«Апология, Критон и Федон»

Платон. Апология, Критон и Федон Сократа.

Literally Translated By

Henry Cary, M.A.,

Worcester College, Oxford

With An Introduction By

Edward Brooks, jr.

Содержание.

Introduction

The Apology Of Socrates

Introduction to the crito

Crito; Or, The Duty Of A Citizen

Introduction To The Phædo

Phædo; Or, The Immortality Of The Soul

Введение.

Из всех авторов умозрительной философии, как древних, так и новых, вероятно, никто не достиг столь выдающегося положения, как Платон. Тем, чем был Гомер для эпической поэзии, чем были Цицерон и Демосфен для ораторского искусства, а Шекспир — для английской драмы, тем был Платон для античной философии: не недосягаемый и не лишенный последователей, но обладающий необъяснимым, однако бесспорным превосходством.

Достоверные сведения о его жизни скудны, и многое из того, что было о нем написано, носит умозрительный характер. Он родился в Афинах в 427 году до н. э. Его отца звали Аристон, а семья его матери, возводившая свой род к Солону, включала в себя многих афинских знатных лиц, среди которых был Критий, один из тридцати тиранов.

В ранней юности Платон посвятил себя поэзии и живописи, но оставил оба этих занятия, чтобы стать учеником и последователем Сократа. Говорят, что его имя изначально было Аристокл, но было изменено на Платон из-за ширины его плеч и лба. Также утверждают, что он был искусным борцом и принимал участие в нескольких важных сражениях.

Он был преданным другом и учеником Сократа, и во время заключения своего учителя он постоянно навещал его и записал его последние беседы о бессмертии души.

Предполагается, что после смерти Сократа Платон нашел убежище у Евклида в Мегарах, а впоследствии продолжил свои путешествия в Великую Грецию и Египет.

По возвращении в Афины он обучал тех, кто приходил к нему за наставлением, в роще, названной Академией, близ Кефиса, и таким образом основал первую великую философскую школу, которой продолжал руководить до дня своей смерти. Над входом в эту рощу была начертана надпись: «Да не войдет сюда никто, не знающий геометрии». Здесь его посещали люди самого разного рода, среди которых наиболее прославленными были Аристотель, Ликург, Демосфен и Исократ.

Существует предание, согласно которому Платон трижды посещал Сицилию: один раз по приглашению Дионисия Старшего и дважды по настоятельным просьбам младшего. Говорят, что первого он оскорбил настолько серьезно, что тиран приказал схватить его по возвращении домой и продать в рабство, из которого он, однако, был выкуплен Аникеридом из Кирены.

Современники ценили его выше всех остальных своих философов и называли его Божественным Платоном. Столь велико было уважение и почитание к нему, что считалось лучше ошибаться вместе с Платоном, чем быть правым с кем-либо другим.

Сочинения Платона многочисленны, и большинство из них написаны в форме диалогов. На следующих страницах представлены переводы трех его произведений, а именно: «Апология», «Критон» и «Федон», каждое из которых относится к суду, заключению и смерти Сократа.

«Апология» представляет Сократа на суде, где решается его судьба, и он берется за свою собственную защиту, хотя и не привык к языку судов; этот случай, как он говорит, — первый раз, когда он предстал перед судом, несмотря на то, что ему семьдесят лет. Платон присутствовал на суде и, несомненно, передает нам те самые аргументы, которые использовал обвиняемый. Против Сократа были выдвинуты два обвинения: одно — в том, что он не верит в богов, признанных государством, другое — в том, что он развратил афинскую молодежь своими учениями. Сократ не прибегает к обычным методам, используемым ораторами в подобных случаях. Он предпочитает опираться на свою честность и невиновность, не поддаваясь страху перед этим воображаемым злом — смертью. Поэтому он не вступает в решительную борьбу ни с одним из предъявленных ему обвинений. Он не отрицает и не признает первое обвинение, но показывает, что в ряде случаев следовал религиозным обычаям своей страны и что он верит в Бога больше, чем боится людей. Второе обвинение он встречает перекрестным допросом своего обвинителя Мелета, которого он ставит перед дилеммой: обвинить его в преднамеренном развращении молодежи, что было бы абсурдно, или в непреднамеренном, за что он не мог бы подлежать наказанию.

Его защита, однако, не приносит ему никакой пользы, и судьи приговаривают его к смерти через принятие ядовитой цикуты. В заключительной части «Апологии» Сократ представлен комментирующим вынесенный ему приговор и выражающим свою веру в то, что, идя на смерть, он лишь переходит к лучшей и более счастливой жизни.

В «Критоне» Сократ представлен в беседе со своим другом по имени Критон, который присутствовал на суде и предлагал помочь Сократу с уплатой штрафа, если бы такой приговор был вынесен. Критон посещает Сократа в заключении, чтобы принести ему известие о том, что корабль, прибытие которого должно было стать сигналом к его смерти на следующий день, прибудет немедленно, и убедить его воспользоваться средствами для побега, которые уже были подготовлены. Сократ обещает последовать совету Критона, если после всестороннего обсуждения этого вопроса это покажется правильным. В последовавшей беседе Сократ доказывает, что неправильно отвечать злом на зло и что обязательства, которые гражданин имеет перед своим государством, более обязывающие, чем те, которые ребенок имеет перед родителями или раб перед своим господином, и поэтому его долг — подчиниться законам Афин, чего бы это ему ни стоило. Критону нечего ответить на этот аргумент, и Сократ после этого решает покориться своей судьбе.

Говорят, что у Платона было две цели при написании этого диалога: во-первых, оправдать Сократа от обвинения в развращении афинской молодежи; и, во-вторых, утвердить тот факт, что необходимо при любых обстоятельствах подчиняться установленным законам своей страны.

«Федон» повествует о том, как Сократ провел последний день своей жизни, и об обстоятельствах, сопровождавших его смерть. Его посещают несколько его друзей, среди которых Федон, Симмий и Критон. Когда друзья приходят, они застают его сидящим на постели и растирающим ноги, которые только что были освобождены от оков. Он отмечает необъяснимую связь между удовольствием и страданием, и от этого беседа постепенно переходит к рассмотрению вопроса о бессмертии души. Он убеждает своих слушателей в предсуществовании души; но они все еще скептически относятся к ее бессмертию, настаивая на том, что ее предсуществование и тот факт, что она более долговечна, чем тело, не исключают возможности ее смертности. Сократ, однако, утверждает, что противоположности не могут существовать в одной и той же вещи в одно и то же время, как, например, один и тот же объект не может одновременно обладать и величиной, и малостью. Подобным образом, тепло, пока оно является теплом, никогда не может допустить идею холода. Жизнь и смерть — противоположности и никогда не могут сосуществовать; но везде, где есть жизнь, есть душа, так что душа содержит в себе то, что противоположно смерти, и никогда не может допустить смерть; следовательно, душа бессмертна.

Убедив своих слушателей, Сократ совершает омовение и прощается со своими детьми и женщинами своей семьи. После этого появляется стражник и говорит ему, что пришло время выпить яд. При этом его друзья начинают плакать, и Сократ упрекает их за слабость. Он выпивает яд спокойно и без колебаний, а затем начинает ходить, продолжая беседовать со своими друзьями. Его конечности вскоре становятся жесткими и тяжелыми, и он ложится на спину. Его последние слова: «Критон, мы должны петуха Асклепию; так отдайте же его и не забудьте».

Апология Сократа.

