«Английский сборник: Критические эссе и литературные фрагменты»

Только столько, я думаю, можно сказать со скромностью; что я не могу в настоящее время припомнить ничего предложенного, кроме того, что очень обнадеживает и легко осуществимо. Ибо, действительно, если бы я стал рассказывать вам, что ребенок никогда не сможет стать полезным наставником народа, если не родился, когда солнце в Овне; или воспитан в школе, которая стоит прямо на юге: что он никогда не сможет управлять приходом, если не умеет ездить на большой лошади; или что он никогда не сможет справиться с великой работой служения, если за триста лет назад нельзя доказать, что ни у кого из его семьи не было кашля, лихорадки или седых волос; тогда я бы очень терпеливо перенес то, что меня сочли бы одним из самых тщеславных, кто когда-либо делал попытку.

Но поверьте мне, читатель! Я не являюсь, как вы легко увидите, никаким изобретателем неразвращенной и чистой хрустальной церкви или ожидающим царства, состоящего только из святых и достойных людей: но только честным и сердечным доброжелателем, чтобы лучшие из нашего духовенства могли навсегда оставаться такими, как они есть, богатыми и образованными! И чтобы остальные могли быть очень полезными и уважаемыми в своей профессии!

Основания и поводы к презрению духовенства и религии. Исследовано.

Сэр,

Тот короткий разговор, который мы недавно вели о духовенстве, остается настолько свежим в вашем уме, что я замечаю по вашему последнему письму, что вы более чем немного обеспокоены, наблюдая то неуважение, которое лежит на некоторых из этих святых мужей. Ваши добрые пожелания церкви, я знаю, очень сильны и искренни; и ваши надежды на то, что мир получит гораздо больше пользы и лучших советов от некоторого духовенства, чем обычно находит по опыту, не являются ни ненужными, ни невозможными.

И поскольку я всегда был преданным поклонником, а также строгим наблюдателем ваших действий; так я постоянно находил большое удовольствие соглашаться с вами в ваших самых мыслях. Вследствие чего, сэр, я потратил несколько часов на то, что послужило поводом для вашего последнего письма и предметом нашего недавнего разговора.

И прежде, сэр, чем я приступлю к изложению того, каковы мои опасения; я должен от всего сердца признаться, что, со своей стороны, я никогда не думал, с тех пор как вообще понял превосходство и совершенство церкви, что наша, ныне недавно восстановленная, как и ранее установленная, далеко превосходит по всем христианским целям и задачам как помпезность и храбрость самого Рима, так и лучшие из свободных духовных государств [нонконформистов].

Но если допустимо (где у нас есть столь несомненно образованное и почетное духовенство) предположить, что некоторые из этой священной профессии могли бы достичь большей степени уважения и полезности для мира: тогда я надеюсь, что то, что так долго препятствовало столь великому и желаемому благословению для нации, может быть скромно угадано! Либо не нанося никакого умышленного оскорбления нынешней церкви; либо не доставляя больших хлопот, дорогой сэр, вам самим. И, если я не очень сильно ошибаюсь, все, что до сих пор или в настоящее время уменьшает ценность нашего духовенства или делает его в какой-то степени менее полезным для мира, чем можно было бы разумно надеяться, может быть легко отнесено к двум очень простым вещам — невежеству одних и бедности других представителей духовенства.

И во-первых, что касается невежества некоторой части нашего духовенства.

Если мы хотим провести поиск с целью, мы должны зайти так глубоко, как самые начала образования; и, несомненно, можем возложить большую часть наших несчастий на старомодные методы и дисциплину самого школьного обучения: от правильного упорядочения которого, хотя нельзя отрицать, что многое в улучшении нашего духовенства в основном зависит: однако, поскольку это так хорошо известно вам, а также поскольку было много людей несомненной учености и опыта, которые выставили свои различные модели для этой цели; я поэтому упомяну только такую потерю времени и злоупотребление юностью, которые являются наиболее примечательными и вредными, и которые не могли быть удобно опущены в дискурсе такого рода, даже если он такой короткий.

И прежде всего, безусловно, стоило бы рассмотреть, неизбежно ли необходимо держать парней до 16 или 17 лет в чистом рабстве у нескольких латинских или греческих слов? Или не было бы более удобно, особенно если мы вспомним их естественную склонность к покою и праздности, и как трудно их убедить в превосходстве свободных искусств и наук (далее, чем свежа в их памяти боль от последней дисциплинарной меры), не было бы, я говорю, более уместно и полезно смешать с этими неприятными задачами и каторжной работой что-то, что, по вероятности, могло бы не только лучше им подойти, но и быть гораздо легче получено?

Как, предположим, некоторая часть времени была бы выделена им для чтения некоторых невинных английских авторов! Где им не нужно было бы идти, каждую строку, так неохотно к мучительному словарю, и благодаря чему они могли бы в короткое время научиться понимать здравый смысл и начать судить, что есть истина. Ибо вы найдете парней, которые являются архи-плутами в именительном падеже и которые имеют заметно быстрый глаз на выслеживание глагола; которые, из-за отсутствия чтения таких обычных и знакомых книг, будут понимать не больше того, что очень просто и легко, чем хорошо воспитанная собака или лошадь.

