«Аналитические этюды»

— Мелкая невзгода! — воскликнула она, — и за что, молю вас, вы принимаете усталость от кокетства с де Люстраком, из которого я сделала врага! Ах, женщины часто платят достаточно дорого за букеты, которые они получают, и внимание, которое они принимают. Месье де Люстрак сказал обо мне месье де Бургарелю: «Я бы не советовал вам ухаживать за этой женщиной; она слишком дорога».

БЕЗ ЗАНЯТИЙ.

ПАРИЖ, 183-

— Ты спрашиваешь меня, дорогая мама, счастлива ли я со своим мужем. Конечно, месье де Фиштаминель не был идеалом моих мечтаний. Я подчинилась твоей воле, как ты знаешь. Его состояние, это высшее соображение, говорило, действительно, достаточно громко. С этими аргументами — брак, без унижения, с графом де Фиштаминелем, его тридцать тысяч в год и дом в Париже — ты была сильно вооружена против своей бедной дочери. К тому же месье де Фиштаминель хорош собой для мужчины тридцати шести лет; он получил крест Почетного легиона от Наполеона на поле битвы, он бывший полковник, и если бы не Реставрация, которая перевела его на половинное жалованье, он был бы генералом. Это, безусловно, смягчающие обстоятельства.

— Многие женщины считают, что я сделала хорошую партию, и я вынуждена признаться, что есть все признаки счастья — для публики, то есть. Но ты признаешь, что если бы ты знала о возвращении моего дяди Сайруса и о его намерении оставить мне свои деньги, ты дала бы мне привилегию выбирать самой.

— Мне нечего сказать против месье де Фиштаминеля: он не играет в азартные игры, он равнодушен к женщинам, он не любит вино, и у него нет дорогих причуд: он обладает, как ты говорила, всеми отрицательными качествами, которые делают мужей сносными. Тогда что с ним не так? Что ж, мама, ему нечего делать. Мы вместе целый божий день! Поверишь ли ты, что именно ночью, когда мы наиболее тесно связаны, я наиболее одинока? Его сон — мое убежище, моя свобода начинается, когда он дремлет. Это осадное положение еще сведет меня в могилу: я никогда не бываю одна. Если бы месье де Фиштаминель был ревнив, у меня был бы ресурс. Тогда была бы борьба, комедия: но как аконит ревности мог пустить корни в его душе? Он не оставлял меня с момента нашей свадьбы. Он не чувствует стыда, растянувшись на диване и оставаясь там часами.

— Двум каторжникам, прикованным к одной цепи, время не кажется долгим: ибо им есть о чем думать, чтобы сбежать. Но у нас нет темы для разговора; мы давно выговорились. Некоторое время назад он дошел до того, что заговорил о политике. Но даже политика исчерпана, Наполеон, к несчастью для меня, умер на острове Святой Елены, как известно.

— Месье де Фиштаминель терпеть не может чтение. Если он видит меня с книгой, он подходит и говорит дюжину раз в час: «Нина, дорогая, ты еще не закончила?»

— Я пыталась убедить этого невинного мучителя каждый день ездить верхом, и я привела соображение, обычно решающее для мужчин сорока лет — его здоровье! Но он сказал, что после того, как двенадцать лет провел в седле, он чувствует потребность в покое.

— Мой муж, дорогая мама, — это человек, который поглощает тебя, он расходует жизненную энергию своего ближнего, его скука прожорлива: он любит, чтобы его развлекали те, кто нас навещает, а после пяти лет брака никто больше не приходит: нас навещают только те, чьи намерения явно бесчестны по отношению к нему и кто пытается, безуспешно, развлечь его, чтобы заработать право утомлять его жену.

— Месье де Фиштаминель, мама, открывает дверь моей спальни или комнаты, в которую я сбежала в поисках убежища, пять или шесть раз в час, подходит ко мне в возбужденном состоянии и говорит: «Ну, что ты делаешь, моя красавица?» (выражение, бывшее в моде во времена Империи), не замечая, что он постоянно повторяет одну и ту же фразу, которая для меня подобна той лишней пинте воды, которую палач когда-то вливал при пытке водой.

— Затем есть еще одна скука! Мы больше не можем ходить гулять. Прогулка без разговора, без интереса невозможна. Мой муж гуляет со мной ради прогулки, как будто он один. Я получаю усталость без удовольствия.

— Время между подъемом и завтраком уходит на мой туалет, на мои домашние дела; и мне удается справиться с этой частью дня. Но между завтраком и обедом есть целая пустыня, которую нужно вспахать, пустошь, которую нужно пересечь. Отсутствие занятий у моего мужа не оставляет мне ни минуты покоя, он подавляет меня своей бесполезностью; его праздная жизнь буквально изматывает меня. Его два глаза, всегда открытые и устремленные на мои, заставляют меня опускать их. Затем его монотонные замечания:

— «Который час, любовь моя? Что ты сейчас делаешь? О чем ты думаешь? Что ты собираешься делать? Куда мы пойдем сегодня вечером? Что нового? Какая погода! Я плохо себя чувствую и т. д., и т. д.»

— Все эти вариации на одну и ту же тему — вопросительный знак — которые составляют репертуар Фиштаминеля, сведут меня с ума. Добавьте к этим свинцовым стрелам, вечно пускаемым в меня, одну последнюю черту, которая завершит описание моего счастья, и ты поймешь мою жизнь.

— Месье де Фиштаминель, который ушел в 1809 году в звании младшего лейтенанта в возрасте восемнадцати лет, не получил иного образования, кроме того, что обязано дисциплине, естественному чувству чести дворянина и солдата: но хотя он обладает тактом, чувством честности и должной субординацией, его невежество грубо, он не знает абсолютно ничего, и он испытывает ужас перед тем, чтобы чему-то научиться. О, дорогая мама, каким бы искусным швейцаром стал этот полковник, если бы он родился в нищете! Я не думаю о нем лучше из-за его храбрости, ибо он не сражался против русских, австрийцев или пруссаков: он сражался против скуки. Когда он бросался на врага, целью капитана Фиштаминеля было уйти от самого себя. Он женился, потому что ему больше нечего было делать.

— У нас есть еще одна небольшая трудность, с которой приходится бороться: мой муж до такой степени изводит слуг, что мы меняем их каждые шесть месяцев.

— Я так страстно желаю, дорогая мама, оставаться добродетельной женщиной, что собираюсь попробовать эффект путешествий в течение полугода. Зимой я буду каждый вечер ходить в Итальянскую или Французскую оперу, или на приемы: но я не знаю, позволит ли наше состояние такие расходы. Дядя Сайрус должен приехать в Париж — я бы заботилась о нем, как о наследстве.

— Если ты откроешь лекарство от моих бед, дай знать об этом своей дочери — твоей дочери, которая любит тебя так же сильно, как оплакивает свои несчастья, и которая была бы рада называть себя каким-нибудь другим именем, нежели именем

— «НИНЫ ФИШТАМИНЕЛЬ». Помимо необходимости описать эту мелкую невзгоду, которую могла описать только рука женщины — и что это была за женщина! — необходимо было познакомить вас с персонажем, которого вы видели только в профиль в первой половине этой книги, королевой того особого круга, в котором жила Каролина — женщиной одновременно завистливой и ловкой, которой удалось примирить, еще в раннем возрасте, то, что она была должна миру, с требованиями сердца. Это письмо — ее отпущение грехов.

