в четыре часа утра. Для меня нашли койку в доме начальника станции. В восемь часов мой охранник разбудил меня и потащил к комиссару и военному коменданту в штаб дивизии, передал меня им и получил расписку о том, что я доставлен в целости и сохранности.

После завтрака из черного хлеба и чая последовал вопрос: «Что вы здесь делаете?» Мне сказали, что придется подождать до следующего дня, пока будет принято решение по моему делу. Тем временем я мог погулять и осмотреть город. Комендант выписал клочок бумаги, который, как он сказал, я должен показывать любому, кто попытается помешать моей прогулке.

Я обнаружил, что Режица — довольно большой город. Люди занимались своими делами в обычном режиме. Они выглядели здоровыми, и все были хорошо одеты. Многие магазины были закрыты из-за отсутствия товаров; другие были открыты, хотя ни в одном из них, казалось, не было большого ассортимента. Однако на прилавках было в изобилии фруктов и немного овощей. Улицы были грязными. Плотники работали над некоторыми домами, многие из которых были в плохом состоянии.

Я начал искать кого-нибудь, кто мог бы говорить по-английски, и вскоре обнаружил молодого русского мальчика, который охотно рассказывал о своем городе.

«Но почему ваши улицы такие грязные?» — спросил я его.

«О, Режица всегда была грязным городом, но сейчас мы убираем его как можно быстрее», — добавил он с гражданской гордостью, которая была явно недавно приобретенной.

Улицы были полны крепких, хорошо одетых солдат, направлявшихся на Двинский фронт, куда красные подтягивали подкрепления, чтобы остановить польское наступление. Играли оркестры, и солдаты маршировали в хорошем порядке, с высоко поднятыми головами, распевая «Интернационал».

Я пошел к реке Двине. Светило солнце, воздух был бодряще холодным. Толпа детей высыпала из школы и побежала к большому парку, чтобы насладиться переменой. Они бегали, играя в игры, почти так же, как дети в нашей стране. Одна группа быстро начертила мелом на тротуаре пространство и начала прыгать в нарисованные квадраты. Другие играли в догонялки, третьи — в прятки. Все были заняты. Учителя вышли в парк вместе с детьми, и целый час дети и учителя вместе играли и разговаривали на солнце. То тут, то там на парковой скамейке сидел учитель, окруженный толпой внимательных детей, которые ловили каждое слово, когда она рассказывала русские сказки.

А когда час прошел, все вернулись в класс с таким же рвением, с каким выбегали в парк. Я побродил к реке, но вскоре вернулся к школе. Мне хотелось узнать, как выглядит русский класс.

Я проскользнул в дверь и сел неподалеку. Никто не обратил на меня внимания. Учительница продолжала говорить, а дети слушали с таким же интересом, как и на улице, когда она рассказывала им о чудесных подвигах героев фольклора. Час я сидел и слушал, а потом ушел, так и оставшись незамеченным. Я вернулся через город в дом комиссара, совершенно не потревоженный.

В тот день я обедал с комиссаром и четырьмя или пятью его сотрудниками. Я весь день ждал этого приема пищи и был благодарен, когда мы наконец сели за стол. Каждому из нас подали капустный суп и небольшой кусочек рыбы. Остальные много разговаривали; я ждал еще еды, но ее не было, и я лег спать в ту ночь с сильным чувством голода внутри.

Меня разбудил в четыре часа утра новый охранник, который отвел меня на поезд. Решение было принято, как и обещал комендант. Поезд направлялся в Великие Луки. Мы с новым охранником позавтракали в пути — черным хлебом и двумя яблоками.

Было четыре часа дня, когда мы достигли места назначения. Дрожки доставили нас за пять верст в штаб 15-й армии, где меня снова передали в руки комиссара.

Устало я повторил свою речь, думая гораздо больше о возможности получить еду у этого комиссара, чем о получении пропуска в Москву. Должно быть, я выглядел таким же голодным и уставшим, каким себя чувствовал, потому что комиссар, вместо того чтобы выдать пропуск, отвел меня к себе домой, который был совсем недалеко по улице.