Или предположим, что их учили, как их можно было бы гораздо легче научить, чем то, что обычно им предлагается, принципам арифметики, геометрии и таким привлекательным частям обучения. Поскольку эти вещи, несомненно, были бы гораздо более полезными, так и гораздо более восхитительными для них, чем быть замученными утомительной историей о том, как Фаэтон сломал себе шею, или сколько орехов и яблок было у Титира на ужин.

Ибо, безусловно, молодежь, если с ней обращаться красиво, очень склонна к соревнованию и к очень полезному уважению славы; и особенно, если это награда за знания: и поэтому, если бы такие вещи были тщательно и осмотрительно предложены им, где они могли бы не только искренне соревноваться между собой, но и видеть, насколько они превосходят в навыках остальной мир, парень тем самым считал бы себя высоким и могучим; и, безусловно, получал бы большое удовольствие, презирая следующего необразованного смертного, которого он встречает.

Но если вместо этого вы кормите его только правилами и исключениями, утомительными повторениями Amo и [греч. Tupto], отводя также день для того, чтобы процитировать verbatim всю обременительную задачу предыдущей недели (которая, я уверен, обычно так же ужасна, как старый парламентский пост), мы должны верить, что такой человек, так управляемый, вряд ли подумает стать бессмертным благодаря таким выступлениям и достижениям, как эти.

Вы очень хорошо знаете, сэр, что парни в целом имеют лишь своего рода уродливое и странное представление об обучении; и смотрят на него как на такую голодную вещь и ненужное совершенство, особенно как оно обычно распределяется им, что игра в кегли или в «Span-counter» считаются гораздо более небесными занятиями! И поэтому какое удовольствие, как мы думаем, может получить такой человек от того, что он обязан приготовить к завтраку две или три сотни «грохотунов» из Гомера, в похвалу пальцев ног Ахиллеса или сапог греков; или чтобы ему отмерили рано утром пятнадцать или двадцать хорошо нанесенных ударов плетью за то, что позволил слогу соскользнуть слишком быстро или слишком долго на нем висел? Безусловно, немедленное исполнение за такие великие ошибки, как эти, вечно вовлечет его в самое восхитительное мнение о музах!

Парни, безусловно, должны быть завоеваны всеми возможными искусствами и устройствами: и хотя многие изобрели прекрасные картинки и игры, чтобы обманом заставить их взяться за необоснованные бремена; однако это, ни в коем случае, не является таким длительным искушением, как предложение того, что само по себе приятно и привлекательно. Ибо мы обнаружим очень многих, хотя и не обладающих выдающейся быстротой, скоро поймут замысел пейзажа; и поэтому, глядя сквозь вуаль, начнут получать так же мало удовольствия от этих милых ухищрений, как и от заучивания наизусть трех или четырех листов бессмысленной чепухи.

Также стратегия денег не кажется такой преобладающей и захватывающей, как прямое предложение таких книг, которые являются изобретательными и удобными: будучи очень немногими настолько невыносимо заботливыми о своих животах, чтобы смотреть на надежды на пирог или несколько яблок как на достаточное вознаграждение за то, чтобы расколоть свои головы кучей независимых слов.

Я не чувствую, что сказал что-либо в пренебрежение к тем двум знаменитым языкам, греческому и латинскому; есть много причин ценить их выше других, потому что лучшее из человеческого знания было доставлено нам на этих языках. Но тот, кто поклоняется им, чисто из чести к Риму и Афинам, имея мало или никакого уважения к полезности и превосходству самих книг, как многие делают: это знак того, что он имеет большое уважение и почтение к древности; но я думаю, что он, ни в коем случае не сравним, по счастью, с тем, кто ловит лягушек или охотится на бабочек.

Что некоторые языки поэтому должны быть изучены, в некотором роде абсолютно необходимо: если только все не были приведены к одному; что было бы самой счастливой вещью, которую мир мог бы пожелать!

Но не могло ли начало их быть более незаметно привито и более выгодно получено чтением философских, а также других изобретательных авторов, чем Janua linguarum, угрюмых поэм и несговорчивой прозы, как это было до сих пор другими: так это должно быть заново рассмотрено всеми доброжелателями, либо к духовенству, либо к обучению.

Я знаю, где это мода некоторых школ, предписывать парню, для его вечернего освежения, из Комменюса, все термины искусства [технические термины], принадлежащие анатомии, математике или какой-то такой части обучения. Теперь, разве это не очень вероятная вещь, что парень должен получать самое абсолютное удовольствие от преодоления такой приятной задачи; где, возможно, у него есть две или три сотни слов, которые нужно держать в уме, с очень небольшой долей смысла, к ним принадлежащего: тогда как использование и полное значение всех этих трудных терминов было бы получено самым незаметным образом, путем неспешного чтения в частности, этой или другой науки?