НЕДИСКРЕТНОСТИ.

Женщины либо целомудренны, либо тщеславны, либо просто горды. Поэтому все они подвержены следующей мелкой невзгоде:

Некоторые мужья настолько восхищены тем, что имеют в лице жены женщину для себя — владение, исключительно обязанное законной церемонии, — что они боятся, как бы публика не ошиблась, и спешат заклеймить свою супругу, как лесоторговцы клеймят свои бревна, сплавляя их вниз по течению, или как овцеводы Берри клеймят своих овец. Они одаряют своих жен ласковыми именами прямо при людях: именами, взятыми, на римский манер (columbella), из животного мира, как: моя цыпочка, моя уточка, моя голубка, моя овечка; или, выбирая из растительного мира, они называют их: моя капустка, моя фига (это только в Провансе), моя слива (это только в Эльзасе). Никогда: — Мой цветок! Прошу заметить эту осмотрительность.

Или же, что более серьезно, они называют своих жен: — Бобонна, — мама, — дочка, — добрая женщина, — старушка: последнее, когда она еще совсем молода.

Некоторые решаются на имена сомнительной пристойности, такие как: Mon bichon, ma niniche, Tronquette!

Мы однажды слышали, как один из наших политиков, человек, чрезвычайно примечательный своим уродством, назвал свою жену Moumoutte!

— Я бы предпочла, чтобы он ударил меня, — сказала эта несчастная своей соседке.

— Бедная маленькая женщина, она действительно несчастна, — возобновила соседка, глядя на меня, когда Мумут ушла: — когда она в компании со своим мужем, она как на иголках и старается держаться от него подальше. Однажды вечером он буквально схватил ее за шею и сказал: «Ну, толстушка, пойдем домой!»

Утверждают, что причиной одного очень знаменитого отравления мужа мышьяком была не что иное, как серия постоянных недискретностей, подобных этим, которые жена должна была терпеть в обществе. Этот муж имел обыкновение отвешивать женщине, которую он завоевал с помощью Кодекса, публичные маленькие шлепки по плечу, он пугал ее оглушительным поцелуем, он бесчестил ее вызывающей нежностью, приправленной теми неуместными знаками внимания, секрет которых принадлежит французским дикарям, обитающим в глубине провинций, чьи манеры очень мало известны, несмотря на усилия реалистов в литературе. Именно эта шокирующая ситуация — та, что была прекрасно оценена проницательным жюри, — как говорят, принесла подсудимой вердикт, смягченный обстоятельствами.

Присяжные говорили себе:

— Чтобы жена убила своего мужа за эти супружеские проступки — это, конечно, заходит слишком далеко; но ведь женщина очень извинительна, когда ее так изводят!

Мы глубоко сожалеем, в интересах элегантных манер, что эти аргументы не более широко известны. Дай Бог, следовательно, чтобы наша книга имела огромный успех, так как женщины получат от нее то преимущество, что с ними будут обращаться так, как они того заслуживают, то есть как с королевами.

В этом отношении любовь гораздо выше брака, она гордится нескромными словами и поступками. Есть некоторые женщины, которые ищут их, охотятся за ними, и горе тому мужчине, который время от времени не совершает их!

Какая страсть кроется в случайном «ты»!

В деревне я слышал, как муж называл свою жену: «Ma berline!» Она была в восторге от этого и не видела в этом ничего смешного: она называла своего мужа: «Mon fiston!» Эта восхитительная пара не знала о существовании таких вещей, как мелкие невзгоды.

Именно наблюдая за этой счастливой парой, автор открыл эту аксиому:

Аксиома: — Чтобы быть счастливым в браке, вы должны либо быть человеком гениальным, женатым на любящей и интеллектуальной женщине, либо, по воле случая, который не так часто встречается, как можно было бы предположить, вы оба должны быть чрезвычайно глупы.

Слишком знаменитая история излечения уязвленного самолюбия с помощью мышьяка доказывает, что, строго говоря, для женщин в супружеской жизни не существует мелких невзгод.

Аксиома. — Женщина существует чувствами там, где мужчина существует действием.

Теперь, чувство может в любой момент превратить мелкую невзгоду либо в великое несчастье, либо в потраченную впустую жизнь, либо в вечное страдание. Если Каролина начнет, в своем неведении жизни и мира, причинять своему мужу досады своей глупости (перечитайте ОТКРОВЕНИЯ), Адольф, как и любой другой мужчина, может найти компенсацию в светском возбуждении: он выходит, возвращается, ходит туда-сюда, у него есть дела. Но для Каролины вопрос везде один: любить или не любить, быть или не быть любимой.

Недискретности гармонируют с характером индивидов, со временем и местом. Достаточно двух примеров.

Вот первый. Человек по натуре грязный и уродливый: он плохо сложен и отталкивающ. Есть мужчины, и часто богатые, которые, в силу своего рода незамеченной конституции, пачкают новый костюм за двадцать четыре часа. Они родились отвратительными. Для женщины быть чем-то большим, чем просто женой для такого рода Адольфа, настолько позорно, что некая Каролина давно настояла на упразднении современного «ты» и всех других знаков супружеского достоинства. Общество уже пять или шесть лет привыкло к подобным вещам и предполагало, что мадам и месье полностью разошлись, тем более что оно заметило появление Фердинанда II.

Однажды вечером, в присутствии дюжины человек, этот человек сказал своей жене: «Каролина, подай мне щипцы, любовь моя». Это ничего, и в то же время все. Это было домашнее откровение.

Месье де Люстрак, универсальный Амадис, поспешил к мадам де Фиштаминель, рассказал эту маленькую сцену со всем присущим ему остроумием, и мадам де Фиштаминель приняла вид, похожий на вид Селимены, и сказала: «Бедное создание, в каком же отчаянии она должна быть!»

Я ничего не говорю о замешательстве Каролины — вы уже догадались о нем.

Вот второй. Подумайте о пугающей ситуации, в которой недавно оказалась дама большого утончения: она приятно беседовала в своем загородном поместье недалеко от Парижа, когда слуга ее мужа подошел и прошептал ей на ухо: «Месье приехал, мадам».

— Очень хорошо, Бенуа.

Все слышали грохот экипажа. Было известно, что муж был в Париже с понедельника, а это происходило в субботу, в четыре часа дня.

— У него есть что-то важное сказать вам, мадам.

Хотя этот диалог велся шепотом, он был прекрасно понят, тем более что хозяйка дома сменила бледный оттенок бенгальской розы на ярко-алый цвет мака в пшеничном поле. Она кивнула и продолжила беседу, и ей удалось оставить свою компанию под предлогом того, чтобы узнать, преуспел ли ее муж в важном деле или нет: но она казалась явно раздосадованной отсутствием внимания Адольфа к компании, которая навещала ее.

В молодости женщины хотят, чтобы к ним относились как к божествам, они любят идеал; они не могут вынести мысли о том, чтобы быть тем, чем природа намеревалась их сделать.

Некоторые мужья, возвращаясь в деревню после недели в городе, хуже этого: они кланяются компании, обнимают жену за талию, совершают с ней небольшую прогулку, делают вид, что конфиденциально разговаривают, исчезают в зарослях деревьев, теряются и появляются полчаса спустя.