Его дом показался мне самым комфортабельным местом, которое я когда-либо видел. Меня представили его жене, которая вышла встретить нас у двери. Вскоре появились двое детей, а затем мать комиссара, и мы сразу же начали разговаривать как старые друзья. Меня отвели в уютную комнату, где я привел себя в порядок, а когда я вернулся к остальным, на столе был накрыт ужин. После скудных порций капустного супа и черного хлеба, которые я ел последние несколько дней, он показался мне почти обильным. На самом деле это был снова капустный суп, по одной рыбной котлете на каждого, немного каши, черный хлеб и чай. Я ел с жадностью, и боюсь, что произвел на хозяина и хозяйку впечатление обжоры.

Я лег спать рано в ту ночь, впервые за несколько дней чувствуя себя сытым. Утром я рано отправился в штаб с комиссаром, где меня передали охраннику, который повел меня показывать Великие Луки.

Город был переполнен солдатами, праздно прогуливающимися по улицам, солдатами, бодро марширующими к железнодорожной станции, солдатами, входящими и выходящими из казарм, солдатами повсюду — и поющими, постоянно поющими, с оркестрами и без, непрестанно распевающими свой любимый «Интернационал». Войска двигались на Двинский и Деникинский фронты. Улицы были заполнены гражданскими лицами, наблюдавшими за проходящими полками — мужчины, женщины и дети кричали, махали фуражками и платками, подпевая хору солдатской песни.

ТРОЦКИЙ Нарком по военным и морским делам

Я последовал за марширующими колоннами к железнодорожной станции. Поезда отправлялись, а пустые вагоны прибывали так быстро, как их успевали загружать. И как же их загружали! Пассажирские вагоны, товарные вагоны, платформы, набитые кричащими, смеющимися солдатами, машущими на прощание, шутящими и поющими. Каждый дюйм пространства занимал солдат. Подножки, ступеньки, крыши и даже паровозы были покрыты карабкающимися добродушными красными. Уже заполненный поезд въехал на станцию и высадил партию людей, вернувшихся с фронта на отдых. Раненых осторожно выносили. С конца поезда отряд из двухсот разоруженных солдат промаршировал по платформе под конвоем. Это были первые пленные, которых я встретил, и мне не терпелось увидеть, что с ними будут делать. Они промаршировали прочь от станции, и я спросил своего охранника, можем ли мы последовать за ними. Он не возражал. Горожане не обращали на пленных никакого внимания. Очевидно, это было привычное зрелище.

Они прошли около мили по длинной боковой улице, параллельной железной дороге, а затем резко свернули через пустырь и вошли в большую казарму. Снаружи стоял часовой, но после небольшого объяснения мой охранник получил разрешение войти. Пленные сидели на полу, прислонившись спинами к стене. Двое солдат внесли через боковую дверь дымящиеся самовары, другие принесли большие буханки хлеба. Заварили чай и раздали пленным, а хлеб нарезали большими кусками и раздали им. Пленные ели с жадностью, а их охранники болтали и смеялись с ними. Пока они еще ели, вошли еще двое красноармейцев с пачками печатных брошюр, которые они раздали пленным, и те ели, пили и читали.

Если там был немецкий солдат, он получал немецкую литературу; если литовец — литовскую; если он оказывался французом — что ж, у них была литература на всех языках. Все то время, пока они удерживали пленных, они кормили их три раза в день, иногда хлебом с чаем, иногда капустным супом, и все время заставляли их читать; когда они не читали, кто-нибудь из комиссаров приходил туда, разговаривал с ними, рассказывал им о мире, о том, из-за чего идет война и почему их туда отправили. У них была настолько отлажена организация этого процесса, что пленные не успевали пробыть там и пяти минут, как уже ели, а не успевали поесть и пяти минут, как уже читали.

Большевистская война не заканчивается взятием пленных. Пропаганда продолжается. Советские лидеры придают ей больше значения, чем пулям. Они говорят, что она эффективнее. Трижды на западном фронте я был свидетелем этой же сцены, когда приводили пленных.

В России очень любят брать пленных. Единственное возражение в том, что у них мало еды, и они не любят морить их голодом. Мне говорили, что они хотели бы брать по миллиону пленных в день, если бы у них было много еды и бумаги. В конце концов, самая большая война, которую они вели в России, была войной просвещения. Вдоль всей линии фронта можно было видеть транспаранты, рассказывающие другой стороне, в чем суть дела — их можно было прочитать со ста ярдов. Ночью они вбивали в землю два столба и закрепляли между ними транспарант. Утром, когда вставало солнце, он был уже там.