Не знаю, афиняне, как на вас подействовали мои обвинители; я же, слушая их, чуть было не забыл самого себя, настолько убедительно они говорили; впрочем, если можно так выразиться, они не сказали ничего правдивого. Но из множества их лживых слов меня особенно удивило одно, когда они сказали, что вам следует остерегаться, чтобы я не ввел вас в заблуждение, будучи искусным в речах. То, что они не устыдились того, что я тотчас же опровергну их на деле, когда покажу, что вовсе не являюсь искусным в речах, — это показалось мне самым бесстыдным с их стороны, если только они не называют искусным в речах того, кто говорит правду. Ибо если они имеют в виду это, то я соглашусь, что я оратор, но не на их манер; ибо они, как я утверждаю, не сказали ничего правдивого, а от меня вы услышите всю правду. Конечно, афиняне, не речи, искусно составленные, как у них, с отборными словами и выражениями, не украшенные, но вы услышите речь, произнесенную без подготовки, теми словами, которые первыми приходят на ум. Ибо я уверен, что то, что я скажу, будет справедливо, и пусть никто из вас не ожидает иного, ибо, конечно, не подобает мне в моем возрасте предстать перед вами, как юноше, с заготовленной речью. Прежде всего, поэтому, я прошу и умоляю вас, о афиняне! если вы услышите, как я защищаюсь на том же языке, на котором привык говорить как на площади у лавок, где многие из вас слышали меня, так и в других местах, не удивляйтесь и не смущайтесь из-за этого. Ибо дело вот в чем: я впервые предстаю перед судом, хотя мне более семидесяти лет; поэтому я совершенно чужд здешнему языку. Как если бы я был действительно чужеземцем, вы простили бы мне, если бы я говорил на языке и в манере, к которым был приучен, так и теперь я прошу вас об этом как о деле справедливости, как мне кажется, не обращать внимания на манеру моей речи — ибо, возможно, она несколько хуже, а возможно, и лучше, — а рассматривать только это и обратить свое внимание на то, говорю ли я справедливо или нет; ибо в этом добродетель судьи, а в том, чтобы говорить правду, — добродетель оратора.

2. Прежде всего, о афиняне! я прав, защищаясь от первых ложных обвинений, выдвинутых против меня, и от моих первых обвинителей, а затем от последних обвинений и последних обвинителей. Ибо многие были моими обвинителями перед вами в течение многих лет, которые не сказали ничего правдивого, и их я боюсь больше, чем Анита и его сторонников, хотя и они грозны; но еще более грозны те, афиняне, которые, завладев многими из вас с детства, убедили вас и обвинили меня в том, что не является правдой: «что есть некий Сократ, мудрец, который занимается небесными делами, исследовал все, что под землей, и делает худший довод лучшим». Те, о афиняне! кто распространил этот слух, — мои грозные обвинители; ибо те, кто их слушает, думают, что те, кто исследует подобные вещи, не верят в существование богов. Кроме того, эти обвинители многочисленны и обвиняют меня уже долгое время; более того, они говорили вам эти вещи в том возрасте, когда вы были наиболее доверчивы, когда вы были мальчиками, а некоторые — юношами, и они обвиняли меня в мое отсутствие, когда некому было меня защищать. Но самое неразумное из всего — это то, что невозможно узнать и упомянуть их имена, за исключением того, что один из них случайно оказался комедиографом. Те же, однако, кто, движимые завистью и клеветой, убедили вас, и те, кто, будучи сами убеждены, убедили других, — со всеми ними труднее всего иметь дело; ибо невозможно вывести кого-либо из них сюда, ни опровергнуть кого-либо; но необходимо, так сказать, сражаться с тенью, защищаясь, и уличать, когда некому ответить. Считайте, поэтому, как я сказал, что мои обвинители двояки: одни, которые обвинили меня недавно, и другие, давно, о которых я упомянул; и верьте, что я должен защищаться от первых; ибо вы слышали, как они обвиняли меня первыми, и гораздо больше, чем эти последние.

Что ж. Я должен защищаться, о афиняне! и постараться за столь короткое время избавить вас от клеветы, которую вы долгое время питали. Я хотел бы, конечно, чтобы это было так, если бы это было хоть сколько-нибудь лучше и для вас, и для меня, и чтобы, защищаясь, я мог достичь чего-то еще более выгодного: однако я думаю, что это будет трудно, и я не совсем не знаю, в чем заключается эта трудность. Тем не менее, пусть это обернется так, как будет угодно Богу, я должен подчиниться закону и защищаться.

3. Давайте же повторим с самого начала, в чем заключается обвинение, из которого возникла клевета на меня, и полагаясь на которое Мелет выдвинул против меня этот иск. Что ж. Что же говорят те, кто обвиняет меня, в своем обвинении? Ибо необходимо прочитать их показания как публичных обвинителей. «Сократ поступает нечестиво и преступно любопытен, исследуя то, что под землей и на небесах, делая худший довод лучшим и обучая этим же вещам других». Таково обвинение: ибо подобные вещи вы сами видели в комедии Аристофана, где некий Сократ носим туда-сюда, говоря, что он ходит по воздуху, и совершая множество других шутовских выходок, о которых я ничего не понимаю. И я говорю это не для того, чтобы принизить такую науку, если есть кто-то, сведущий в таких вещах, только пусть меня не преследует Мелет по обвинению такого рода; но я говорю это, о афиняне! потому что я не имею ничего общего с такими делами. И я призываю большинство из вас в свидетели этого и прошу вас информировать и рассказывать друг другу, сколько бы вас ни слышало, как я беседую; а таких среди вас много. Поэтому рассказывайте друг другу, если кто-либо из вас когда-либо слышал, как я беседую мало или много на такие темы. И из этого вы узнаете, что и другие вещи, которые толпа утверждает обо мне, носят подобный характер.

4. Однако ни одна из этих вещей не является правдой; и если вы слышали от кого-либо, что я пытаюсь учить людей и требую плату, это тоже неправда. Хотя это, конечно, кажется мне почетным делом, если кто-то способен наставлять людей, как Горгий Леонтинский, Продик Кеосский и Гиппий Элидский. Ибо каждый из них, о афиняне! способен, объезжая города, убедить молодых людей, которые могут бесплатно примкнуть к любому из своих сограждан, к кому пожелают, оставить своих сограждан и общаться с ними, давая им деньги и благодарность в придачу. Есть также другой мудрец здесь, паросский, который, как я слышу, пребывает в городе. Ибо мне довелось посетить человека, который тратит на софистов больше денег, чем все остальные вместе взятые: я имею в виду Каллия, сына Гиппоника. Поэтому я спросил его, ибо у него два сына: «Каллий, — сказал я, — если бы твои двое сыновей были жеребятами или телятами, нам пришлось бы выбрать для них наставника и нанять человека, который сделал бы их превосходными в таких качествах, которые соответствуют их природе; и это был бы конюх или земледелец. Но теперь, когда твои сыновья — люди, какого наставника ты намерен выбрать для них? Кто есть сведущий в качествах, подобающих человеку и гражданину? Ибо я полагаю, ты должен был обдумать это, раз у тебя есть сыновья. Есть ли кто-нибудь, — сказал я, — или нет?» «Конечно», — ответил он. «Кто он? — сказал я, — и откуда он? и на каких условиях он учит?» Он ответил: «Эвен Паросский, Сократ, за пять мин». И я счел Эвена счастливым, если он действительно обладает этим искусством и учит превосходно. И я бы тоже был высокого мнения о себе и очень гордился бы, если бы обладал этим знанием, но я не обладаю им, о афиняне.