Разве это не также вероятно быть очень пикантным и полезным для того, кто едва может различить добродетель и порок, быть обремененным высокими и моральными поэмами? Обычно говорят те, кто близко знаком с ним, что «Илиада» и «Одиссея» Гомера содержат, мистически, весь моральный закон наверняка, если не большую часть Евангелия (я полагаю, во многом после того, как Рабле сказал, что его «Гаргантюа» содержит все десять заповедей!); но воспринимается только теми, кто имеет поэтический проницательный дух: с которым даром, я полагаю, немногие в школе так рано квалифицированы.

Те восхитительные стихи, сэр, ваши, как английские, так и другие, которые вы иногда удостаивали меня видеть, не позволят мне быть настолько глупым, чтобы пренебрегать и недооценивать столь великое и благородное достижение. Но поручение таких высоких и храбрых по смыслу поэм школьнику (чья главная задача — хитро искать антецедент и относительное; ловить на лету изящную фразу, пословицу или причудливое и емкое предложение) не только очень мало полезно, но и то, что, прополоскав только эти элегантные книги в школе, это служит им вместо чтения их впоследствии; и, в некотором роде, предотвращает их дальнейшее рассмотрение. Так что все улучшение, каким бы оно ни было, которое может быть пожинаемо из лучших и самых отборных поэтов, по большей части совершенно потеряно, в том, что обычно выбирается время чтения их, когда не хватает рассудительности, чтобы получить оттуда какое-либо истинное преимущество. Таким образом, та восхитительная и высокополезная мораль, «Обязанности» Туллия, потому что это книга, обычно переводимая в школе, обычно впоследствии так презирается академиками, что это работа долгого часа — убедить их, что она достойна того, чтобы на нее посмотрели снова; потому что они считают ее книгой, прочитанной в школе, и, без сомнения! заметно переваренной.

Если, следовательно, плохие методы школьного обучения не только вызывают большую потерю времени там, но и порождают у парней очень странное мнение и опасение об обучении, и сильно располагают их быть праздными, когда они немного освобождаются от обычных строгостей; и что надежды на большее или меньшее улучшение в университетах очень сильно зависят от этого: это, без всякого сомнения, великая забота всех, кто желает церкви, чтобы такая забота и внимание были уделены управлению школами, чтобы духовенство не было так сильно затруднено в своих первых попытках и приготовлениях к обучению.

Я не могу, сэр, возможно, быть настолько невежественным, чтобы не учитывать, что то, что было сейчас предложено по этому аргументу, не только широко настаивалось другими; но также не относится в частности к духовенству (о чьем благополучии и уважении я, кажется, в настоящее время особым образом забочусь), но в целом ко всем ученым профессиям, и поэтому могло бы быть разумно опущено: что, конечно, я бы сделал, если бы не вспомнил, что из тех многих, кто предлагает себе обучение как профессию, едва ли один из десяти, но что его жребий, выбор или необходимость определяет его к изучению богословия.

Итак, сударь, я изложил вам свои мысли касательно порядков и обычаев в обычных школах. На мой взгляд, это соображение, которое не следует оставлять без внимания, ибо именно от него, как мне кажется, в значительной степени зависят образованность и мудрость духовенства, а также процветание Церкви.

Следующая беда, которая, по-видимому, мешает некоторым представителям нашего духовенства достичь той степени понимания, что подобает столь священному сану, благодаря чему их общество и беседы могли бы цениться и быть востребованными гораздо больше, чем это обычно бывает, — это необдуманная отправка в университеты мальчиков всех мастей; каковы бы ни были их способности — сколь угодно низкие и жалкие, какими бы скудными и ничтожными ни были полученные ими наставления, и сколь бы коротки ни были кошельки их друзей, чтобы содержать их там. Если они получают лишь похвалу от какого-нибудь плачевного и жалкого учителя грамматики, это принимается за достаточное доказательство того, что они станут весьма выдающимися лицами в Церкви. Иными словами, если у мальчика лишь крепкая и цепкая память — а это обычное и чуть ли не единственное, по чему судят об их способностях; если он может очень мелодично пропеть три или четыре строфы из поэзии Лилли; если он очень быстр и готов назвать латинское название для всех инструментов, принадлежащих лавке его отца; если он сразу [на глаз], при первом же сканировании, отличает спондей от дактиля и может приладить несколько таковых, без всякого смысла, к кончикам своих пальцев; если, наконец, он может безупречно прочитать наизусть свой академический катехизис на чистой и сносной латыни, то есть: «Как его имя?», «Где он учился?» и «Каким автором он владеет лучше и главнее всего?» — «Бойкий мальчик! — восклицает школьный учитель. — Очень смышленое дитя! Десять тысяч раз жаль, если он не станет ученым; ручаюсь вам, он будет славным священником!»

В университет он должен отправиться непременно! Затем немного логики, немного этики и, БОГ весть, очень мало всего остального! И в следующий раз, когда вы его встретите, он уже на кафедре!