За два дня, проведенных в Великих Луках, а позже и во многих других местах вдоль фронта, я искал любую возможность изучить Красную армию. Я не эксперт и не могу судить о технических деталях военного снаряжения. Нехватки стрелкового оружия или пушек не наблюдалось. В целом солдаты были тепло одеты и хорошо обуты. Безусловно, они были в хорошем настроении. Отношения между офицерами и солдатами были интересными. Нехватки дисциплины не было. В неслужебное время все чины общались как товарищи, солдаты и офицеры шутили, смеялись, пели или серьезно разговаривали друг с другом. По приказу люди подчинялись незамедлительно. Я обнаружил, что так же обстоят дела на фронте, в казармах и в штабах с комиссарами и высшими офицерами. Когда не было серьезной работы, они общались без различия в чинах.

Везде, где я встречал красноармейцев, меня поражало это сочетание товарищества и дисциплины. Не раз я заходил в кабинет коменданта на фронте, в каком-нибудь штабе, и заставал его играющим в карты или шашки со своими солдатами. Рядовые и унтер-офицеры бесцеремонно входили и вступали в оживленную болтовню без малейшего признака превосходства или почтения к рангу. Затем, внезапно, возможно, звонок по телефону, и командир получал донесение о каком-то событии на фронте. Резкий приказ приводил комнату в состояние внимательной тишины; карты, шашечные доски и скрипки откладывались в сторону. Люди выходили к своим постам. Казалось, они мгновенно понимали разницу между товариществом в казарме и дисциплиной на службе.

КРАСНАЯ АРМИЯ

Обычный красноармеец получает 400 рублей в месяц, а также паек и одежду. Советские чиновники сказали мне, что в боевых частях насчитывается 2 000 000 хорошо обученных и экипированных людей, а еще миллион находится в резерве и на обучении. Около 50 000 молодых офицеров, по их словам, выбранных из числа наиболее способных крестьян и рабочих, уже закончили офицерские школы при Советском правительстве. Тысячи других вышли из рядовых.

Случайному наблюдателю легко неверно оценить тот тонкий и важнейший элемент, который называется «моральный дух». Думаю, я, пожалуй, более скептичен, чем обычно, к проявлениям патриотического рвения, зная кое-что о средствах, с помощью которых каждый генеральный штаб поддерживает боевой дух в рядах. Но от общения с красными солдатами у меня осталось ощущение особого рвения и упорной стойкости. Конечно, они не хотят воевать. Они хотят вернуться домой и зажить мирной жизнью. Но эта откровенно признанная неприязнь к кровопролитию, кажется, лишь подчеркивает их решимость довести борьбу до конца. Несмотря на всю свою военную усталость, они не вели себя как люди, которых насильно гонят в бой. Я пытался представить себя выносящим то, что многие из них выносили более пяти лет, преданные своими первыми лидерами, наголову разбитые своим первым врагом и все еще продолжающие бороться против новых нападок со стороны тех, кого их учили считать своими друзьями и союзниками.

Я пытался представить, какой огромный процесс пропаганды мог стимулировать эту несгибаемую выносливость. Пропаганда, несомненно, была. Точно так же, как у армий союзников были свои вспомогательные организации социальных работников и артистов для поддержания морального духа, Красную армию сопровождала тщательно организованная система революционной пропаганды. Полагаю, американский солдат не сражался бы так хорошо, если бы ему постоянно не напоминали, что он сражается за то, чтобы сделать мир безопасным для демократии. Красного солдата убеждают, что он сражается за то, чтобы сохранить Россию безопасной для революции. Этот идеал глубоко личный. Он чувствует, что это его революция; он чувствует, что совершил ее независимо от своих лидеров, безусловно, вопреки некоторым из них; и теперь он должен защищать ее от нападок извне и изнутри. Судя об этом, я ловлю себя на том, что отхожу от обобщений и не принимаю во внимание то, что мне говорили те энтузиасты, в чьих руках находится Красная армия. Я снова и снова возвращаюсь к самим людям. Прежде чем покинуть Россию, я видел очень много солдат. Я жил с ними, путешествовал с ними, спал в их казармах, ел в их столовых. Для американца, конечно, условия, в которых европейские массы умудряются поддерживать существование даже в нормальные времена, всегда являются предметом удивления и изумления. Советское правительство делает все возможное для Красной армии. Это их постоянная мысль и забота. Но максимум того, что может быть предоставлено, даже из самого необходимого, кажется западнику мучительно недостаточным.