Это, дамы, настоящая мелкая невзгода для молодой женщины, но для женщины за сорок этот вид нескромности настолько восхитителен, что даже самые большие ханжи польщены им, ибо, да будет известно:

Что женщины определенного возраста, женщины на закате лет, хотят, чтобы к ним относились как к смертным, они любят реальность; они не могут вынести мысли о том, что больше не являются тем, чем природа намеревалась их сделать.

Аксиома. — Скромность — добродетель относительная; существует скромность женщины двадцати лет, женщины тридцати лет, женщины сорока пяти лет.

Таким образом, автор сказал даме, которая велела ему угадать ее возраст: «Мадам, ваш возраст — это возраст нескромности».

Эта очаровательная тридцатидевятилетняя женщина делала Фердинанда слишком заметным, в то время как ее дочь пыталась скрыть своего Фердинанда I.

ГРУБЫЕ РАЗОБЛАЧЕНИЯ.

ПЕРВЫЙ СТИЛЬ. Каролина обожает Адольфа, она считает его красивым, она считает его великолепным, особенно в его форме Национальной гвардии. Она вздрагивает, когда часовой отдает ему честь, она считает его сложенным как модель, она считает его остроумным человеком, все, что он делает, правильно, ни у кого нет лучшего вкуса, чем у него, короче говоря, она без ума от Адольфа.

Это старая история с повязкой Купидона. Ее стирают каждые десять лет и заново вышивают измененными манерами эпохи, но это та же самая старая повязка со времен Греции.

Каролина на балу с одной из своих подруг. Человек, хорошо известный своей прямотой, знакомство с которым ей предстоит завести позже, но которого она сейчас видит впервые, месье Фульпуант, начал разговор с подругой Каролины. По обычаю общества, Каролина слушает этот разговор, не вмешиваясь в него.

— Прошу вас, скажите мне, мадам, — говорит месье Фульпуант, — кто этот странный человек, который говорил о суде присяжных перед джентльменом, чье оправдание недавно произвело такой фурор: он все время ошибается, как бык в болоте, задевая больное место каждого. Одна дама разрыдалась, услышав, как он рассказывает о смерти ребенка, так как она потеряла своего два месяца назад.

— Кого вы имеете в виду?

— Ну, тот толстяк, одетый как официант в кафе, завитый как подмастерье парикмахера, вон там, он пытается сейчас понравиться мадам де Фиштаминель.

— Тише, — шепчет дама, весьма встревоженная, — это муж маленькой женщины рядом со мной!

— А, это ваш муж? — говорит месье Фульпуант. — Я в восторге, мадам, он очаровательный человек, такой живой, веселый и остроумный. Я сейчас же познакомлюсь с ним.

И Фульпуант совершает свое отступление, оставляя в душе Каролины горькое подозрение относительно того, действительно ли ее муж так красив, как она о нем думает.

ВТОРОЙ СТИЛЬ. Каролина, раздраженная репутацией мадам Шиннер, которой приписывают эпистолярные таланты и называют «Севинье в записках», уставшая слышать о мадам де Фиштаминель, которая рискнула написать маленькую книжку в 32-ю долю листа о воспитании молодежи, в которой она смело перепечатала Фенелона, но без стиля — Каролина шесть месяцев работала над рассказом, в десять раз более бедным, чем рассказы Беркена, тошнотворно морализаторским и вычурным по стилю.

После многочисленных интриг, которыми женщины умеют управлять в интересах своего тщеславия, и упорство и совершенство которых заставили бы вас поверить, что у них в голове третий пол, этот рассказ под названием «Лотос» появляется в трех частях в ведущей ежедневной газете. Он подписан Сэмюэлем Круксом.

Когда Адольф берет газету за завтраком, сердце Каролины бьется у нее в самом горле: она краснеет, бледнеет, отводит взгляд и уставляется в потолок. Когда глаза Адольфа останавливаются на фельетоне, она больше не может этого выносить: она встает, выходит, возвращается, пополнив свой запас дерзости, никто не знает где.

— Есть сегодня фельетон? — спрашивает она с видом, который она считает безразличным, но который встревожил бы мужа, все еще ревнующего свою жену.

— Да, одного новичка, Сэмюэля Крукса. Имя — это маскировка, ясно: рассказ настолько незначителен, что мог бы довести насекомое до отчаяния, если бы оно могло читать: и вульгарен тоже: стиль мутный, но зато это...

Каролина снова дышит. — Это... — подсказывает она.

— Это непостижимо, — возобновляет Адольф. — Кто-то должен был заплатить Шодорею пять или шестьсот франков, чтобы вставить его; или же это произведение синего чулка из высшего общества, который пообещал пригласить мадам Шодорей к себе в дом; или, возможно, это работа женщины, в которой редактор лично заинтересован. Такую глупость нельзя объяснить иначе. Представь, Каролина, что все это о маленьком цветке, сорванном на краю леса во время сентиментальной прогулки, который джентльмен школы Вертера поклялся хранить, который он велел вставить в рамку и который дама требует обратно одиннадцать лет спустя (бедный человек успел сменить жилье три раза). Это довольно ново, примерно так же старо, как Стерн или Гесснер. Что заставляет меня думать, что это женщина, так это то, что первая литературная идея всего пола — это отомстить кому-то.

Адольф мог бы продолжать разносить «Лотос» на куски; уши Каролины полны звона колокольчиков. Она похожа на женщину, которая бросилась с моста Искусств и пыталась найти свой путь на десять футов ниже уровня Сены.

ДРУГОЙ СТИЛЬ. Каролина в своих приступах ревности обнаружила тайник, используемый Адольфом, который, поскольку он не может доверять своей жене и поскольку он знает, что она открывает его письма и роется в его ящиках, попытался спасти свою переписку с Гектором от крючковатых пальцев супружеской полиции.

Гектор — старый школьный товарищ, который женился в Нижней Луаре.

Адольф приподнимает скатерть своего письменного стола, скатерть, край которой был вышит Каролиной, фон — синий, черный или красный бархат — цвет, как видите, совершенно не имеет значения, — и он проскальзывает свои незаконченные письма к мадам де Фиштаминель, к своему другу Гектору, между столом и скатертью.

Толщина листа бумаги — почти ничто, бархат — пушистый, деликатный материал, но, неважно, эти предосторожности тщетны. Мужской дьявол вполне соответствует женскому дьяволу: Тофет снабдит их всеми полами. На стороне Каролины Мефистофель, демон, который заставляет столы извергать огонь и который своим ироничным пальцем указывает на тайник с ключами — секрет секретов.

Каролина заметила толщину листа письма между этим бархатом и этим столом: она натыкается на письмо к Гектору вместо того, чтобы наткнуться на письмо к мадам де Фиштаминель, которая уехала на воды в Пломбьер, и читает следующее:

— Мой дорогой Гектор:

— Я сочувствую тебе, но ты поступил мудро, доверив мне знание трудностей, в которые ты добровольно себя вовлек. Ты никогда не хотел видеть разницу между деревенской женщиной и женщиной из Парижа. В деревне, мой дорогой, ты всегда лицом к лицу со своей женой, и, из-за скуки, которая тебя подталкивает, ты бросаешься с головой в наслаждение своим блаженством. Это большая ошибка: счастье — это бездна, и когда ты однажды достиг дна, ты никогда не вернешься назад, в браке.

«Я покажу вам почему. Позвольте мне, ради вашей жены, выбрать кратчайший путь — притчу.