Не следует оставлять без внимания и вред, проистекающий от малых сельских школ. Их маленькие могущественные правители, по большей части едва вдохнувшие шесть или семь глотков университетского воздуха, должны, однако, во что бы то ни стало считать себя столь достойно снабженными всякого рода наставлениями и столь жаждут славы слыть способными время от времени отправлять в Оксфорд или Кембридж, из маленького домика у церковной ограды, одного из своих плохо обученных учеников, что таким людям зачастую вверяется руководство и наставление целого прихода: чьи способности и познания, если их должным образом рассмотреть, едва ли сделают их пригодными правителями малого грамматического замка.

Не то чтобы нужно полагать, будто в Церкви никогда не было ученого или полезного человека, кроме тех, чье образование было получено в Вестминстере или соборе Святого Павла. Но поскольку большинство малых школ изначально предназначались лишь для пользы бедных приходских детей, а также поскольку жалованье обычно столь мало и не обнадеживает, что очень немногие, кто может делать что-то большее, чем учить писать и читать, согласятся на такое место, то попытки таковых снарядить своих малых чад для университетской жизни зачастую оборачиваются весьма большим неудобством и ущербом для Церкви.

И так как многие подобные «печальные создания» отправляются туда с очень скудным багажом, немало их предопределено туда своими друзьями из предвидения хорошего бенефиция. Если там есть богатые пастбища, доходные обычаи и Генрих VIII не взял никакой пошлины, то Святая Земля — это очень хорошая земля, дающая изобилие молока и меда! Далеко от их совести размышления о том, будет ли этот юноша полезен Церкви или сделает ли он кого-либо из своих прихожан мудрее и лучше!

Все это на первый взгляд может показаться легко предотвратимым строгим экзаменом в университетах и отправкой обратно с первым же возчиком всех, кто был прислан и не подходит для их целей. Но поскольку многие из их родственников зачастую являются людьми низкого положения и (либо по совету неблагоразумных советчиков, либо из щекочущего самолюбие представления о том, что их сын, мол, университетский ученый) намеренно упустили все другие возможности заработка, возвращение таковых показалось бы весьма резким и суровым разочарованием.

Возможно, было бы гораздо лучше, если бы сами родители или их друзья были гораздо осмотрительнее в определении своих детей к ремеслу Учености. И если бы кто-то, обладающий несомненными знаниями и суждением, предложил свой совет и высказал свои надежды относительно мальчика лет 13 или 14 (что, уверяю вас, сударь, можно сделать без колдовства!); и никогда не забывал поинтересоваться: способны ли и желают ли его родственники содержать его семь лет в университете, или видят ли они какой-то верный способ оставаться ему там столь долго с помощью друзей или иных лиц, а также нет ли таких условий, которые, по всей вероятности, лишат его большей части занятий?

Ибо существует обычная манера многих — приглашать детей небогатых людей в университет, делая вид, что обеспечивают их всем необходимым, так что они непременно достигнут весьма высокой степени Учености; но когда они приезжают туда, они лишь экономят на жалованье слуге. Поэтому в прошлом они применяли весьма хороший метод, чтобы предотвратить перегрев мозгов у сизаров. Застилание кроватей, подметание комнат и ношение воды, несомненно, были отличными средствами против слишком большого количества суетной философии. Теперь же, конечно, подобные притворные одолжения и любезности являются самыми что ни на есть прямыми неучтивостями в мире. Ибо в десять раз счастливее, как для юноши, так и для Церкви, быть стригалем кукурузы или зубодером, тачать или чинить обувь, или заниматься любой низшей профессией, чем быть приглашенным и получить обещание удобств ученого образования, чтобы его имя лишь красовалось на досках объявлений колледжа, а главным его делом было покупать яйца и масло.

Не следует также учитывать только способности юношей, прежде чем определять их в университет, и вероятность разочарования в их занятиях, но также и возможности или надежды на содержание до тех пор, пока они не станут магистрами искусств. Ибо, хотя ежегодно поступает [матрикулируется] по большей части 200 человек, едва ли пятая часть из них продолжает обучение после получения первой степени [бакалавра]. Что касается остальных, то, точно выучив, «Что есть логика?» и «Сколько существует моральных добродетелей?», они отправляются с первым же возчиком, на вершине тюка, на Запад, или Север, или куда-либо еще, в зависимости от того, где лежат их поместья; с Бургесдицием, Евстахием и прочими великими подспорьями в богословии; а затем — к распространению Евангелия! К тому времени, как они могут произнести предикаменты и Символ веры, у них есть выбор: проповедовать или голодать! Ну и каким же поборником Истины, вероятно, будет такое существо! Какое огромное пламя он разводит в Церкви! Какой воздвигатель доктрин! Какой посрамитель ересей! Какой способный толкователь трудных мест! Какой разрешитель вопросов совести! И каким же благоразумным наставником он должен быть для всего своего прихода!

Вы, возможно, подумаете, сударь, что столь раннюю проповедь можно было бы легко избежать, удерживая от принятия священного сана; поскольку Церковь весьма благоразумно установила в своих канонах, что никто моложе двадцати трех лет — а это обычный возраст после семи лет пребывания в университете — не должен быть допущен к этой великой службе.

Это, действительно, могло бы принести некоторую пользу, если бы строго соблюдалось; и если бы не существовало такой вещи, называемой диспенсацией, которая мгновенно [сразу] сделает вас настолько старым, насколько вы пожелаете.