Привилегированное положение солдат, о котором я так много слышал, прежде чем увидел его и разделил, заключается главным образом в поддержании бесперебойного снабжения черным хлебом и чаем. Может быть, это пропаганда, может быть, это особое качество духовного и физического состава русского крестьянина. Что бы это ни было, я не верю, что любая другая европейская армия выдержала бы так долго на рационе из черного хлеба и чая. Случайное яблоко или сигарета были роскошью, слишком быстро съедаемой и забываемой. Черный хлеб и чай, постоянные и неизменные, навсегда останутся для меня символом как эффективности советского снабжения, так и рвения красного солдата. Черный хлеб, чай и песня. Их любовь к песне поразительна — ко всем песням, но главным образом к «Интернационалу». Они уходят на фронт, распевая, они прихрамывают с битвы, распевая, они поют в поездах, в казармах и в столовой; они поют, когда играют в шашки, и поют, когда подметают конюшни. Они просыпаются ночью и поют. Я слышал, как они это делают.

Мне сказали, что около семидесяти пяти процентов офицеров царя находятся в Советской армии. Это не было признаком того, что они обратились в коммунизм. Их дух оставался по существу патриотическим. Они поддерживали Советское правительство не потому, что оно было социалистическим, а потому, что оно было правительством. Они сражались за защиту России.

Именно Троцкий настоял на том, чтобы позволить этим старым офицерам прийти в армию. Многие коммунисты думали, что они предадут солдат на фронте и выдадут их врагу. Но Троцкий сказал, что вопрос стоит так: либо позволить опытным офицерам обучать людей и преподавать им военную тактику, либо Красная армия будет уничтожена. Троцкий настоял на своем. На каждом армейском посту, будь то рота, бригада, полк или дивизия, везде, где был старый армейский офицер, был доверенный комиссар, который работал в штабе, и каждое движение старого офицера было известно комиссару.

Следующий манифест, составленный и подписанный 137 офицерами старого режима, призывающий своих бывших сослуживцев прекратить контрреволюцию и перестать вести войну против Советского правительства, которое народ установил и будет защищать от всех нападок, был переправлен через линии Деникина:

«Офицеры — товарищи:

Мы адресуем вам это письмо с намерением избежать бесполезного и бесцельного пролития крови. Мы прекрасно знаем, что армия генерала Деникина будет разгромлена, как и армия Колчака и многих других, кто пытался поставить на колени рабочий народ, состоящий из многих миллионов людей. Мы также прекрасно знаем, что правда и справедливость на стороне Красной армии, и что вы остаетесь в рядах Белой армии только из-за незнания относительно Советской Республики и Красной армии, или потому, что боитесь за свою судьбу в случае победы последней. Мы считаем своим долгом прежде всего написать вам правду о положении, созданном для нас в Красной армии. Во-первых, мы гарантируем вам, что ни один офицер Белой армии, перешедший в наш лагерь, не расстрелян. Таков приказ Высшего революционного военного совета.

LENIN AND MRS. LENIN, MOSCOW, 1919

Если вы придете с простым желанием облегчить страдания рабочего населения, облегчить пролитие крови, никто вас не тронет. Что касается офицеров, которые выражают желание верно служить в Красной армии, их встречают с уважением и крайней любезностью. Нам не приходится терпеть никакого рода оскорблений или унижений. Везде наши нужды внимательно удовлетворяются. Полное уважение к работе специалистов любого рода является фундаментальным мотивом политики нынешнего правительства и его уполномоченных представителей в Красной армии. Совсем не так, как на практике в старой армии, вас не спрашивают: «Кто ваши родители?», а только одно: «Лояльны ли вы?». Лояльный офицер, который образован и работает, быстро продвигается по лестнице военного управления, его везде встречают с уважением, вниманием и добротой. Среди войск введена образцовая дисциплина.