5. Возможно, кто-то из вас теперь возразит: «Но, Сократ, что же ты тогда делал? Откуда возникли эти клеветы на тебя? Ибо, конечно, если бы ты не занимался делами больше других, такой слух и история никогда не распространились бы, если бы ты не делал чего-то отличного от того, что делает большинство людей. Скажи нам, поэтому, что это такое, чтобы мы не вынесли поспешного суждения о тебе». Тот, кто говорит так, кажется мне говорящим справедливо, и я постараюсь показать вам, что именно стало причиной этого моего характера и обвинения. Слушайте же: некоторым из вас, возможно, я покажусь шутящим, но будьте уверены, что я скажу вам всю правду. Ибо я, о афиняне! приобрел этот характер не чем иным, как некой мудростью. Какого же рода эта мудрость? Возможно, это просто человеческая мудрость. Ибо в этом, по правде говоря, я кажусь мудрым. Те, вероятно, кого я только что упомянул, обладали мудростью, превышающей человеческую, иначе я не знаю, что сказать об этом; ибо я не знаком с ней, и всякий, кто говорит, что я знаком, лжет и делает это с целью оклеветать меня. Но, о афиняне! не кричите на меня, даже если я покажусь вам говорящим несколько высокомерно. Ибо рассказ, который я собираюсь вам поведать, не мой собственный; но я сошлюсь на авторитет, который вы сочтете достойным доверия. Ибо я представлю вам бога в Дельфах как свидетеля моей мудрости, если она у меня есть, и того, в чем она заключается. Вы, несомненно, знаете Херефонта: он был моим соратником с юности и соратником большинства из вас; он сопровождал вас в недавнем изгнании и вернулся с вами. Вы знаете, значит, каким человеком был Херефонт, как он был усерден во всем, за что брался. Однажды отправившись в Дельфы, он осмелился задать оракулу следующий вопрос (и, как я сказал, о афиняне! не кричите), ибо он спросил, есть ли кто-нибудь мудрее меня. Пифия ответила, что мудрее никого нет; и об этом его брат, присутствующий здесь, даст вам доказательства, так как он сам уже умер.

6. Подумайте же, почему я упоминаю об этих вещах: это потому, что я собираюсь показать вам, откуда возникла клевета на меня. Ибо, когда я услышал это, я рассуждал так сам с собой: что означает бог? Что это за загадка? Ибо я не сознаю за собой мудрости, ни большой, ни малой. Что же тогда он имеет в виду, говоря, что я самый мудрый? Ибо, конечно, он не говорит неправды: этого он не может сделать. И долгое время я был в сомнении, что он имел в виду; впоследствии, со значительным трудом, я прибег к следующему методу поиска его смысла. Я пошел к одному из тех, кто имеет репутацию мудрого, думая, что там, если где-либо, я опровергну оракула и покажу в ответ на ответ, что «этот человек мудрее меня, хотя вы утверждали, что я самый мудрый». Исследовав этого человека (ибо нет нужды упоминать его имя; он был, однако, одним из наших великих политиков, исследуя которого я чувствовал то, что я сейчас опишу, о афиняне!), вступив с ним в беседу, этот человек показался мудрым в мнении большинства других людей, и особенно в своем собственном мнении, хотя на самом деле он таковым не был. Я тогда попытался показать ему, что он воображает себя мудрым, но на самом деле не является таковым. Отсюда я стал ненавистен как ему, так и многим другим, кто присутствовал. Когда я ушел от него, я рассуждал так сам с собой: я мудрее этого человека, ибо ни один из нас, по-видимому, не знает ничего великого и доброго; но он воображает, что знает что-то, хотя не знает ничего; тогда как я, поскольку не знаю ничего, так и не воображаю, что знаю. В этой пустяковой детали, значит, я кажусь мудрее его, потому что не воображаю, что знаю то, чего не знаю. После этого я пошел к другому, который считался мудрее первого, и составил то же самое мнение. Отсюда я стал ненавистен ему и многим другим.

7. После этого я пошел к другим по очереди, осознавая, конечно, и скорбя, и тревожась, что делаю себя ненавистным; однако казалось необходимым считать оракул бога делом величайшей важности, и что, чтобы обнаружить его смысл, я должен пойти ко всем, кто имел репутацию обладающих каким-либо знанием. И клянусь собакой, о афиняне! ибо я должен сказать вам правду, я пришел к такому выводу: те, кто пользовался наивысшей репутацией, показались мне наиболее несостоятельными в моих исследованиях в послушании богу, а другие, которые считались низшими, более близкими к обладанию пониманием. Но я должен рассказать вам о своих странствиях и трудах, которые я претерпел, чтобы оракул мог оказаться неопровержимым. Ибо после политиков я пошел к поэтам, как трагическим, так и дифирамбическим и другим, ожидая, что здесь я в самом деле окажусь более невежественным, чем они. Взяв, поэтому, некоторые из их поэм, которые показались мне наиболее тщательно отделанными, я расспрашивал их об их смысле, чтобы в то же время я мог узнать что-то от них. Мне стыдно, о афиняне! говорить вам правду; однако она должна быть сказана. Ибо, одним словом, почти все, кто присутствовал, могли бы дать лучший отчет о них, чем те, кем они были сочинены. Я вскоре обнаружил это, поэтому, в отношении поэтов, что они достигают своей цели не мудростью, а неким естественным вдохновением и под влиянием энтузиазма, подобно пророкам и прорицателям; ибо и они говорят много прекрасных вещей, но ничего не понимают из того, что говорят. Поэты показались мне подверженными подобным образом; и в то же время я заметил, что они считали себя, из-за своей поэзии, самыми мудрыми из людей в других вещах, в которых они таковыми не были. Я оставил их, поэтому, с убеждением, что я превосхожу их, таким же образом, как я превосходил политиков.

8. Наконец, поэтому, я пошел к ремесленникам. Ибо я сознавал за собой, что почти ничего не знаю, но я был уверен, что найду их обладающими многими прекрасными знаниями. И в этом я не был обманут; ибо они знали вещи, которых не знал я, и в этом отношении они были мудрее меня. Но, о афиняне! даже лучшие мастера показались мне впавшими в ту же ошибку, что и поэты; ибо каждый, поскольку он преуспевал в практике своего искусства, думал, что он очень мудр в других важнейших делах, и эта их ошибка затмевала мудрость, которой они действительно обладали. Я поэтому спросил себя, от имени оракула, предпочел бы я оставаться таким, как я есть, не обладая ни их мудростью, ни их невежеством, или иметь и то, и другое, как они. Я ответил, поэтому, себе и оракулу, что для меня лучше оставаться таким, как я есть.

9. Из этого исследования, значит, о афиняне! возникло много враждебности против меня, и притом самой тяжкой и суровой, так что из них возникло много клевет, и среди них это прозвание «мудрого»; ибо те, кто время от времени присутствует, думают, что я мудр в тех вещах, в отношении которых я разоблачаю невежество других. Бог, однако, о афиняне! кажется действительно мудрым и означает этим своим оракулом: что человеческая мудрость стоит мало или ничего; и ясно, что он не говорил этого Сократу, но воспользовался моим именем, выдвинув меня как пример, как если бы он сказал, что тот человек самый мудрый среди вас, кто, подобно Сократу, знает, что он в действительности ничего не стоит в отношении мудрости. Все еще, поэтому, я хожу и ищу, и расспрашиваю об этих вещах, в послушании богу, как среди граждан, так и среди чужеземцев, если я думаю, что кто-то из них мудр; и когда он кажется мне не таковым, я принимаю сторону бога и показываю, что он не мудр. И, вследствие этого занятия, у меня нет досуга заниматься в какой-либо значительной степени делами государства или своими собственными; но я нахожусь в величайшей бедности из-за своей преданности служению богу.