Но если вы позволите, сударь, мы предположим, что в принятии сана строго отказывают всем, кроме тех, кто соответствует канону, я не могу предвидеть иного исцеления, кроме того, что большинство этих университетских юнцов должны будут пасть на плечи прихода и стать городским бременем, пока не достигнут духовного возраста. Ибо философия — вещь весьма праздная, когда человеку холодно! А малая система богословия, даже если это сам Воллебий, недостаточна, когда человек голоден!

Что же нам тогда делать с ними? И куда нам их пристроить, пока они не достигнут священной зрелости?

Можем ли мы рискнуть допустить их к пюпитру для чтения службы? Это невозможно, ибо они не способны! К тому же, искушающая кафедра обычно стоит слишком близко. Или нам доверить их дому какого-нибудь доброго джентльмена, чтобы они там совершали святые дела? От всего сердца! Лишь бы их не отрывали от занятий, чтобы произносить благословение перед каждым тостом; чтобы у них было немного лучшее жалованье, чем у повара или дворецкого; а также чтобы в доме был конюх, помимо капеллана (ибо иногда к 10 фунтам в год они присовокупляют присмотр за парой меринов): и чтобы его не высылали из-за стола, ковыряющим в зубах и вздыхающим со шляпой под мышкой, пока рыцарь и моя леди доедают пироги и цыплят!

Было бы также удобно, если бы ему позволяли говорить время от времени в гостиной, помимо времени благословения и молитвы; и чтобы моя кузина Абигейл и он не сидели слишком близко друг к другу во время еды и не были представлены вместе к маленькому викариатству!

Все это, сударь, должно быть обдумано! Ибо, по правде говоря, человеку, хоть сколько-нибудь думающему о себе и своей совести, гораздо лучше выбрать жизнь на одних бобах и гороховой похлебке, лишь бы иметь власть над своими мыслями и временем, чем получать вторые и третьи блюда и подчиняться неразумным причудам некоторых семейств.

И как некоторые считают, что двух или трех лет пребывания в университете достаточно, чтобы стать великими орудиями в Церкви, так есть и другие, столь умеренные, что считают, будто торжественное зачисление и формальная уплата университетских взносов, без хлопот философских дискуссий, диспутов и тому подобного, — это добродетели, которые будут оказывать влияние вплоть до Ньюкасла и приносить пользу, даже на каком угодно расстоянии.

Настолько люди в целом одержимы легкостью и малой подготовкой, требуемыми для принятия служения, что, хотя в других профессиях они ясно видят, сколько значительного времени тратится, прежде чем появится надежда достичь навыка, достаточного для практики с какой-либо уверенностью в том, что они задумали, — проповедовать обычным людям и управлять сельским приходом обычно считается столь легким делом, что каждый считает себя пригодным для этой работы. Мы находим очень немногих, столь неразумно уверенных в своих способностях, чтобы заниматься правом или медициной без значительного пребывания в одной из судебных иннов или прилежного поиска в травах, анатомии, химии и тому подобном, если только не для того, чтобы наложить повязку или сделать клизму. Но что касается «искусства проповеди», как они его называют, то это столь легкое достижение, что считается совсем уж тупым тот, кто не способен при самом малом предупреждении ухватиться за любой текст Писания и терзать его, пока песочные часы не истекут.

Многие, я очень хорошо знаю, вынуждены прервать обучение [в колледже], не имея ни собственного капитала, ни друзей, чтобы содержать их в университете. Но поскольку профессия и занятие человека в этом мире во многом зависят от него самого или от выбора тех, кто наиболее близко о нем заботится, то тот, кто предвидит, что у него вряд ли будет преимущество непрерывного образования, гораздо лучше поступил бы, доверившись одобренному сапожнику или лудильщику, где его могут должным образом уважать в соответствии с его должностью и условиями жизни, чем быть лишь презираемым крючкотвором или шарлатаном в богословии.

К этому времени, сударь, я надеюсь, вы начинаете понимать, каким большим невыгодным обстоятельством для Церкви и религии было простое авантюрное и необдуманное определение юношей к профессии Учености.

Есть еще одна вещь, на которую очень немногие обращают внимание, но которую также не следует упускать из виду: это хорошее телосложение и здоровье. И поэтому следует советоваться с рассудительными и мудрыми врачами, прежде чем принимать окончательное решение жить жизнью ученого. Ибо тот, у кого достаточно сил, чтобы покупать и торговаться, может иметь весьма неподходящий склад тела, чтобы сидеть неподвижно столько, сколько в целом требуется для компетентной степени Учености. Ибо, хотя чтение и размышление не ломают ни ног, ни рук, все же, безусловно, нет ничего, что так подавляет дух, расстраивает кровь и ослабляет все тело человека, как интенсивные занятия.

Что касается того, кто колет чурбаны или носит тюки, то здесь нет больших затрат сил, нет тревоги ума, нет большой интеллектуальной задумчивости. Пусть он только вытрет лоб, и он полностью восстановился! Но тот, кому нужно помнить много языков, изучать природу почти всего мира, исследовать многие истории, труды Отцов и Соборов; если строение его тела не будет крепким и здоровым, вы вскоре обнаружите его таким же тонким, как кусок метафизики, и выглядящим таким же пронзительным, как школьная тонкость.