С материальной точки зрения нас нельзя было бы лучше обеспечить. Что касается комиссаров, то в подавляющем большинстве случаев мы работаем с ними рука об руку, и в случае разногласий самые уполномоченные представители власти Советов быстро принимают решительные меры для устранения разногласий. Одним словом, чем дольше мы служим в Красной армии, тем больше убеждаемся, что служба не является для нас бременем. Многие из нас начинали служить с легким замиранием сердца, только чтобы заработать на жизнь, но чем дольше длилась наша служба, тем больше мы убеждались в возможности верной и добросовестной службы в этой армии. Вот почему, товарищи офицеры, мы позволяем себе называть вас так, хотя знаем, что слово «товарищ» считается у вас оскорбительным, потому что у нас оно означает отношения простой сердечности и взаимного уважения. Не предлагая вам принимать какое-либо решение, мы просим вас изучить вопрос и в своем будущем поведении принять во внимание наши свидетельства. Мы хотим сказать еще одно — мы поздравляем себя с тем, что, верно выполняя обязательства, мы не являемся слугами никакого иностранного правительства. Мы рады не служить ни германскому империализму, ни империализму англо-франко-американскому. Мы делаем то, что диктует нам наша совесть в интересах миллионов и миллионов рабочих, к числу которых принадлежит подавляющее большинство офицерского корпуса».

ГЛАВА III ПУТЬ В МОСКВУ

Перед отъездом из Великих Лук я бродил со своим охранником по улице города и наткнулся на советский книжный магазин. Внутри были тысячи книг и брошюр на, как мне показалось, всех языках мира. Магазин был полон мужчин и женщин, покупавших эти книги и брошюры. Я узнал, что этот магазин и многие другие подобные ему были открыты почти два года назад, и что знания об истории и социальных условиях во всем мире таким образом доносились до миллионов русских, ранее пребывавших во тьме.

Позднее в тот же день нарком сообщил мне, что я могу свободно ехать в Смоленск и что, если я пройду там проверку, то смогу отправиться куда угодно в России. Мне дали другого охранника — крупного парня, который десять лет прожил в Англии и вернулся в Россию после свержения царя. Он был так похож на ирландского профсоюзного лидера Джима Ларкина, что я называл его «Ларкин» на протяжении всего нашего совместного пути.

У него было восклицание, которое он часто использовал, когда я был слишком настойчив, на его вкус.

«Боже, да что тебе еще нужно?» — ревел он с жестом отчаяния, и тон его голоса тоже был отчаянным. Возможно, он был прав в своем недовольстве, ибо было много того, что я хотел узнать и увидеть.

В последний день нашего пути к Москве он повернулся ко мне и сказал: «Я не молился уже лет десять, а то и больше — с тех пор, как остался без гроша в Глазго, Шотландия, и забрел в штаб-квартиру Армии спасения. Тогда я встал на колени и молил о помощи, но с тех пор решил, что молитва — не мое дело. Но боже мой, когда я благополучно доставлю тебя в Москву, я снова встану на колени, поблагодарю Бога за то, что эта работа закончена, и попрошу Его избавить меня от других американцев твоего типа».

Но, в конце концов, у меня было оправдание тому, что я так часто и так сильно его беспокоил. «Ларкин» спал при любой возможности — и невозможности — а звук его храпа, с которым я не могу придумать ничего достойного для сравнения, не давал мне уснуть, поэтому в целях самообороны я будил его каждый раз, когда мы прибывали на станцию, чтобы расспросить, где мы, почему остановились и что делают люди и зачем. Когда мне удавалось разбудить его настолько, чтобы он закурил, я мог немного поспать сам, так как он неизменно сидел, пока не выкуривал восемь или десять сигарет, после чего его храп начинался снова, и мой отдых заканчивался.