10. В дополнение к этому, молодые люди, у которых много досуга и которые принадлежат к богатейшим семьям, следуя за мной по своей собственной воле, получают большое удовольствие от того, что слышат, как людей подвергают испытанию, и часто подражают мне, и сами пытаются подвергать испытанию других; и тогда, я думаю, они находят великое множество людей, которые воображают, что знают что-то, хотя знают мало или ничего. Отсюда те, кто подвергается испытанию ими, злятся на меня, а не на них, и говорят, что «есть некий Сократ, самый пагубный человек, который развращает молодежь». И когда кто-либо спрашивает их, делая или обучая чему, им нечего сказать, ибо они не знают; но, чтобы не показаться в тупике, они говорят такие вещи, которые готовы под рукой против всех философов: «что он исследует вещи на небе и вещи под землей, что он не верит, что есть боги, и что он делает худший довод лучшим». Ибо они не были бы, я думаю, готовы сказать правду, что они были уличены в притворстве обладания знанием, тогда как они не знают ничего. Поэтому, я думаю, будучи честолюбивыми, яростными и многочисленными, и говоря систематически и убедительно обо мне, они наполнили ваши уши, долгое время и усердно клевеща на меня. Из них Мелет, Анит и Ликон напали на меня; Мелет — из-за поэтов, Анит — из-за ремесленников и политиков, а Ликон — из-за риторов. Так что, как я сказал в начале, я бы удивился, если бы смог за столь короткое время избавить вас от клеветы, которая преобладала так долго. Это, о афиняне! есть правда; и я говорю ее, ничего не скрывая или не маскируя от вас, много или мало; хотя я очень хорошо знаю, что, делая это, я подвергну себя ненависти. Это, однако, есть доказательство того, что я говорю правду, и что такова природа клеветы на меня, и что таковы ее причины. И если вы исследуете это дело, сейчас или впоследствии, вы найдете, что это так.

11. В отношении, значит, обвинений, которые мои первые обвинители выдвинули против меня, пусть это будет достаточной апологией для вас. Мелету, этому доброму и патриотичному человеку, как он говорит, и моим последним обвинителям, я в следующий раз постараюсь дать ответ; и здесь, опять же, поскольку есть разные обвинители, давайте возьмем их показания. Они примерно таковы: «Сократ, — говорит оно, — поступает несправедливо, развращая молодежь и не веря в тех богов, в которых верит город, но в других странных божеств». Таково обвинение; давайте исследуем каждую его деталь. Оно говорит, что я поступаю несправедливо, развращая молодежь. Но я, о афиняне! говорю, что Мелет поступает несправедливо, потому что он шутит над серьезными предметами, опрометчиво отдавая людей под суд под предлогом того, что он ревностен и заботлив о вещах, в которых он никогда ни в какое время не принимал никакого участия. Но что это так, я постараюсь доказать вам.

12. Подойди же, Мелет, скажи мне, не считаешь ли ты делом величайшей важности, чтобы молодежь была сделана как можно более добродетельной?

Мел. Считаю.

Сокр. Что ж, теперь скажи судьям, кто делает их лучше, ибо очевидно, что ты знаешь, раз это касается тебя так сильно; ибо, уличив меня в развращении их, как ты говоришь, ты вызвал меня сюда и обвинил: подойди же, скажи и проинформируй судей, кто делает их лучше. Видишь ли ты, Мелет, что ты молчишь и тебе нечего сказать? Но не кажется ли тебе постыдным и достаточным доказательством того, что я говорю, что ты никогда не принимал никакого участия в этом деле? Но скажи мне, друг, кто делает их лучше?

Мел. Законы.

Сокр. Я не спрашиваю об этом, почтеннейший сэр, но какой человек, который, конечно, должен сначала знать именно эту вещь, законы?

Мел. Эти, Сократ, судьи.

Сокр. Как ты говоришь, Мелет? Способны ли они наставлять молодежь и делать их лучше?

Мел. Конечно.

Сокр. Все ли, или некоторые из них, а другие нет?

Мел. Все.

Сокр. Ты хорошо говоришь, клянусь Юноной! и нашел великое множество тех, кто приносит пользу. Но что дальше? Могут ли эти слушатели делать их лучше, или нет?

Мел. Они тоже могут.

Сокр. А что насчет сенаторов?

Мел. Сенаторы тоже.

Сокр. Но, Мелет, развращают ли те, кто посещает народные собрания, молодых людей? или все они делают их лучше?

Мел. Они тоже.

Сокр. Все афиняне, следовательно, как кажется, делают их благородными и хорошими, кроме меня; но я один развращаю их. Ты так говоришь?

Мел. Я утверждаю именно это.

Сокр. Ты обвиняешь меня в великом несчастье. Но ответь мне: кажется ли тебе то же самое в отношении лошадей? Все ли люди делают их лучше, и есть ли только кто-то один, кто портит их? или происходит совсем обратное? Есть ли какой-то один человек, который может сделать их лучше, или очень немногие; то есть, тренеры? Но если бы большинство людей вмешивалось и пользовалось лошадьми, портят ли они их? Не так ли это, Мелет, как в отношении лошадей, так и всех других животных? Это, конечно, так, отрицаешь ты и Анит это или нет. Ибо было бы великим счастьем для молодежи, если бы только один человек развращал, а остальные приносили им пользу. Однако, Мелет, ты достаточно показал, что никогда не уделял никакой заботы молодежи; и ты ясно выказываешь свою собственную небрежность в том, что никогда не обращал никакого внимания на вещи, в отношении которых ты обвиняешь меня.

13. Скажи нам далее, Мелет, во имя Юпитера, лучше ли жить с хорошими или плохими гражданами? Отвечай, мой друг; ибо я не спрашиваю тебя ни о чем трудном. Разве плохие не причиняют некоторое зло тем, кто постоянно находится рядом с ними, а хорошие — некоторое добро?

Мел. Конечно.

Сокр. Есть ли кто-нибудь, кто желает быть скорее обиженным, чем облагодетельствованным своими соратниками? Отвечай, добрый человек; ибо закон требует, чтобы ты ответил. Есть ли кто-нибудь, кто желает быть обиженным?

Мел. Нет, конечно.

Сокр. Подойди же, обвиняешь ли ты меня здесь как того, кто развращает молодежь и делает их более порочными, преднамеренно или непреднамеренно?

Мел. Преднамеренно, говорю я.

Сокр. Что же, Мелет, ты в своем возрасте настолько мудрее меня в моем возрасте, чтобы знать, что злые всегда причиняют некоторое зло тем, кто наиболее близок к ним, а добрые — некоторое добро; но я достиг такой степени невежества, что не знаю, что если я сделаю кого-либо из своих соратников порочным, я буду в опасности получить некоторое зло от него; и все же я преднамеренно совершаю это столь великое зло, как ты говоришь? В это я не могу поверить тебе, Мелет, и не думаю, чтобы поверил любой другой человек в мире. Но либо я не развращаю молодежь, либо, если я развращаю их, я делаю это непреднамеренно: так что в обоих случаях ты говоришь неправду. Но если я развращаю их непреднамеренно, за такие невольные проступки не принято обвинять здесь, но взять в сторону, учить и увещевать. Ибо очевидно, что если я буду научен, я перестану делать то, что делаю непреднамеренно. Но ты избегал меня и не был готов общаться со мной и учить меня; но ты обвиняешь меня здесь, где принято обвинять тех, кто нуждается в наказании, а не в наставлении.