«Помню, как я ехал из Парижа в Виль-Паризи в том экипаже, что зовут омнибусом: расстояние — двадцать миль, омнибус — громоздкий, лошадь — хромая. Ничто не забавляет меня больше, чем вытягивать из людей сведения при помощи того бурава, что зовется расспросом, и, сохраняя внимательный вид, получать сумму знаний, анекдотов и сведений, которыми каждый жаждет поделиться: а такая сумма есть у всех, у крестьянина, как и у банкира, у капрала, как и у маршала Франции.

«Я часто замечал, как охотно эти бочки, переполненные остроумием, открывают свои шлюзы, пока их везут в дилижансе, омнибусе или любом другом экипаже, запряженном лошадьми, ибо в железнодорожном вагоне никто не разговаривает.

«При той скорости, с какой мы выезжали из Парижа, путь занял бы целых семь часов: так что я разговорил старого капрала ради собственного развлечения. Он не умел ни читать, ни писать: был совершенно неграмотен. И все же путь показался коротким. Капрал прошел все кампании, он рассказывал мне вещи совершенно неслыханные, которыми историки никогда не утруждают себя.

«Ах! Гектор, насколько практика выше теории! Среди прочего, отвечая на вопрос об инфантерии, чье мужество гораздо больше испытывается маршами, нежели сражениями, он сказал то, что я передам вам без обиняков:

«— Сударь, когда парижан присылали в наш 45-й, который Наполеон называл "Грозным" (я говорю о первых днях Империи, когда у пехоты были стальные ноги, да и нужны они были), у меня был способ заранее определить, кто из них останется в 45-м. Они маршировали не торопясь, делали свои шесть лье в день, ни больше ни меньше, и разбивали лагерь в состоянии, позволявшем назавтра начать снова. Те храбрецы, что делали по десять лье и хотели бежать навстречу победе, останавливались на полпути в госпитале».

«Достойный капрал говорил о браке, думая, что говорит о войне, а вы, Гектор, остановились на полпути, в госпитале.

«Вспомните сочувственные сетования мадам де Севинье, отсчитывающей триста тысяч франков господину де Гриньяну, чтобы побудить его жениться на одной из самых красивых девушек Франции! "Ведь, — говорила она себе, — ему придется жениться на ней каждый день, пока она жива! Решительно, я не считаю триста тысяч слишком большой суммой". Разве этого недостаточно, чтобы заставить дрожать самого храброго?

«Мой дорогой, супружеское счастье, подобно счастью наций, зиждется на невежестве. Это блаженство, полное отрицательных условий.

«Если я счастлив со своей маленькой Каролиной, то это благодаря строжайшему соблюдению того спасительного принципа, на котором так настаивает "Физиология брака". Я решил вести свою жену по проторенным дорожкам, пока не настанет счастливый день, когда неверность станет затруднительной.

«В том положении, в котором вы оказались и которое напоминает положение Дюпре, который при своем первом появлении в Париже запел во весь голос, на который были способны его легкие, вместо того чтобы подражать Нурри, дававшему публике ровно столько, чтобы очаровать ее, я думаю, вам следует поступить так —»

На этом письмо обрывалось: Каролина вернула его на место, одновременно размышляя, как она заставит своего дорогого Адольфа искупить его послушание отвратительным предписаниям «Физиологии брака».

ПЕРЕДЫШКА.

Эта неприятность, несомненно, случается достаточно часто и в самых разных видах в жизни замужних женщин, чтобы этот частный случай стал типичным для всего рода.

Каролина, о которой здесь идет речь, очень набожна, она очень любит своего мужа, муж же утверждает, что она любит его даже слишком сильно: но это лишь супружеское тщеславие, если не провокация, поскольку он жалуется на это только молодым подругам своей жены.

Когда дело касается совести, сущая мелочь становится чрезвычайно серьезной. Мадам де —— сообщила своей молодой подруге, мадам де Фиштаминель, что была вынуждена принести необычайное покаяние своему духовнику и совершить епитимью, так как духовник решил, что она пребывает в состоянии смертного греха. Эта дама, каждое утро посещающая мессу, — женщина тридцати шести лет, худая и слегка прыщавая. У нее большие мягкие черные глаза, верхняя губа сильно оттеняет лицо: при всем том голос ее нежен, манеры кротки, походка благородна — она женщина из хорошего общества.

Мадам де Фиштаминель, которую мадам де —— сделала своей подругой (почти все набожные женщины покровительствуют женщине, считающейся светской, под предлогом ее обращения), — мадам де Фиштаминель утверждает, что эти качества в данной Каролине Благочестивой являются победой религии над довольно вспыльчивым природным темпераментом.

Эти подробности необходимы, чтобы описать неприятность во всем ее ужасе.

Адольф этой дамы был вынужден оставить жену на два месяца, в апреле, сразу после сорокадневного поста, который Каролина соблюдает неукоснительно. Поэтому в начале июня мадам ожидала мужа, ожидала его изо дня в день. От одной надежды к другой,

«Зарождавшейся поутру и откладывавшейся к вечеру».

Она дождалась воскресенья — дня, когда ее предчувствия, достигшие пароксизма, подсказали ей, что долгожданный муж прибудет рано утром.

Когда набожная женщина ждет мужа, который отсутствовал дома почти четыре месяца, она тратит на туалет гораздо больше усилий, чем юная девушка, ожидающая своего первого жениха.

Эта добродетельная Каролина была настолько поглощена исключительно личными приготовлениями, что забыла пойти на восьмичасовую мессу. Она собиралась отстоять тихую мессу, но боялась упустить радость первого взгляда своего дорогого Адольфа, если он приедет на рассвете. Ее горничная — которая почтительно оставила госпожу одну в гардеробной, куда набожные и прыщавые дамы никого не пускают, даже мужей, особенно если те худы, — слышала, как она несколько раз воскликнула: «Если это барин, дай мне знать!»

Грохот экипажа заставил мебель дрожать, и Каролина приняла кроткий тон, чтобы скрыть силу своих законных эмоций.

«О! Это он! Беги, Жюстина: скажи ему, что я жду его здесь». Каролина так дрожала, что опустилась в кресло.

Экипажем оказался мясницкий фургон.

В подобных тревогах промелькнула восьмичасовая месса, как угорь в своей тине. Туалетные процедуры мадам возобновились, ибо она была занята одеванием. Нос горничной уже принял на себя удар великолепной муслиновой сорочки с простой каймой, которую Каролина швырнула в нее из гардеробной, хотя давала ей такую же в течение последних трех месяцев.

«О чем ты думаешь, Жюстина? Я же сказала тебе выбирать из тех сорочек, что не пронумерованы».

Непронумерованных сорочек в самом роскошном приданом было всего семь или восемь. Это сорочки, сшитые и вышитые с величайшей тщательностью: нужно быть королевой, юной королевой, чтобы иметь их дюжину. Каждая из сорочек Каролины была оторочена валансьенским кружевом по подолу и еще более кокетливо украшена у ворота. Эта черта наших нравов, возможно, послужит намеком для мужского мира на домашнюю драму, раскрытую этой исключительной сорочкой.