Настоящее имя «Ларкина» было Август Графман, что звучало по-тевтонски. Однако он был русским евреем и хорошим парнем. Я надеюсь когда-нибудь снова его увидеть и рекомендую его всем другим американцам, которые хотят сами увидеть, что происходит в России в настоящее время. Он говорил по-английски легко и безупречно, и от него я получил много информации, которую иначе мог бы упустить. Был случай, когда мы ждали поезда на маленькой станции во время нашего пути к Смоленску. Внезапно на другой стороне станции поднялся шум. Обойдя кругом, мы увидели бегущего человека, которого преследовали трое или четверо красноармейцев. Двое офицеров, шедших к станции, выхватили сабли и преградили ему путь; он остановился, и преследователи схватили его. Они привели его обратно на станцию, и я заметил, что он еврей. Я задался вопросом, не в его ли национальности заключалось преступление, вспоминая рассказы о погромах. Еврея привели на станцию и усадили на скамью. Солдаты немедленно окружили его, один из них встал перед ним и произнес длинную речь. По ее окончании он сел, поднялся другой и выступил с обращением. Наконец, третий громогласно допросил человека. Наконец еврей встал, солдаты расступились, и он покинул станцию. «Ларкин», который был слишком увлечен происходящим, чтобы говорить со мной, теперь удовлетворил мое любопытство.

Еврея поймали с поличным, когда он обчищал карманы солдата. Более того, это было его третье правонарушение. Первый выступавший пытался внушить еврею всю тяжесть преступления — грабить человека, который едет защищать свою страну. Он сказал: «Разве ты не понимаешь, что человек, отправляющийся на фронт, не берет с собой ничего, кроме того, что ему действительно нужно, будь то деньги или что-то еще, и что грабить солдата по этой причине хуже, чем обычного гражданского, у которого есть дом и все его сокровища при нем?» Второй говорил о защите страны; солдаты идут воевать, чтобы, когда война закончится, всего хватило на всех и не было нужды воровать. Третий пытался добиться обещания, что человек больше не будет воровать у солдат. Он преуспел, и «теперь еврей свободен», сказал Ларкин.

«Но это было его третье правонарушение, — сказал я. — Я думал, они накажут его сурово».

«Ларкин» бросил на меня жалостливый взгляд. «Вы не понимаете русских, — просто сказал он. — Они добры, и в своей собственной новорожденной свободе они хотят, чтобы каждый был свободен».

Наконец наш поезд прибыл, и мы сели. В Смоленск, а потом в Москву, подумал я. Но все было не так просто. Наш поезд шел прямо в Могилев, поэтому нам пришлось снова выходить в Полоцке в девять вечера, где мы обнаружили, что опоздали на полчаса на поезд до Смоленска. «Ларкин» поискал место для ночлега, когда мы узнали, что нам придется остаться в городе на ночь, и в конце концов добился расположения наркома, который отвел нас в так называемую «гостиницу железнодорожников» — большое здание рядом со станцией. В комнате, куда нас ввели, было около двадцати кроватей, белье на которых было далеко не чистым. Две кровати в углу комнаты были отведены нам, и мы легли, не раздеваясь. Через несколько минут, как мне показалось, меня разбудил сильный пинок, и я обнаружил огромного русского, стоявшего надо мной, размахивавшего руками и говорившего со мной резко и угрожающе. Я поспешно вытряхнул «Ларкина» из его глубокого сна, и после короткой, но оживленной дискуссии между ними на русском языке он сообщил мне, что этот человек всю ночь работал в железнодорожной мастерской и пришел поспать. Он был возмущен тем, что его кровать занята. Я заподозрил, что «Ларкин» наслаждается этой шуткой надо мной, когда я вылезал и дрожал от холода, но его удовольствие было недолгим, ибо почти сразу же его приказал уйти другой человек, который вошел и заявил права на свою кровать.

Мы вдвоем уныло побрели в холодное туманное утро и вернулись на станцию. Нарком там устроил нас в своем кабинете до рассвета, когда мы спустились к путям к водокачке и совершили «бродяжье умывание», после чего позавтракали — по одному яйцу, черный хлеб и чай — в советской столовой на станции.

Нам сказали, что мы не сможем сесть на поезд до Смоленска раньше четырех часов дня, но в одиннадцать нарком сообщил нам, что эшелон с солдатами, направляющимися на фронт Деникина, будет проходить в два часа дня и что, возможно, удастся договориться о нашей перевозке этим поездом, если мы того пожелаем. Мы пожелали, и в два часа мы были в товарном вагоне, полном солдат, направлявшихся в Смоленск, куда мы должны были прибыть в десять вечера.