14. Таким образом, значит, о афиняне! это теперь ясно, что я сказал; что Мелет никогда не обращал никакого внимания на эти дела, много или мало. Однако скажи нам, Мелет, как ты говоришь, я развращаю молодежь? Не очевидно ли, согласно иску, который ты выдвинул, тем, что учу их не верить в богов, в которых верит город, но в других странных божеств? Не говоришь ли ты, что, обучая этим вещам, я развращаю молодежь?

Мел. Конечно, я говорю так.

Сокр. Теми самыми богами, следовательно, Мелет, о которых идет речь сейчас, говори еще яснее как мне, так и этим людям. Ибо я не могу понять, говоришь ли ты, что я учу их верить, что есть определенные боги (и в этом случае я верю, что есть боги, и не являюсь совсем атеистом, ни в этом отношении не виновен), не тех, однако, в которых верит город, но других; и именно в этом ты обвиняешь меня, что я ввожу других. Или ты говоришь прямо, что я сам не верю, что есть боги, и что я учу других тому же?

Мел. Я говорю вот что: что ты не веришь ни в каких богов вообще.

Сокр. О удивительный Мелет, как ты можешь говорить это? Разве я не верю, подобно остальному человечеству, что солнце и луна — боги?

Мел. Нет, клянусь Юпитером, о судьи! ибо он говорит, что солнце — камень, а луна — земля.

Сокр. Ты воображаешь, что обвиняешь Анаксагора, мой дорогой Мелет, и таким образом ты пренебрегаешь этими людьми и полагаешь их настолько неграмотными, чтобы не знать, что книги Анаксагора из Клазомен полны таких утверждений. И молодые, более того, узнают эти вещи от меня, которые они могли бы купить за драхму, самое большее, в оркестре, и так высмеять Сократа, если бы он притворялся, что они его собственные, особенно поскольку они так абсурдны? Спрашиваю тогда, клянусь Юпитером, кажусь ли я тебе верящим, что нет никакого бога?

Мел. Нет, клянусь Юпитером, никакого вообще.

Сокр. Ты говоришь то, что невероятно, Мелет, и это, как кажется мне, даже тебе самому. Ибо этот человек, о афиняне! кажется мне очень дерзким и невоздержанным и выдвинул этот иск из-за полной дерзости, невоздержанности и распущенности. Ибо он кажется, как бы это сказать, сочинившим загадку с целью проведения эксперимента. Будет ли Сократ мудрый знать, что я шучу, и противоречить сам себе, или я обману его и всех, кто меня слышит? Ибо, по моему мнению, он ясно противоречит сам себе в иске, как если бы он сказал: «Сократ виновен в неправде, не веря, что есть боги, и веря, что есть боги». И это, конечно, поступок того, кто занимается пустяками.

15. Рассмотрите со мной теперь, афиняне, в каком отношении он кажется мне говорящим так. И ты, Мелет, ответь мне; а вы, как я просил вас в самом начале, помните не поднимать шум, если я буду говорить на свой обычный манер.

Есть ли какой-нибудь человек, Мелет, который верит, что есть человеческие дела, но не верит, что есть люди? Пусть он ответит, судьи, и не шумит так сильно. Есть ли кто-нибудь, кто не верит, что есть лошади, но что есть вещи, относящиеся к лошадям? или кто не верит, что есть флейтисты, но что есть вещи, относящиеся к флейтам? Такого нет, о лучший из людей! ибо, раз ты не хочешь отвечать, я говорю это тебе и всем здесь присутствующим. Но ответь хотя бы на это: есть ли кто-нибудь, кто верит, что есть вещи, относящиеся к демонам, но не верит, что есть демоны?

Мел. Такого нет.

Сокр. Как ты любезен, что едва ответил; хотя и принужден этими судьями! Ты утверждаешь, значит, что я верю и учу вещам, относящимся к демонам, будь они новыми или старыми; следовательно, согласно твоему признанию, я верю в вещи, относящиеся к демонам, и это ты поклялся в иске. Если, значит, я верю в вещи, относящиеся к демонам, есть, конечно, абсолютная необходимость, чтобы я верил, что есть демоны. Не так ли? Так. Ибо я полагаю, что ты соглашаешься, раз не отвечаешь. Но в отношении демонов, не допускаем ли мы, что они — боги или дети богов? Допускаешь ты это или нет?

Мел. Конечно.

Сокр. Раз, значит, я допускаю, что есть демоны, как ты признаешь, если демоны — это род богов, это тот пункт, в котором я говорю, что ты говоришь загадочно и забавляешься, говоря, что я не допускаю, что есть боги, и опять, что я допускаю, что они есть, раз я допускаю, что есть демоны? Но если демоны — это дети богов, побочные, либо от нимф, либо от кого-либо еще, чьими детьми они, как сообщается, являются, какой человек может думать, что есть сыновья богов, и все же что нет богов? Ибо это было бы так же абсурдно, как если бы кто-то подумал, что есть мулы, потомство лошадей и ослов, но не подумал бы, что есть лошади и ослы. Однако, Мелет, не может быть иначе, чем то, что ты выдвинул этот иск с целью испытать меня, или потому, что ты был в тупике, какое реальное преступление приписать мне; ибо то, что ты убедишь любого человека, имеющего малейшую степень здравого смысла, что один и тот же человек может думать, что есть вещи, относящиеся к демонам и к богам, и все же что нет ни демонов, ни богов, ни героев, — совершенно невозможно.

16. Что я не виновен, значит, о афиняне! согласно иску Мелета, кажется мне не требующим длинной защиты; но то, что я сказал, достаточно. И что касается того, что я сказал в начале, что существует великая враждебность ко мне среди толпы, будьте уверены, это правда. И именно это осудит меня, если я буду осужден, не Мелет, не Анит, но клевета и зависть толпы, которые уже осудили многих других, и притом добрых людей, и, я думаю, осудят и других; ибо нет опасности, что это остановится на мне.

Возможно, однако, кто-то может сказать: «Не стыдно ли тебе, Сократ, заниматься изучением, из-за которого ты теперь в опасности умереть?» Такому человеку я ответил бы с веской причиной: «Ты говоришь нехорошо, друг, если думаешь, что человек, который имеет хоть малейшую ценность, должен принимать в расчет риск жизни или смерти и не должен рассматривать только это, когда совершает какое-либо действие: поступает ли он справедливо или несправедливо, и как часть доброго человека или плохого». Ибо, согласно твоему рассуждению, все те полубоги, которые погибли под Троей, были бы подлыми персонажами, как и все остальные, так и сын Фетиды, который настолько презирал опасность в сравнении с подчинением позору, что когда его мать, которая была богиней, говорила ему, в его нетерпении убить Гектора, что-то в этом роде, как я думаю: «Сын мой, если ты отомстишь за смерть своего друга Патрокла и убьешь Гектора, ты сам умрешь, ибо, — сказала она, — смерть ждет тебя немедленно после Гектора»; но он, услышав это, презирал смерть и опасность и, страшась гораздо больше жить трусом и не отомстить за своего друга, сказал: «Пусть я умру немедленно, когда нанесу наказание виновному, чтобы я не оставался здесь объектом насмешек, у изогнутых кораблей, бременем для земли» — думаешь ли ты, что он заботился о смерти и опасности? Ибо так оно и есть, о афиняне! по правде: где бы кто ни поставил себя, либо думая, что это лучше, либо будучи поставленным своим вождем, там, как кажется мне, он должен оставаться и встречать опасность, не принимая в расчет ни смерть, ни что-либо другое в сравнении с позором.