Каролина надела чулки из шотландской нити, маленькие прюнелевые полусапожки и свой самый обманчивый корсет. Она уложила волосы в прическу, которая ей больше всего шла, и украсила ее чепцом самого элегантного фасона. Нет нужды говорить о ее утреннем халате. Набожная дама, живущая в Париже и любящая своего мужа, так же хорошо, как кокетка, умеет выбирать эти милые полосатые узоры, кроить их с открытой талией и застегивать на петли и пуговицы так, что приходится перестегивать их два-три раза в час, с более или менее очаровательным видом, в зависимости от обстоятельств.

Девятичасовая месса, десятичасовая месса, все мессы прошли в этих приготовлениях, которые для влюбленных женщин являются одним из двенадцати подвигов Геракла.

Набожные женщины редко ездят в церковь в экипаже, и они правы. За исключением проливного дождя или невыносимо плохой погоды, не следует выглядеть надменно там, где подобает быть смиренным. Каролина боялась испортить свежесть своего платья и чистоту своих нитяных чулок. Увы! Эти предлоги скрывали иную причину.

«Если я буду в церкви, когда приедет Адольф, я лишусь удовольствия от его первого взгляда: и он подумает, что я предпочитаю ему торжественную мессу».

Она принесла эту жертву мужу в желании угодить ему — страшно мирское соображение. Предпочесть творение Творцу! Мужа — небесам! Сходите послушайте проповедь, и вы узнаете, во что обойдется вам такое оскорбление.

«В конце концов, — говорит Каролина, цитируя своего духовника, — общество основано на браке, который Церковь включила в число своих таинств».

И вот так религиозное наставление может быть отложено в сторону в угоду слепой, хотя и законной любви. Мадам отказалась от завтрака и приказала держать еду горячей, точно так же, как она сама была готова в любой момент приветствовать драгоценного отсутствующего.

Конечно, эти мелочи могут легко вызвать смех: но, во-первых, они постоянно случаются у пар, которые любят друг друга или где один из них любит другого: кроме того, у такой чопорной, сдержанной, достойной дамы эти проявления привязанности выходили за пределы, наложенные на ее чувства высоким самоуважением, которое внушает истинное благочестие. Когда мадам де Фиштаминель рассказывала эту маленькую сценку из жизни набожной дамы, приправляя ее изысканной игрой, разыгранной так, как светские дамы умеют разыгрывать свои анекдоты, я позволил себе заметить, что это была «Песнь песней» в действии.

«Если барин не приедет, — сказала Жюстина кухарке, — что с нами будет? Она уже швырнула в меня сорочкой».

Наконец Каролина услышала щелканье кнута почтальона, хорошо знакомый грохот дорожного экипажа, топот почтовых лошадей и звон их колокольчиков! О, она больше не могла сомневаться, колокольчики заставили ее воскликнуть:

«Дверь! Откройте дверь! Это он, мой муж! Неужели вы никогда не пойдете к двери!» И набожная женщина топнула ногой и оборвала шнурок от звонка.

«Да что вы, мадам, — сказала Жюстина с живостью служанки, исполняющей свой долг, — это какие-то люди уезжают».

«Честное слово, — пробормотала Каролина, наполовину пристыженная, про себя, — я больше никогда не отпущу Адольфа в путешествие без меня».

Один марсельский поэт — неизвестно, Мери это был или Бартелеми — признавался, что если его лучший друг не приходил к обеду вовремя, он терпеливо ждал пять минут: на десятой минуте у него возникало желание швырнуть ему в лицо салфетку: на двенадцатой он надеялся, что с ним случится какое-нибудь великое несчастье: на пятнадцатой он не мог удержаться, чтобы не нанести ему несколько ударов кинжалом.

Все женщины, когда кого-то ждут, — марсельские поэты, если, конечно, можно сравнить вульгарные муки голода с возвышенной «Песнью песней» набожной жены, надеющейся на радость первого взгляда мужа после трехмесячной разлуки. Пусть все те, кто любит и кто встретился вновь после десяти тысяч раз проклятой разлуки, будут добры вспомнить свой первый взгляд: он говорит так много вещей, что влюбленные, если находятся в присутствии третьего лица, готовы опустить глаза! Эта поэма, в которой каждый человек так же велик, как Гомер, в которой он кажется богом женщине, любящей его, для набожной, худой и прыщавой дамы тем более огромна, что у нее нет, как у мадам де Фиштаминель, ресурса иметь несколько ее экземпляров. В ее случае муж — это все, что у нее есть!

Поэтому вы не удивитесь, узнав, что Каролина пропустила все мессы и не завтракала. Этот голод и жажда по Адольфу вызвали у нее сильные спазмы в желудке. Она ни разу не вспомнила о религии ни во время месс, ни во время вечерни. Ей было неудобно сидеть, и очень неудобно стоять: Жюстина посоветовала ей лечь в постель. Каролина, совершенно измученная, легла около половины шестого вечера, выпив легкого супа: но заказала изысканный ужин на десять.

«Я, несомненно, буду ужинать с мужем», — сказала она.

Эта фраза была завершением ужасных филиппик, извергнутых внутри себя. Она дошла до нескольких ударов кинжалом марсельского поэта. Поэтому она говорила тоном, который был поистине ужасен. В три часа ночи Каролина была в глубоком сне: Адольф приехал, а она не услышала ни экипажа, ни лошади, ни звонка, ни открывающейся двери!

Адольф, который не позволил ее беспокоить, лег в свободной комнате. Когда утром Каролина узнала о его возвращении, две слезы скатились из ее глаз; она бросилась в свободную комнату без малейшего приготовления туалета; отвратительный слуга, стоявший на пороге, сообщил ей, что муж, проехав двести лье и две ночи не спав, просил его не будить: он был чрезвычайно утомлен.

Каролина — набожная женщина, какой она была, — яростно открыла дверь, не сумев разбудить единственного мужа, которого даровало ей небо, а затем поспешила в церковь, чтобы отслужить благодарственную мессу.

Поскольку она была заметно раздражительна целых три дня, Жюстина заметила в ответ на несправедливый упрек, с утонченностью горничной:

«Да ведь, мадам, ваш муж вернулся!»

«Он вернулся только в Париж», — ответила набожная Каролина.

НАПРАСНЫЕ ЗАБОТЫ.

Поставьте себя на место бедной женщины сомнительной красоты, которая обязана мужем весу своего приданого, которая прилагает бесконечные усилия и тратит массу денег, чтобы выглядеть выигрышно и следовать моде, которая изо всех сил старается вести хозяйство роскошно и в то же время экономно — хозяйство, к тому же, нелегкое в управлении, — которая из моральных соображений и, возможно, по суровой необходимости не любит никого, кроме мужа, у которой нет иного занятия, кроме счастья этого драгоценного мужа, которая, выражаясь одним словом, соединяет материнское чувство с чувством своего долга. Эта подчеркнутая околичность — парафраз слова «любовь» на языке ханжей.

Вы поставили себя на ее место? Что ж, этот слишком любимый муж случайно заметил у своего друга, господина де Фиштаминеля, что очень любит грибы по-итальянски.

Если вы уделяли некоторое внимание женской натуре в ее добрых, великих и грандиозных проявлениях, вы знаете, что для любящей жены нет большего удовольствия, чем видеть, как любимый поглощает свои любимые яства. Это проистекает из фундаментальной идеи, на которой основана женская привязанность: быть источником всех его удовольствий, больших и малых. Любовь оживляет все в жизни, и супружеская любовь имеет особое право опускаться до самых тривиальных деталей.