Этого, сударь, нельзя было удобно опустить; не только потому, что многие очень небрежны в этом вопросе и наугад определяют своих молодых родственников к Учености, но и потому, что по большей части, если среди многих в семье есть хоть один слабый и болезненный, чахлый и чахоточный, то именно его, как считающегося негодным ни для какой грубой работы, выберут как «Избранный сосуд» для Церкви! В то время как, совершенно очевидно, он гораздо более способен ежедневно копать в шахтах, чем сидеть, скрестив ноги, размышляя над своей книгой.

Я очень хорошо понимаю, насколько очевидно здесь было бы намекнуть, что столь любопытное и строгое расследование сильно помешало бы практике и убавило бы процветание университетов; так же как в мире было и есть много живых существ, которые, будучи в молодости весьма медлительными и кроткими в постижении, впоследствии оживлялись до большой живости и становились мастерами большого разума. И были другие, которые, хотя и были вынуждены прервать пребывание в университете, зачастую прерываемое неизбежными службами, все же благодаря исключительной заботе и прилежанию становились весьма знаменитыми в своем поколении. И, наконец, некоторые также, с весьма слабыми и болезненными конституциями в детстве, переросли свои недуги и стали весьма здоровыми и полезными в Церкви.

Что касается процветания, сударь, университетов — то, что было сказано ранее, ни в малейшей степени не направлено против джентльменов, чей приход туда связан главным образом с надеждами на личное совершенствование и чьи поместья освобождают их от необходимости извлекать выгоду из искусств и наук, а только против тех, кто намерен сделать Ученость своей профессией, а не [только] достижением. Так что наши школы могут по-прежнему быть полны процветания, изысканных одежд, богатых мантий и будущих благодетелей, как и всегда.

И предположим, мы представим, как это необходимо, что число должно быть немного уменьшено; это, конечно, не убавит истинного блеска университета в чьем-либо мнении, кроме того, кто считает его процветание скорее по множеству мантий, чем по изобретательности и учености тех, кто их носит: не более, чем у нас есть основания считать процветание Церкви по тому огромному числу людей, которые толпятся в священный сан, а не по тем ученым и полезным лицам, которые защищают ее Истины и являют ее Пути.

Но я говорю, что не вижу никакой абсолютной необходимости в том, чтобы наши школы вследствие этого были прорежены и менее посещаемы: я ничего не сказал против множества, а только против неблагоразумного выбора. Если поэтому вместо таковых, либо с низшими способностями, либо со слабым телосложением, либо с неимущими друзьями, были выбраны те, кто обладал сносной изобретательностью, телом, выносящим учебу, и имел хорошие надежды на продолжение обучения, то, как отсюда ничто не мешает нашим университетам быть полными, так же ничто не мешает им быть в большом почете и учености.

Не отрицая, что время от времени появлялся мальчик с весьма покорными способностями, и, возможно, не имевший большого количества времени для своих занятий, который оказывался, вопреки всем ожиданиям, храбрым и славным, все же, конечно, мы не должны переоценивать этот столь редкий случай, чтобы думать, что один такой проявивший себя мальчик должен стать возмещением и удовлетворением за тех многих «слабых», как любит выражаться простой народ, которые находятся в Церкви. И то, что не следует проявлять никакой заботы, делать никакого выбора, обеспечивать или учитывать никакого содержания, потому что (время от времени в век) один, чудесным образом, вопреки всем надеждам, оказывается ученым и полезным, — это практика, благодаря которой никогда не было принесено большего вреда и неуважения духовенству.

Вкратце, сударь, я пробежался по тому, что казалось мне Первыми Причинами той Малой Учености, которую можно найти среди некоторого духовенства. Теперь я перейду от школьного обучения к университетам.

Я не настолько забываю о той преданности, которую я должен этим местам, ни о том великом уважении, которое я заявляю к их наставникам и правителям, чтобы пытаться предписывать новые Формы и Схемы Образования; где Мудрость уже возложила свой венец. Я также не буду здесь исследовать, какая философия, Старая или Новая, создает лучшие проповеди. Трудно сказать, что увещевания могут быть бесполезны, если проповедник верит, что земля вращается! Или что его упреки не могут возыметь действия, если он не допустит вакуум! Были хорошие проповеди, без сомнения! сделанные во времена Первичной Материи и Оккультных Качеств: и есть, несомненно, хорошие беседы и сейчас, под властью Атомов.

Есть только две вещи, в которых я считаю духовенство главным образом заинтересованным, что касается университетских улучшений, которые я в настоящее время исследую.