17. Я тогда поступал бы странно, о афиняне! если бы, когда генералы, которых вы выбрали командовать мной, назначили мне мой пост при Потидее, при Амфиполе и при Делии, я тогда оставался там, где они поставили меня, как любой другой человек, и встречал опасность смерти; но когда божество, как я думал и верил, назначило это моим долгом — проводить свою жизнь в изучении философии и исследуя себя и других, я должен был бы в этом случае, из страха смерти или чего-либо еще, оставить свой пост, странно, конечно, было бы; и тогда, по правде, любой мог бы справедливо привлечь меня к суду и обвинить в том, что я не верю в богов, из-за непослушания оракулу, страха смерти и того, что я считаю себя мудрым, когда я не таков. Ибо бояться смерти, о афиняне! — это не что иное, как казаться мудрым, не будучи таковым; ибо это значит казаться знающим то, чего не знаешь. Ибо никто не знает, не является ли смерть величайшим из всех благ для человека; но люди боятся ее, как если бы они хорошо знали, что она — величайшее из зол. И как это не самое предосудительное невежество — думать, что знаешь то, чего не знаешь? Но я, о афиняне! в этом, возможно, отличаюсь от большинства людей; и если бы я сказал, что я в чем-то мудрее другого, это было бы в том, что, не имея компетентного знания о вещах в Аиде, я также думаю, что у меня нет такого знания. Но поступать несправедливо и не подчиняться своему начальнику, будь то Бог или человек, я знаю, есть зло и подлость. Я никогда, поэтому, не буду бояться или избегать вещей, которые, насколько я знаю, могут быть добром, перед лицом зол, которые, я знаю, являются золами. Так что, даже если вы сейчас отпустите меня, не уступая просьбам Анита, который сказал, что либо я не должен был появляться здесь вообще, либо, если я появился, невозможно не предать меня смерти, говоря вам, что если я сбегу, ваши сыновья, изучая то, чему учит Сократ, будут все совершенно развращены; если вы обратитесь ко мне так: «Сократ, мы не уступим теперь Аниту, но отпустим тебя, на этом условии, однако, что ты больше не будешь упорствовать в своих исследованиях и не будешь изучать философию; и если впоследствии ты будешь уличен в этом, ты умрешь» — если, как я сказал, вы отпустите меня на этих условиях, я сказал бы вам: «О афиняне! я чту и люблю вас; но я буду подчиняться Богу, а не вам; и до тех пор, пока я дышу и способен, я не перестану изучать философию и увещевать вас, и предупреждать любого из вас, кого я могу встретить, говоря, как я привык делать: «О лучший из людей! видя, что ты афинянин, из города, самого могущественного и самого прославленного мудростью и силой, не стыдно ли тебе заботиться о богатстве, как ты можешь приобрести его в величайшем изобилии, и о славе, и чести, но не заботиться и не думать о мудрости и истине, и о своей душе, как она может быть сделана наиболее совершенной?» И если кто-либо из вас усомнится в моем утверждении и подтвердит, что он заботится об этих вещах, я не отпущу его сразу, ни уйду, но я буду расспрашивать его, просеивать и испытывать его. И если он покажется мне не обладающим добродетелью, но притворяющимся, что обладает, я буду упрекать его за то, что он придает наименьшую ценность вещам величайшей стоимости, но наивысшую — вещам, которые ничего не стоят. Так я буду поступать со всеми, кого встречу, как молодыми, так и старыми, чужеземцем и гражданином, но скорее с вами, мои сограждане, потому что вы более близко связаны со мной. Ибо будьте хорошо уверены, это повелевает божество. И я думаю, что никакое большее благо никогда не случалось с вами в городе, чем мое рвение к служению богу. Ибо я хожу, не делая ничего иного, кроме как убеждая вас, как молодых, так и старых, не заботиться ни о теле, ни о богатстве, прежде или настолько, как о душе, как она может быть сделана наиболее совершенной, говоря вам, что добродетель не проистекает из богатства, но богатство и все другие человеческие блага, как частные, так и общественные, — из добродетели. Если, значит, говоря эти вещи, я развращаю молодежь, эти вещи должны быть вредными; но если кто-либо говорит, что я говорю другие вещи, чем эти, он вводит вас в заблуждение. Поэтому я должен сказать, о афиняне! либо уступите Аниту, либо нет, либо отпустите меня, либо нет, поскольку я не буду поступать иначе, даже если мне придется умереть много смертей.

18. Не ропщите, о афиняне! Но продолжайте внимать моей просьбе: не роптать на то, что я скажу, а слушать, ибо, как мне кажется, вы извлечете пользу из слушания. Ибо я собираюсь сказать вам и другие вещи, из-за которых вы, возможно, поднимете шум; но ни в коем случае не делайте этого. Будьте же уверены: если вы предадите меня смерти, будучи таким человеком, каким я себя называю, вы не причините мне большего вреда, чем самим себе. Ибо ни Мелет, ни Анит не причинят мне вреда; да они и не в силах этого сделать, ибо я не думаю, что возможно, чтобы лучший человек пострадал от худшего. Он может, пожалуй, добиться моего осуждения на смерть, изгнания или лишения гражданских прав; и он или другие могут, возможно, счесть это великими бедами; я же, однако, не считаю их таковыми, но считаю, что гораздо большее зло — делать то, что он делает сейчас: пытаться предать человека смерти несправедливо. Итак, о афиняне! Я далек от того, чтобы защищаться ради себя, как кто-то мог бы подумать, но я делаю это ради вас самих, чтобы, осудив меня, вы не согрешили против дара божества, данного вам. Ибо, если вы предадите меня смерти, вы нелегко найдете другого такого, хотя, может быть, и смешно так говорить, приставленного божеством к этому городу, словно к мощному и породистому, но от своей величины несколько обленившемуся коню, которого нужно подгонять оводом; так и божество, кажется, соединило меня, такого, какой я есть, с этим городом, чтобы я мог побуждать, убеждать и укорять каждого из вас, не переставая докучать вам весь день напролет. Другого такого человека, о афиняне! найти будет нелегко; поэтому, если вы послушаетесь моего совета, вы пощадите меня. Но вы, возможно, раздраженные, подобно сонным людям, которых будят ото сна, ударите меня и, уступив Аниту, бездумно осудите меня на смерть; и тогда вы проведете остаток жизни во сне, если только божество, заботясь о вас, не пошлет вам кого-то еще. А что я — человек, дарованный божеством этому городу, вы можете усмотреть из того, что не подобает обычному поведению людей, чтобы я пренебрег всеми своими делами и позволил своим личным интересам оставаться в запустении столько лет, и чтобы я постоянно занимался вашими делами, обращаясь к каждому из вас по отдельности, как отец или старший брат, убеждая вас стремиться к добродетели. И если бы я извлек какую-то выгоду из этого пути и получал плату за свои увещевания, в моем поведении был бы какой-то смысл; но теперь вы сами видите, что мои обвинители, которые так бесстыдно клеветали на меня во всем остальном, не имели наглости обвинить меня в этом и привести свидетелей, чтобы доказать, что я когда-либо требовал или просил какой-либо награды. И я думаю, что привожу достаточное доказательство того, что говорю правду, а именно — свою бедность.