Каролина тратит два или три дня на расспросы, прежде чем узнает, как итальянцы готовят грибы. Она находит корсиканского аббата, который говорит ей, что у Биффи, на улице Ришелье, она не только узнает, как итальянцы готовят грибы, но и сможет достать миланские грибы. Наша набожная Каролина благодарит аббата Серполини и решает послать ему в знак признательности бревиарий.

Кухарка Каролины идет к Биффи, возвращается от Биффи и показывает графине количество грибов величиной с уши кучера.

«Очень хорошо, — говорит она, — он объяснил тебе, как их готовить?»

«О, для нас, кухарок, это сущий пустяк», — отвечает кухарка.

Как общее правило, кухарки знают все в кулинарном деле, кроме того, как кухарка может набить себе карман.

Вечером, во время второго блюда, все фибры Каролины дрожат от удовольствия при виде того, как слуга приносит к столу некое многозначительное блюдо. Она ждала этого обеда так же, как ждала мужа.

Но между ожиданием с уверенностью и ожиданием положительного удовольствия для душ избранных — а каждый включит женщину, обожающую своего мужа, в число избранных — между этими двумя мирами ожидания существует разница, существующая между прекрасной ночью и прекрасным днем.

Блюдо подают любимому Адольфу, он небрежно погружает ложку и накладывает себе, не замечая крайнего волнения Каролины, несколько тех мягких, жирных, круглых штук, которые путешественники, посещающие Милан, долго не могут распознать; они принимают их за какой-то вид моллюсков.

«Ну что, Адольф?»

«Ну что, дорогая».

«Ты их не узнаешь?»

«Узнаю что?»

«Твои грибы по-итальянски?»

«Эти грибы! Я думал, это — ну да, это грибы!»

«Да, и по-итальянски тоже».

«Фу, это старые консервированные грибы по-милански. Я их ненавижу!»

«Какие же ты любишь тогда?»

«Fungi trifolati».

Заметим — к позору эпохи, которая нумерует и маркирует все, которая помещает все творение в бутылки, которая в данный момент классифицирует сто пятьдесят тысяч видов насекомых, давая им всем окончание «us», так что «Silbermanus» — это один и тот же индивид во всех странах для ученых мужей, которые препарируют лапки бабочки пинцетом, — что нам все еще нужна номенклатура для химии кухни, чтобы позволить всем кухаркам в мире производить точно похожие блюда. Было бы дипломатично решено, что французский должен быть языком кухни, как латынь была принята учеными для ботаники и энтомологии, если только не возникло бы желания подражать им и в этом, и таким образом действительно иметь кухонную латынь.

«Моя дорогая, — возобновляет Адольф, видя помрачневшее и вытянувшееся лицо своей целомудренной Каролины, — во Франции упомянутое блюдо называется грибы по-итальянски, по-провансальски, по-бордоски. Грибы рубят, жарят в масле с несколькими ингредиентами, названия которых я забыл. Ты добавляешь нотку чеснока, я полагаю —»

Говорите о бедствиях, о мелких неприятностях! Это, видите ли, для женского сердца то же, что боль от вырванного зуба для восьмилетнего ребенка. Ab uno disce omnes: что означает: «По одному узнай всех». Ибо мы взяли это кулинарное описание как прототип досады, которая мучает любящих, но посредственно любимых женщин.

НЕТ ДЫМА БЕЗ ОГНЯ.

Женщина, полная веры в мужчину, которого любит, — это выдумка романиста. Этот женский персонаж существует не больше, чем богатое приданое. Доверие женщины вспыхивает, возможно, на несколько мгновений на заре любви и исчезает в одно мгновение, как падающая звезда.

У женщин, которые не голландки, не англичанки, не бельгийки и не из какой-либо болотистой страны, любовь — это предлог для страданий, занятие для избыточных сил их воображения и нервов.

Таким образом, вторая идея, овладевающая счастливой женщиной, той, которую действительно любят, — это страх потерять свое счастье, ибо мы должны отдать ей должное, сказав, что ее первая идея — наслаждаться им. Все, кто владеет сокровищами, боятся воров, но они не придают, подобно женщинам, крылья и ноги своим золотым запасам.

Маленький голубой цветок совершенного блаженства не так уж обычен, чтобы благословленный небесами человек, владеющий им, был настолько простаком, чтобы бросить его.

Аксиома. — Женщину никогда не бросают без причины.

Эта аксиома написана в глубине души каждой женщины. Отсюда ярость брошенной женщины.

Не будем посягать на мелкие неприятности любви: мы живем в расчетливую эпоху, когда женщин редко бросают, что бы они ни делали: ибо из всех жен или женщин в наши дни законная — наименее затратная. Теперь, каждая женщина, которую любят, прошла через мелкую досаду подозрения. Это подозрение, справедливое или несправедливое, порождает множество домашних неприятностей, и вот самая большая из них.

Каролина однажды замечает, что ее дорогой Адольф оставляет ее слишком часто по делам, то самое вечное «дело Шомонтеля», которое никогда не заканчивается.

Аксиома. — В каждом доме есть свое «дело Шомонтеля». (См. НЕПРИЯТНОСТЬ В НЕПРИЯТНОСТИ.)

Во-первых, женщина верит в деловые вопросы не больше, чем издатели и антрепренеры в болезнь актрис и авторов. В тот момент, когда любимое существо отлучается, хотя она сделала его даже слишком счастливым, каждая женщина тут же воображает, что он поспешил к какой-то легкой победе. В этом отношении женщины наделяют мужчин сверхчеловеческими способностями. Страх увеличивает все, он расширяет глаза и сердце: он делает женщину безумной.

«Куда идет мой муж? Что делает мой муж? Почему он оставил меня? Почему он не взял меня с собой?»

Эти четыре вопроса — четыре стороны света компаса подозрения, управляющие бурным морем монологов. Из этих страшных бурь, опустошающих сердце женщины, рождается низкое, недостойное решение, которое каждая женщина, герцогиня, как и жена лавочника, баронесса, как и жена биржевого маклера, ангел, как и мегера, равнодушная, как и страстная, тут же приводит в исполнение. Они подражают правительству, каждая из них; они прибегают к шпионажу. То, что Государство изобрело в общественных интересах, они считают законным, легитимным и допустимым в интересах своей любви. Это роковое женское любопытство сводит их к необходимости иметь агентов, и агент любой женщины, которая в этой ситуации не потеряла самоуважения, — ситуации, в которой ревность не позволит ей уважать ничего: ни ваши шкатулки, ни вашу одежду, ни ящики вашего казначейства, вашего стола, вашего бюро, ни ваш бумажник с личными отделениями, ни ваши бумаги, ни ваш дорожный несессер, ни ваши туалетные принадлежности (женщина обнаруживает таким образом, что ее муж красил усы, когда был холостяком), ни ваши каучуковые пояса, — ее агент, говорю я, единственный, кому женщина доверяет, — это ее горничная, ибо горничная понимает ее, оправдывает ее и одобряет ее.

В пароксизме возбужденного любопытства, страсти и ревности женщина не делает расчетов, не делает наблюдений. Она просто хочет знать всю правду.

И Жюстина в восторге: она видит, как ее госпожа компрометирует себя с ней, и она разделяет ее страсть, ее ужас, ее страхи и ее подозрения с ужасной дружбой. Жюстина и Каролина проводят советы и тайные встречи. Весь шпионаж предполагает такие отношения. В этом положении горничная становится арбитром судьбы супружеской пары. Пример: лорд Байрон.