И первое — это: не было бы в высшей степени полезно, особенно для духовенства, которое, как предполагается, говорит с народом по-английски, чтобы английские упражнения были навязаны юношам, если не в публичных школах, то хотя бы в частном порядке. Не то чтобы я не был полностью удовлетворен тем, что латынь (О латынь! это все во всем! и самый крем шутки!); а также тем, что ораторское искусство одинаково во всех языках, при соблюдении тех же правил, того же метода, тех же аргументов и искусств убеждения: но все же, кажется, несколько выше понимания обычного юноши постичь эти общие Законы так, чтобы сделать справедливое и допустимое использование их во всех языках, если не упражняться в них особо.

Теперь мы знаем язык, на который должна полагаться очень ученая часть этой нации, чтобы жить, если только не для того, чтобы наложить повязку или прописать слабительное (которое, возможно, не будет действовать так хорошо ни на каком другом языке, кроме латыни), — это английский: и после того, как юноша простится с Госпожой Университетом, БОГ его благослови! он вряд ли будет иметь дело с латынью впоследствии; если только не для того, чтобы разнообразить проповедь или сказать «Salveto!» какому-нибудь путешествующему «Dominatio vestra». Недостаточно также сказать, что английский — это язык, с которым нас пеленали и убаюкивали; и поэтому нет нужды в этой искусственной и привнесенной заботе. Ибо есть те, кто говорит очень хорошо, ясно и по делу; и все же пишут самую пагубную и фантастическую чепуху: думая, что все, что написано, должно быть чем-то необычным, должно быть вне манеры обычной речи, должно отдавать чтением и Ученостью, хотя это совершенно излишне и совершенно смехотворно.

Не следует также полагать достаточным, чтобы английские книги часто читались, потому что есть всякие, хорошие и плохие; и худшие, скорее всего, будут восхищать Юность больше, чем лучшие: если только не требуются упражнения от юношей; благодаря чему можно догадаться, каково их суждение, где они ошибаются и каких авторов они предлагают себе для подражания. Ибо таким образом их можно исправить и посоветовать рано, по мере необходимости: что, если не будет сделано, их дурной стиль будет настолько закреплен, их неуместности в речи станут настолько естественными, что будет очень трудно сдвинуть или изменить их манеру письма.

Очень любопытно наблюдать, какие деликатные письма пишут ваши молодые студенты! после того, как они получили небольшой вкус университетской учености. В каких возвышенных высотах и бросании бессмыслицы они будут приветствовать прямого английского отца или деревенского друга! Если в этом есть простое слово, и такое, которое используется дома, это «не отдает», говорят они, «образованием среди философов!» и считается проклятым невежеством и отсутствием фантазии. Поскольку «Ваш любящий друг» или «покорный слуга» — обычная фраза в деревенских письмах; поэтому молодой Эпистоляр — «Ваш, до Антиподов!» или, по крайней мере, «до Центра земли!»: и поскольку обычные люди «любят» и «уважают» вас; поэтому вы для него — «Полярная звезда!», «Посох Иакова!», «Магнит!» и «Дамасская роза!»

И беда в том, что этот пагубный привычный способ выражения не только зачастую сопровождает их до бенефиция, но и сопровождает их до самой могилы.

И, по большей части, обычный торговец сыром или продавец слив, который едва ли когда-либо слышал об университете, напишет гораздо более здравый смысл и более по существу, чем эти молодые философы, которые, неразумно охотясь только за великими словами, делают себя учеными посмешищами.

Нельзя также легко понять, как использование английских упражнений может каким-либо образом помешать совершенствованию в латинском языке; но скорее быть к его большой выгоде: и в это можно легко поверить, учитывая, какой изысканный материал обычно производится для латинского развлечения! Куриный бульон не жиже того, что обычно предлагается как Кусок самого умоляющего и убедительного Смысла!

Ибо я лишь предположу, что академического юнца заставили произнести латинскую речь. Он немедленно отправляется к своему магазину собранных фраз! Он выбирает все Блестки, которые может найти. Он тащит все Пословицы, «Цветы», Поэтические отрывки, Сказки из Словаря или же готовые латинские фразы, под рукой, из Ликосфена.

Сделав это, он подходит к концу стола и, сделав покорный поклон и немного полюбовавшись на количество и понимающие лица своих слушателей: пусть тема будет какой угодно, он немедленно впадает в самую плачевную жалобу на свою недостаточность и скудость, что он, бедняжка! «не имеет знакомства более чем с Музой и половиной!» и «что он никогда не пил более шести кварт Геликона!» и вы «поставили его здесь перед такой задачей» (возможно, дело только в том, Кто более благородное существо, Блоха или Вошь?), «которая гораздо лучше подошла бы какому-нибудь старому пьянице на Парнасе, чем его потягивающему неопытному хлебательству». Увы, бедное дитя! он «сожалеет, до самой души! что у него нет лучшей речи! и удивляется в своем сердце, что вы потеряете так много времени, чтобы слушать его! ибо у него нет ни петард, ни фейерверков, ни звезд, ни славы! Проклятый возчик потерял его лучшую Книгу Фраз; а злобные мыши и крысы съели все его Жемчужины и Золотые Сентенции».

Затем он немного щекочет края дела. Вскоре, для сравнения с Солнцем и Луной, или если они не свободны, с «сероглазым Утром», или «тенистой рощей», или «журчащим ручьем».