19. Возможно, однако, покажется абсурдным, что я, ходя повсюду, даю вам советы в частном порядке и проявляю такую активность, но никогда не решаюсь выступить публично перед вашими собраниями и давать советы городу. Причина этого — то, о чем вы часто и во многих местах слышали, как я упоминал; ибо меня движет некое божественное и духовное влияние, которое и Мелет в насмешку включил в обвинительный акт. Это началось у меня с детства, будучи своего рода голосом, который, когда он присутствует, всегда отвращает меня от того, что я собираюсь сделать, но никогда не побуждает к действию. Именно он противился моему вмешательству в государственную политику; и мне кажется, что он противился мне весьма справедливо. Ибо будьте уверены, о афиняне! если бы я давно попытался вмешаться в политику, я бы давно погиб и не принес бы никакой пользы ни вам, ни себе. И не сердитесь на меня за то, что я говорю правду. Ибо невозможно, чтобы какой-либо человек остался в безопасности, если он искренне противостоит вам или любому другому множеству и препятствует совершению многих несправедливых и незаконных действий в городе; но необходимо, чтобы тот, кто всерьез борется за справедливость, если он хочет остаться в безопасности хотя бы на короткое время, жил частной жизнью и не принимал участия в общественных делах.

20. Я приведу вам веские доказательства этого, не слова, а то, что вы цените — факты. Слушайте же, что со мной произошло, чтобы вы знали, что я не уступил бы никому вопреки справедливости из страха перед смертью, хотя, не уступая, я должен был погибнуть. Я расскажу вам то, что будет неприятно и утомительно, но правдиво. Ибо я, о афиняне! никогда не занимал никакой другой магистратуры в городе, но был членом Совета: и наша Антиохидова фила как раз поставляла пританов, когда вы решили осудить скопом десять стратегов, которые не подобрали тех, кто погиб в морском сражении, вопреки закону, как вы потом все сочли. В то время я один из пританов выступил против того, чтобы вы делали что-либо вопреки законам, и проголосовал против вас; и когда ораторы были готовы донести на меня и предать меня суду, а вы подстрекали и подбадривали их, я счел, что должен скорее встретить опасность с законом и справедливостью на своей стороне, чем из страха перед тюрьмой или смертью участвовать вместе с вами в ваших несправедливых замыслах. И это произошло, когда городом управляла демократия. Но когда он стал олигархией, Тридцать, послав за мной и еще четырьмя в Толос, приказали нам привезти Леона Саламинского из Саламина, чтобы его предали смерти; и они давали много подобных приказов многим другим, желая вовлечь как можно больше людей в вину. Тогда, однако, я показал не на словах, а на деле, что я ни в малейшей степени не забочусь о смерти, если это выражение не слишком грубо; но что вся моя забота — не делать ничего несправедливого или нечестивого. Ибо то правительство, каким бы сильным оно ни было, не запугало меня настолько, чтобы заставить совершить несправедливое действие; но когда мы вышли из Толоса, те четверо отправились в Саламин и привезли Леона, а я ушел домой. И, возможно, за это меня предали бы смерти, если бы то правительство не было быстро свергнуто. И об этом у вас может быть много свидетелей.

21. Думаете ли вы, что я прожил бы так много лет, если бы занимался общественными делами и, действуя как подобает доброму человеку, помогал делу справедливости и, как и должен был, считал это важнейшим делом? Вовсе нет, о афиняне! И никто другой не сделал бы этого. Но я на протяжении всей своей жизни, если и делал что-то публично, окажусь человеком, остающимся тем же самым и в частной жизни, который никогда не шел на уступки никому вопреки справедливости — ни кому-либо другому, ни кому-либо из тех, кого мои клеветники называют моими учениками. Я, однако, никогда не был наставником ни для кого; но если кто-то желал слышать, как я говорю, и видеть, как я занят своей миссией, будь то молодой или старый, я никогда не отказывал ему. И я не веду беседы, когда получаю деньги, и не прекращаю, когда не получаю их, но позволяю как богатым, так и бедным одинаково задавать мне вопросы, и, если кто-то пожелает, отвечать мне и слушать то, что я имею сказать. И за них, станет ли кто-то добрым человеком или нет, я не могу справедливо нести ответственность, потому что я никогда не обещал им никакого обучения и вообще ничему их не учил. Но если кто-то говорит, что он когда-либо узнал или услышал что-то от меня в частном порядке, чего не слышали все остальные, будьте уверены, что он не говорит правду.

22. Но почему некоторые находят удовольствие в том, чтобы проводить со мной так много времени? Вы слышали, о афиняне! Я сказал вам всю правду: они находят удовольствие в том, чтобы слушать, как я подвергаю тщательным расспросам тех, кто считает себя мудрыми, но таковыми не являются; ибо это отнюдь не неприятно. Но этот долг, как я говорю, был возложен на меня божеством, оракулами, сновидениями и всяким иным способом, каким когда-либо божественное повеление предписывало человеку что-либо делать. Эти вещи, о афиняне! и правдивы, и легко опровергаемы, если они неправдивы. Ибо если я сейчас развращаю некоторых юношей и уже развратил других, то было бы уместно, конечно, чтобы кто-то из них, став взрослым, обнаружил, что я давал им дурные советы, когда они были молоды, и теперь они должны восстать против меня, обвинить меня и добиться моего наказания; или если они сами не желали этого делать, то кто-то из их близких — их отцы, братья или другие родственники, если их сородич когда-либо понес какой-то ущерб от меня, — должны были бы теперь вспомнить об этом. Многие из них, однако, присутствуют здесь, кого я вижу: во-первых, Критон, мой ровесник и согражданин, отец этого Критобула; затем Лисаний из Сфетта, отец этого Эсхина; далее, Антифон из Кефисии, отец Эпигена. Есть и те другие, чьи братья поддерживали ту же близость со мной, а именно: Никострат, сын Феодота, брат Феодота — Феодот, правда, умер, так что он не мог бы ходатайствовать за действия своего брата — и Парал здесь, сын Демодока, чей брат был Феаг; и Адимант, сын Аристона, чей брат — этот Платон; и Эантодор, чей брат — этот Аполлодор. Я мог бы упомянуть вам и многих других, кого-то из которых Мелет, конечно, должен был привести в своей речи в качестве свидетеля. Если же он тогда забыл это сделать, пусть приведет их сейчас; я даю ему на это разрешение, и пусть он скажет, если у него есть что-либо подобное для утверждения. Но, совершенно вопреки этому, вы обнаружите, о афиняне! всех готовыми помочь мне, тем, кто развратил и обидел их родственников, как говорят Мелет и Анит. Ибо те, кто сами были развращены, возможно, имели бы некоторую причину помогать мне; но те, кто не был развращен, люди уже зрелого возраста, их родственники — какая еще причина может быть у них помогать мне, кроме той правильной и справедливой, что они знают, что Мелет говорит ложно, а я говорю правду.