Солдаты пели весь вечер — русские солдаты поют всегда, как бы они ни были переполнены, голодны или утомлены, — но один за другим они засыпали, свернувшись в самых разных позах. Поезд трясся, медленно, как мне казалось, и было слишком темно, чтобы что-то увидеть в окно. Мой охранник уснул, и я помню, как думал, что мы, должно быть, близко к Смоленску и что мне придется бодрствовать, поскольку он, казалось, легко относился к своим обязанностям. Остановка поезда разбудила меня, и, решив, что мы прибыли в Смоленск, я потряс «Ларкина», который посмотрел на часы и воскликнул: «Да ведь полночь. Мы, должно быть, проехали Смоленск».

ЛЕНИН ВО ДВОРЕ КРЕМЛЯ, МОСКВА, ЛЕТО 1919 ГОДА

Действительно, мы проехали Смоленск и были уже в семидесяти пяти верстах за ним, направляясь на фронт Деникина. Я не возражал против того, чтобы в конечном итоге отправиться туда, но предпочел бы сначала получить разрешение, поэтому мы поспешно выскочили из поезда и вошли на станцию. «Ларкин» подошел к двери кабинета наркома и попытался пройти мимо сидевшего там красноармейца, который возразил против такого бесцеремонного входа. После бесконечной дискуссии — минут пять — я сказал: «Он хочет видеть твои документы. Почему ты не покажешь их ему? Ты хочешь, чтобы нас обоих арестовали?»

Но у красноармейца к этому времени терпение лопнуло. Щелчок его пальцев вызвал милиционера, который арестовал «Ларкина», и прежде чем я закончил фразу «я же говорил», которую не смог сдержать, я почувствовал тяжелую руку закона на своем плече. Нас обоих повели по улице и заперли в маленькой темной комнате в здании, которое, по-видимому, было городской тюрьмой.

В последовавшие два часа одиночества я делился всеми своими мрачными предчувствиями с этим злополучным охранником. Нас примут за шпионов, а как шпионов нас наверняка расстреляют. Я не мог сожалеть о том, что это наказание постигнет кого-то столь глупого, упрямого и в целом ослиного, как он, но я, по крайней мере, хотел вернуться в Америку и рассказать людям, насколько глупым может быть большой русский. Вероятно, были и другие эпитеты, не уверен, что он слушал. В любом случае я не видел признаков раскаяния, которые могли бы хотя бы облегчить мои опасения.

Через два часа двое красноармейцев открыли дверь нашей камеры и проводили нас в отделение милиции, где нас немедленно доставили к судье — простому, но очень решительному на вид крестьянину, который сначала допросил красноармейца, ставшего причиной нашего ареста, милиционера, который нас арестовал, и двух солдат, бывших свидетелями происшествия.

«Ларкин» тем временем очень неохотно переводил все комментарии и объяснения, которые я должен был сделать. Он становился все более упрямым и молчаливым. Красноармеец рассказал свою историю, которую подтвердил милиционер. Двое солдат дополнительно засвидетельствовали правдивость рассказа и заявили, что мы были полностью виноваты. Затем судья попросил моего охранника дать объяснения, и с видом человека, разыгрывающего забытого туза, который возьмет взятку и партию, «Ларкин» достал наши документы и торжествующе положил их на стол судьи.

Прочитав их, судья встал и сделал заявление, которое я потребовал от своего охранника перевести.

«О, он просто говорит, — сказал «Ларкин», — передать американцу, что мы сожалеем, что это случилось. Мы всего лишь рабочие люди и должны быть осторожны, охраняя свою страну. Красноармеец у двери просто выполнял приказы и делал свою работу, и мы хотим, чтобы американец понял, что никакого преднамеренного оскорбления не имелось в виду. Так много людей воюют против нас, как внутри, так и снаружи, и мы должны быть осторожны».

Когда «Ларкин» перевел мой ответ, который сводился к тому, что мы признаем свою вину и можем только поздравить людей, которые понимают свой долг и имеют мужество его выполнять, и что я сожалею, что стал причиной стольких хлопот, судья сам отвел нас к вагону первого класса на путях, открыл его и сказал нам войти и провести там остаток ночи.

«В восемь часов утра этот вагон будет прицеплен к поезду на Смоленск. А теперь спите, в этот раз вам не придется быть начеку», — сказал он с намеком на улыбку.