«Мадам, — замечает однажды Жюстина, — месье действительно ходит к женщине».

Каролина бледнеет.

«Но не пугайтесь, мадам, это старуха».

«Ах, Жюстина, для некоторых мужчин не бывает старых женщин: мужчины необъяснимы».

«Но, мадам, это не дама, это женщина, совсем простая женщина».

«Ах, Жюстина, лорд Байрон любил торговку рыбой в Венеции, мадам де Фиштаминель мне рассказывала».

И Каролина заливается слезами.

«Я выведывала у Бенуа».

«Каково мнение Бенуа?»

«Бенуа думает, что эта женщина — посредница, ибо месье хранит свою тайну от всех, даже от Бенуа».

Целую неделю Каролина живет жизнью проклятых; все ее сбережения уходят на оплату шпионов и покупку донесений.

Наконец Жюстина идет к женщине, чье имя мадам Машюше; она подкупает ее и узнает, наконец, что ее хозяин сохранил свидетеля своих юношеских безумств, милого маленького мальчика, который очень похож на него, и что эта женщина — его няня, вторая мать, которая присматривает за маленьким Фредериком, которая оплачивает его ежеквартальные счета за школу и через чьи руки проходят двенадцать сотен или две тысячи франков, которые Адольф, как предполагается, ежегодно проигрывает в карты.

«А что с матерью?» — восклицает Каролина.

Чтобы покончить с этим, Жюстина, добрый гений Каролины, доказывает ей, что мадемуазель Сюзанна Бомине, в прошлом гризетка, а несколько позже мадам Сент-Сюзанн, умерла в госпитале, или же что она составила себе состояние, или же, опять-таки, что ее положение в обществе настолько низко, что нет никакой опасности, что мадам когда-либо встретит ее.

Каролина снова дышит: кинжал был вынут из ее сердца, она совершенно счастлива; но у нее не было детей, кроме дочерей, и она хотела бы мальчика. Эта маленькая драма несправедливых подозрений, эта комедия догадок, к которым дает повод матушка Машюше, эти фазы беспричинной ревности представлены здесь как тип ситуации, разновидности которой бесчисленны, как характеры, ранги и сорта.

Этот источник мелких неприятностей указан здесь для того, чтобы женщины, сидящие на берегу реки, могли созерцать в нем течение своей собственной супружеской жизни, следуя его подъему или спаду, вспоминая свои собственные приключения, свои нерассказанные бедствия, слабости, которые стали причиной их ошибок, и особые фатальности, которым были обязаны мгновение безумия, момент ненужного отчаяния или страдания, которых они могли бы избежать, счастливые в своих самообманах.

Эта досада имеет следствие в следующем, гораздо более серьезном и часто не имеющем лекарства, особенно когда его корень лежит среди пороков другого рода, которые нас не касаются, ибо в этом произведении женщины неизменно почитаются честными — до самого конца.

ДОМАШНИЙ ТИРАН.

«Моя дорогая Каролина, — говорит однажды Адольф своей жене, — ты довольна Жюстиной?»

«Да, дорогой, вполне».

«Тебе не кажется, что она говорит с тобой довольно дерзко?»

«Ты полагаешь, я стала бы замечать горничную? Но, кажется, ты ее замечаешь!»

«Что ты говоришь?» — спрашивает Адольф с возмущенным видом, который всегда восхищает женщин.

Жюстина — настоящая горничная для актрисы, женщина тридцати лет, отмеченная оспой бесчисленными ямочками, в которых амуры отнюдь не резвятся: она смугла, как опиум, у нее много ног и мало тела, липкие глаза и соответствующая фигура. Она хотела бы, чтобы Бенуа женился на ней, но на это неожиданное предложение Бенуа попросил об увольнении. Таков портрет домашнего тирана, возведенного на престол ревностью Каролины.

Жюстина пьет свой кофе по утрам в постели и умудряется делать его таким же хорошим, если не сказать лучше, чем у своей госпожи. Жюстина иногда выходит без спроса, одетая как жена банкира второго класса. Она щеголяет в розовой шляпке, одном из перешитых старых платьев своей госпожи, элегантной шали, туфлях из бронзовой кожи и украшениях сомнительного характера.

Жюстина иногда бывает в дурном настроении и дает понять своей госпоже, что она тоже женщина, как и она сама, хотя и не замужем. У нее свои причуды, свои приступы меланхолии, свои капризы. Она даже осмеливается иметь нервы! Она отвечает резко, делает себя невыносимой для других слуг и, в заключение, ее жалованье было значительно увеличено.

«Моя дорогая, эта девица становится с каждым днем все невыносимее, — говорит Адольф однажды утром своей жене, заметив Жюстину, подслушивающую у замочной скважины, — и если ты ее не выгонишь, я это сделаю!»

Каролина, сильно встревоженная, вынуждена отчитать Жюстину, пока мужа нет дома.

«Жюстина, ты пользуешься моей добротой к тебе: у тебя здесь высокое жалованье, у тебя есть чаевые, подарки: постарайся удержаться на своем месте, ибо мой муж хочет тебя выгнать».

Горничная смиряется до земли, она проливает слезы: она так привязана к мадам! Ах! Она бросилась бы в огонь ради нее: она позволила бы разрубить себя на мелкие кусочки: она готова на все.

«Если бы вам было что скрывать, мадам, я бы взяла это на себя и сказала, что это я!»

«Очень хорошо, Жюстина, очень хорошо, моя девочка, — говорит Каролина, в ужасе: — но дело не в этом: просто постарайся держаться на своем месте».

«Ага! — говорит Жюстина про себя, — месье хочет меня выгнать, да? Подожди, увидишь, какую жизнь я тебе устрою, старый скряга!»

Неделю спустя Жюстина, которая укладывает волосы своей госпожи, смотрит в зеркало, чтобы убедиться, что Каролина видит все гримасы ее лица: и Каролина очень скоро спрашивает: «Ну, что случилось, Жюстина?»

«Я бы сказала вам, охотно, мадам, но ведь, мадам, вы так слабы с месье!»

«Давай, продолжай, в чем дело?»

«Я теперь знаю, мадам, почему хозяин хотел выставить меня за дверь: он доверяет только Бенуа, а Бенуа играет со мной в молчанку».

«Ну, что это доказывает? Что-то было обнаружено?»

«Я уверена, что они вдвоем замышляют что-то против вас, мадам», — возвращает горничная с авторитетом.

Каролина, за которой Жюстина наблюдает в зеркале, бледнеет: все мучения предыдущей мелкой неприятности возвращаются, и Жюстина видит, что она стала так же необходима своей госпоже, как шпионы правительству, когда раскрыт заговор. Тем не менее, подруги Каролины не понимают, почему она держит такую неприятную служанку, которая носит шляпку, чьи манеры дерзки и которая ведет себя как дама.

Об этом глупом доминировании говорят у мадам Дешар, у мадам де Фиштаминель, и общество считает это забавным. Несколько дам думают, что видят определенные чудовищные причины для этого, причины, которые компрометируют честь Каролины.

Аксиома. — В обществе люди могут накинуть плащи на любую правду, даже самую красивую.

Короче говоря, aria della calumnia исполняется точно так же, как если бы ее пел Бартоло.

Утверждают, что Каролина не может уволить свою горничную.