23. Что ж, афиняне, это почти все, что я должен сказать в свою защиту, и, возможно, другие вещи того же рода. Возможно, однако, некоторые из вас возмутятся, вспомнив свой собственный случай, если он, будучи вовлеченным в дело гораздо менее значительное, чем это, умолял и просил судей со слезами, приводя своих детей, чтобы вызвать их величайшее сострадание, и многих других своих родственников и друзей, тогда как я не делаю ничего подобного, хотя, возможно, и кажусь подвергающимся крайней опасности. Возможно, поэтому кто-то, заметив это, станет более решительным против меня и, будучи разгневанным этим моим поведением, подаст свой голос под влиянием гнева. Если же кто-то из вас так настроен — я, однако, не предполагаю, что такой есть, — но если бы был, я думаю, я мог бы разумно сказать ему: «И у меня, о лучший из людей, есть родственники; ибо, чтобы воспользоваться тем изречением Гомера, я не от дуба и не от скалы произошел, а от людей, так что и у меня, о афиняне! есть родственники и трое сыновей: один уже взрослый, и двое мальчиков: я, однако, не приведу никого из них и не буду умолять вас оправдать меня». Почему же я не сделаю этого? Не из упрямства, о афиняне! и не из неуважения к вам. Боюсь ли я смерти или нет — это другой вопрос; но из уважения к моему собственному характеру, и вашему, и всего города, мне не кажется почетным, чтобы я делал что-либо подобное в моем возрасте и с той репутацией, которую имею, правдива она или ложна. Ибо общепризнано, что Сократ в некоторых отношениях превосходит большинство людей. Если же те из вас, кто кажется превосходящим либо в мудрости, либо в стойкости, либо в любой другой добродетели, будут действовать таким образом, как я часто видел у некоторых, когда их приводили на суд, это было бы постыдно — когда те, кто кажется чем-то значительным, вели себя удивительным образом, как будто они должны пострадать от чего-то ужасного, умирая, и как будто они стали бы бессмертными, если бы вы не предали их смерти. Такие люди, кажется мне, навлекают позор на город, так что любой чужестранец мог бы предположить, что те из афинян, кто превосходит в добродетели и кого они сами выбирают вместо себя на магистратуры и другие почести, ни в чем не превосходят женщин. Ибо этого, о афиняне! ни мы, достигшие какой-то высоты репутации, не должны делать, ни вы, если бы мы это сделали, не должны терпеть; но вы должны сделать явным, что вы гораздо скорее осудите того, кто вводит эти жалкие драмы и делает город посмешищем, чем того, кто спокойно ожидает вашего решения.

24. Но, отбросив репутацию, о афиняне! мне не кажется правильным умолять судью или избегать наказания мольбами; но следует информировать и убеждать его. Ибо судья сидит не для того, чтобы вершить правосудие из милости, а чтобы судить правильно, и он поклялся не оказывать милости тому, кому пожелает, а решать согласно законам. Поэтому правильно, чтобы ни мы не приучали вас, ни вы не приучали себя нарушать свои клятвы; ибо, поступая так, никто из нас не поступил бы праведно. Не думайте же, о афиняне! что я должен применять к вам такой подход, который я не считаю ни почетным, ни справедливым, ни святым, — клянусь Юпитером! — ни в каком другом случае, а сейчас особенно, когда я обвиняюсь в нечестии этим Мелетом. Ибо ясно, что если бы я убедил вас и своими мольбами принудил вас, связанных клятвой, я бы научил вас думать, что богов нет, и в действительности, защищаясь, обвинил бы себя в неверии в богов. Это, однако, далеко от истины; ибо я верю, о афиняне! так, как никто из моих обвинителей не верит, и я оставляю вам и божеству судить обо мне так, как будет лучше и для меня, и для вас.

[Сократ здесь завершает свою защиту, и, после того как голоса подсчитаны, он объявляется виновным большинством голосов. После этого он возобновляет свою речь.]

25. Что я не должен огорчаться, о афиняне! тому, что произошло — а именно, что вы осудили меня, — способствуют многие другие обстоятельства; и, более того, то, что произошло, произошло не вопреки моим ожиданиям; но я гораздо больше удивляюсь количеству голосов с той и другой стороны. Ибо я не ожидал, что буду осужден таким малым числом, но подавляющим большинством; теперь же, как кажется, если бы всего три голоса изменили сторону, я был бы оправдан. Что касается Мелета, как мне кажется, я уже оправдан; и не только оправдан, но каждому ясно, что если бы Анит и Ликон не выступили с обвинением против меня, он был бы оштрафован на тысячу драхм за то, что не получил пятой части голосов.

26. Этот человек, значит, присуждает мне наказание в виде смерти. Хорошо. Но что я, со своей стороны, о афиняне! присужу себе? Разве не ясно, что это будет то, чего я заслуживаю? Что же это такое? Заслуживаю ли я страдания или уплаты штрафа? Ибо я намеренно в течение своей жизни не оставался в покое, но, пренебрегая тем, к чему стремится большинство людей — зарабатыванием денег, домашними делами, военным командованием, народным красноречием и, более того, всеми магистратурами, заговорами и кликами, которые встречаются в городе, считая, что я в действительности слишком честный человек, чтобы оставаться в безопасности, если буду участвовать в таких вещах, — я поэтому не предавался этим занятиям, занимаясь которыми, я не принес бы никакой пользы ни вам, ни себе; но чтобы принести величайшую пользу каждому из вас в частном порядке, как я утверждаю, я посвятил себя этой цели, стараясь убедить каждого из вас не заботиться о своих собственных делах прежде, чем он позаботится о себе самом, о том, как ему стать лучшим и мудрейшим, и не заботиться о делах города прежде, чем он позаботится о самом городе; и чтобы он относился к другим вещам таким же образом. Какого же обращения я заслуживаю, видя, что я такой человек? Какой-то награды, о афиняне! если, по крайней мере, меня оценивать по моим реальным заслугам; и, более того, такой награды, которая была бы мне подобающей. Что же подобает бедному человеку, благодетелю, которому нужен досуг, чтобы давать вам добрые советы? Нет ничего более подобающего, о афиняне! чем то, чтобы такой человек содержался в Пританее, и это гораздо больше, чем если бы кто-то из вас победил на Олимпийских играх в скачках или в гонках на колесницах, запряженных двумя или четырьмя лошадьми: ибо такой делает вас кажущимися счастливыми, а я — быть таковыми; и ему не нужна поддержка, а мне нужна. Если, следовательно, я должен назначить наказание согласно моим справедливым заслугам, я назначаю это: содержание в Пританее.

27. Возможно, однако, говоря вам так, я кажусь вам говорящим в той же самонадеянной манере, как я говорил относительно сострадания и мольб; но это не так, о афиняне! Скорее дело в следующем: я убежден, что никогда намеренно не обидел ни одного человека, хотя не могу убедить вас в этом, ибо мы беседовали друг с другом лишь короткое время. Ибо если бы у вас был тот же закон, что и у других людей, чтобы в делах о смертной казни суд длился не один день, а много, я думаю, вы были бы убеждены; но нелегко за короткое время развеять великую клевету. Будучи убежденным, что я никого не обидел, я далек от того, чтобы намереваться обидеть самого себя и объявлять себя заслуживающим наказания, и от того, чтобы присуждать себе что-либо подобное. Из страха перед чем? Чтобы не пострадать от того, что присуждает мне Мелет, о чем я говорю, что не знаю, добро это или зло? Вместо этого должен ли я выбрать то, что, как я хорошо знаю, является злом, и присудить это себе? Должен ли я выбрать тюремное заключение? И зачем мне жить в тюрьме, рабом установленной магистратуры, Одиннадцати? Должен ли я выбрать штраф и быть заключенным в тюрьму, пока не выплачу его? Но это то же самое, что я только что упомянул, ибо у меня нет денег, чтобы выплатить его. Должен ли я, значит, присудить себе изгнание? Ибо, возможно, вы согласились бы на это наказание. Я действительно был бы очень привязан к жизни, о афиняне! если бы я был настолько лишен разума, что не смог бы осознать, что вы, мои сограждане, оказались не в силах выносить мой образ жизни и беседы, но они стали настолько обременительными и ненавистными для вас, что вы теперь стремитесь избавиться от них: другие, однако, легко будут их терпеть. Вовсе нет, о афиняне! Прекрасная была бы жизнь для меня в моем возрасте — ходить, скитаясь, и быть изгнанным из города в город, и так жить. Ибо я хорошо знаю, что, куда бы я ни пошел, молодежь будет слушать меня, когда я буду говорить, как они делают здесь. И если я буду отталкивать их, они сами изгонят меня, убедив старших; а если я не буду отталкивать их, их отцы и родственники изгонят меня из-за них.