Усталый, как я был, я все же вспомнил еще несколько вещей, которые нужно сказать «Ларкину», который к этому времени был несколько присмиревшим. Только после того, как я пригрозил пожаловаться на него московскому правительству и снова сказал ему, что это жестоко — пользоваться преимуществом людей, которые выполняют свой долг в самых трудных обстоятельствах, какие только можно вообразить, мой разум прояснился настолько, что я смог уснуть.

В одном я убедился — в общей эффективности организации, с которой я сталкивался снова и снова в Советской России. Люди были повсеместно добры, но с незнакомцами они не рисковали. Что ж, заключил я, их нельзя было винить, если бы они продержали нас в тюрьме долгое время, пока не проверили бы всю мою историю в России, по крайней мере. И я был благодарен, что мое тюремное заключение составило всего два часа, благодаря оперативности, с которой они вершат суд над подозреваемыми в Красной России.

Запертые в нашем вагоне, на следующий день мы помчались в Смоленск. Еще двадцать четыре часа в Смоленске, где я получил разрешение следовать в Москву, и я снова сел в поезд. Меня переправляли с одного армейского поста на другой; от роты к полку, от полка к бригаде, от бригады к дивизии, от дивизии к командованию армии и от командования армии к верховному командованию. И через восемь дней я был почти в пределах досягаемости Москвы. Завтра я отправлюсь в саму Москву.

LENIN AT HIS DESK IN KREMLIN, 1919

ГЛАВА IV МОСКВА

Я прибыл в Москву в воскресенье днем и был немедленно доставлен «Ларкином» в Министерство иностранных дел в гостинице «Метрополь». Проезжая через живописный город со множеством церквей, мы проезжали мимо огромного количества людей, наслаждавшихся солнечным светом. Парки и площади были полны резвящихся детей.

В Министерстве иностранных дел меня встретил Литвинов, который вручил мне документы, дающие мне свободу действий — свободу идти куда угодно и без охраны, пока я остаюсь в Советской России; и для меня началась коммунистическая жизнь.

Гостиница «Метрополь», как и все остальные в Советской России, была взята под контроль правительством. Комнаты, не занятые Министерством иностранных дел, использовались как жилые помещения для правительственных служащих. Гостиница «Националь» используется целиком для советских работников, а прекрасная резиденция, в которой был убит немецкий посол Мирбах, теперь является штаб-квартирой Третьего Интернационала.

Никому не разрешалось иметь более одного приема пищи в день. Он состоял из щей, небольшого кусочка рыбы и черного хлеба и подавался в советских столовых в любое время с часа дня до семи вечера. Существовало еще несколько старых кафе, которыми управляли частные спекулянты, где иногда можно было купить кусочек мяса, но цены были непомерными. В советских столовых за обед взимали десять рублей, тогда как в кафе такой же обед стоил бы от 100 до 150 рублей.

Советские столовые были созданы повсюду, в деревнях и маленьких городах, так же как и в больших городах. В деревнях и на железнодорожных станциях они обычно находились в самом здании вокзала или рядом с ним. В городах они были разбросаны повсюду, чтобы быть легко доступными для рабочих. Некоторые из них работали по принципу кафетерия; в других женщины разносили еду к столам для остальных рабочих. Человек входил, показывал свои документы, чтобы доказать, что он рабочий, и получал талон на обед, за который платил фиксированную сумму. Излишне говорить, что чаевых не было. У меня не хватило смелости экспериментировать, предлагая чаевые этим достойным, уважающим себя женщинам. Думаю, они посмеялись бы над моими «глупыми иностранными манерами», если бы я это сделал.

Старая кафешная жизнь Москвы ушла в прошлое. Если вы хотели чего-нибудь поесть ночью, вам нужно было купить хлеб и чай раньше в течение дня и заварить чай в своей комнате. Это было очень просто, потому что кухни в гостиницах использовались исключительно для подогрева воды. Во время завтрака и весь вечер поток людей шел на кухню с ведрами и кувшинами за горячей водой, которую они сами несли в свои комнаты, где заваривали чай и жевали черный хлеб. Не было горничных или коридорных, которые выполняли бы эти поручения за вас, и единственным обслуживанием, которое вы получали в гостинице, была горничная, которая каждое утро убирала вашу комнату.