Общество отчаянно пытается раскрыть секрет этой загадки. Мадам де Фиштаминель подшучивает над Адольфом, который возвращается домой в ярости, устраивает сцену Каролине и увольняет Жюстину.

Это производит такое впечатление на Жюстину, что она заболевает и ложится в постель. Каролина замечает мужу, что было бы неловко выставлять на улицу девушку в состоянии Жюстины, девушку, которая так привязана к ним и которая была с ними с момента их свадьбы.

«Пусть уходит тогда, как только поправится!» — говорит Адольф.

Каролина, успокоенная в отношении Адольфа и непристойно обманутая Жюстиной, наконец приходит к желанию избавиться от нее: она применяет насильственное средство к болезни и решает пройти под Кавдинскими ущельями другой мелкой неприятности, а именно:

ПРИЗНАНИЕ.

Однажды утром Адольфа ласкают необычным образом. Слишком счастливый муж задается вопросом, что может быть причиной этого развития привязанности, и слышит, как Каролина самыми вкрадчивыми тонами произносит слово: «Адольф?»

«Ну?» — отвечает он, встревоженный внутренним волнением, выдаваемым голосом Каролины.

«Обещай не сердиться».

«Ну».

«Не злиться на меня».

«Никогда. Продолжай».

«Простить меня и никогда ничего об этом не говорить».

«Но скажи мне, что это!»

«К тому же, это ты неправ —»

«Говори, или я уйду».

«Никто, кроме тебя, не может вытащить меня из этой передряги — и это ты втянул меня в нее».

«Ну, ну».

«Это о —»

«О —»

«О Жюстине!»

«Не говори о ней, она уволена. Я больше не увижу ее, ее образ поведения компрометирует твою репутацию —»

«Что могут сказать люди — что они сказали?»

Сцена меняется, результатом чего является вторичное объяснение, которое заставляет Каролину покраснеть, когда она видит подоплеку предположений своих лучших подруг.

«Ну, теперь, Адольф, я всем этим обязана тебе. Почему ты не рассказал мне о Фредерике?»

«Фридрихе Великом? Короле Пруссии?»

«Что за создания мужчины! Лицемер, ты хочешь заставить меня поверить, что ты так скоро забыл своего сына, сына мадемуазель Сюзанны Бомине?»

«Значит, ты знаешь —?»

«Все! И старую Машюше, и твои отлучки из дома, чтобы дать ему хороший обед по праздникам».

«До чего же вы, набожные женщины, можете быть кротами, если постараетесь!» — восклицает Адольф в своем ужасе.

«Это Жюстина обнаружила».

«Ах! Теперь я понимаю причину ее дерзости».

«О, твоя Каролина была очень несчастна, дорогой, и эта система шпионажа, которая была порождена моей любовью к тебе, ибо я люблю тебя, и безумно тоже, — если бы ты обманул меня, я бы улетела на край света, — ну, как я собиралась сказать, эта необоснованная ревность поставила меня во власть Жюстины, так что, мой драгоценный, вытащи меня из нее как можешь!»

«Пусть это научит тебя, мой ангел, никогда не использовать своих слуг, если хочешь, чтобы они были тебе полезны. Это низшая из тираний — быть во власти своих людей».

Адольф пользуется этим обстоятельством, чтобы встревожить Каролину, он думает о будущих «делах Шомонтеля» и был бы рад, чтобы больше не было шпионажа.

За Жюстиной посылают, Адольф властно увольняет ее, не дожидаясь объяснений. Каролина воображает, что ее неприятности закончились. Она берет другую горничную.

Жюстина, чьи двенадцать или пятнадцать тысяч франков привлекли внимание водоноса, становится мадам Шаваньяк и уходит в яблочный бизнес. Десять месяцев спустя, в отсутствие Адольфа, Каролина получает письмо, написанное на школьной бумаге, с такими шагами, которые потребовали бы ортопедического лечения в течение трех месяцев, и составленное так:

«Мадам!

«Вас позорно обманывает ваш муж с мадам де Фиштаминель, он ходит туда каждый вечер, вы слепы как летучая мышь. Вы получили то, что заслужили, и я рада этому, и имею честь представить вам заверения в моем самом глубоком уважении».

Каролина вздрагивает, как лев, ужаленный шмелем; она снова, по собственной воле, помещает себя на сковородку подозрения и начинает свою борьбу с неизвестным заново.

Когда она обнаруживает несправедливость своих подозрений, приходит другое письмо с предложением предоставить ей подробности, касающиеся «дела Шомонтеля», которое раскопала Жюстина.

Мелкая неприятность признаний, дамы, часто серьезнее этой, как вы, возможно, имеете случай помнить.

УНИЖЕНИЯ.

К славе женщин, надо сказать, они заботятся о своих мужьях, даже когда их мужья больше не заботятся о них, не только потому, что существует больше связей, социально говоря, между замужней женщиной и мужчиной, чем между мужчиной и женой; но также потому, что у женщины больше деликатности и чести, чем у мужчины, главный супружеский вопрос в расчет не берется, как само собой разумеющееся.

Аксиома. — В муже есть только мужчина; в замужней женщине есть мужчина, отец, мать и женщина.

У замужней женщины чувствительности хватит на четверых, или даже на пятерых, если присмотреться.

Теперь, не будет неуместным заметить здесь, что в глазах женщины любовь — это всеобщее отпущение грехов: мужчина, который является хорошим любовником, может совершать преступления, если хочет, он всегда чист, как снег, в глазах той, кто любит его, если он действительно любит ее. Что касается замужней женщины, любимой или нет, она чувствует так глубоко, что честь и положение ее мужа — это состояние ее детей, что она действует как влюбленная женщина, — настолько активно чувство общности интересов.

Это глубокое чувство порождает для некоторых Каролин мелкие неприятности, которые, к несчастью для этой книги, имеют свою мрачную сторону.

Адольф скомпрометирован. Мы не будем перечислять все методы компрометации себя, ибо мы могли бы стать личными. Возьмем, к примеру, социальную ошибку, которую наша эпоха извиняет, разрешает, понимает и совершает больше всего, — случай честного грабежа, искусно скрытой коррупции в должности или какого-либо искажения фактов, которое становится извинительным, когда оно увенчалось успехом, как, например, наличие договоренности с властями о продаже имущества по максимально возможной цене городу или стране.

Таким образом, при банкротстве Адольф, чтобы защитить себя (это означает вернуть свои требования), оказался замешан в определенных незаконных действиях, которые могут привести человека к необходимости давать показания перед Судом присяжных. На самом деле, неизвестно, не будет ли дерзкий кредитор считаться стороной.

Заметьте, что во всех случаях банкротства защита себя рассматривается как самый священный из долгов даже самыми респектабельными домами: дело в том, чтобы держать плохую сторону защиты вне поля зрения, как они делают в чопорной Англии.

Адольф не знает, что делать, так как его адвокат посоветовал ему не появляться в этом деле: поэтому он прибегает к Каролине. Он дает ей урок, он тренирует ее, он учит ее Кодексу, он осматривает ее платье, он снаряжает ее как бриг, отправленный в плавание, и посылает ее в офис какого-нибудь судьи или какого-нибудь синдика. Судья — по-видимому, человек строгой морали, но в действительности распутник: он сохраняет серьезное выражение лица, видя входящую красивую женщину, и делает несколько весьма нелестных замечаний об Адольфе.