Сделав это, он говорит вам, что «Барнаби Брайт был бы слишком короток для него, чтобы рассказать вам все, что он мог бы сказать»: и поэтому, «боясь, что он разорвет нить вашего терпения», он заключает.

Теперь кажется, сударь, весьма вероятным, что если бы юноши сначала определили на английском языке, что они намеревались сказать на латыни, они бы сами вскоре осознали тривиальность таких Апологий, ничтожность своего Материала и неуместность своих Сказок и Фантазий: и предложили бы (в соответствии со своим предметом, возрастом и способностями) то, что было бы гораздо более мужественным и близким к сносному смыслу.

И если я могу сказать вам, сударь, что я действительно думаю, большая часть той нелепости, тех фантастических фраз, резких и иногда богохульных метафор, изобильно глупых сравнений, детских и пустых переходов и тому подобного, столь часто произносимых с кафедр и столь фатально сказывающихся на дискредитации духовенства, может, в значительной степени, быть возложена на отсутствие того, за что мы здесь так много боролись.

Второе Исследование, которое может быть сделано, это: не могли бы Каламбуры, Остроты и то, что они называют шутками, и подобные деликатесы Остроумия, высоко ценимые в некоторых академических упражнениях, быть весьма удобно опущены?

Ибо можно пожелать узнать лишь одну вещь: в какой Профессии этот вид Остроумия окажется преимуществом? Что касается права, где допускается только самая глубокая тонкость и самые близкие аргументы; нельзя представить, что смешивание время от времени куска сухого стиха и скручивание здесь и там странного латинского Изречения в мрачный звон должно дать Право на поместье или прояснить неясное доказательство! И столь же мало полезным оно может быть для медицины, которая состоит из строгого Разума и хорошо проверенных Экспериментов!

А что касается богословия, то в этом месте я скажу лишь то, что те, кто обычно был канатоходцами в Школах, зачастую оказываются шутами на Кафедре.

Ибо тот, кто в юности позволил себе эту свободу Академического Остроумия; благодаря этому он обычно настолько истончил свое суждение, становится настолько предубежденным против трезвого смысла и настолько полностью расположен к пустякам и звону, что, как только он получает текст, он немедленно думает, что поймал один из своих старых Школьных Вопросов; и так начинает швырять его из одной руки в другую! подбрасывая его так и эдак! дает ему немного пробежать по линии, затем «танутус! хай джинго! вернись!» здесь хватаясь за слово! там лежа грызя и сосучи «и», «по», «quis» или «quid», «sic» или «sicut»! и таким образом измельчает Текст так мелко, что его прихожане, пока он не соберет его снова, едва могут сказать, что с ним стало.

Но «Должны ли мы лишить Юность такого невинного и безобидного развлечения, такого великого ускорителя Способностей и поборника проницательности?»

Что касается первого, его невинности быть допущенным на время; я настолько далек от этого убеждения, что, исходя из того, что было упомянуто ранее, я считаю это совершенно заразным! и как вещь, которая, по большей части, заражает всю жизнь и влияет на большинство действий! Ибо тот, кто обнаруживает, что у него есть правильный навык отпускать шутку и радовать любителей юмора; он не только очень трудно отучается от восхищения этими добрыми аплодисментами и небесными криками; но десять к одному! если он не направит весь изгиб своих занятий на такие праздные и презренные книги, которые будут снабжать его только материалами для смеха; и поэтому пренебрегает всем, что должно информировать его Суждение и Разум, и сделать его человеком здравого смысла и репутации в этом мире.

А что касается притворства делать людей проницательными и ядовито остроумными; я лишь пожелаю, чтобы была рассмотрена природа этого вида Остроумия! которая, как будет обнаружено, зависит от некоторых таких глупостей, как эти —

Как, прежде всего, удачная двусмысленность какого-нибудь слова или предложения. О, какое это счастье! и насколько юноша считает себя обязанным звездам! которые должны помочь ему в такой захватывающей шутке! И в то время как в Мире так много тысяч слов, и что он должен наткнуться на правильное! которое было так очень к его цели, и которое при взрыве произвело такой добрый отчет!

Или же они грабят Грамматику Лилли; и если они могут найти только две или три буквы любого имени в любом из Правил или Примеров Работ того доброго человека; это такая же вещь Остроумия, как любая, что прошла в Городе с тех пор, как пришел Король [1660]!

О, как первокурсники будут прыгать, чтобы услышать, как высмеивают одну из тех строк, за которые их так часто ругали!

Это правда, такие вещи, как эти, проходят за Остроумие, пока они остаются на латыни; но какими мрачно сморщенными вещами они казались бы, если бы их перевели на английский! И если мы поищем то, что было или могло быть заявлено; мы обнаружим, что преимущества латинского Остроумия очень малы и скудны, когда оно выходит в Мир. Я имею в виду не только среди строгих Философов и Людей чистых Понятий, или среди всех проклинающих и неграмотных ГЕКТОРОВ; но среди тех, кто является поистине изобретательными и рассудительными Мастерами Фантазии. Мы обнаружим, что цитата из «Qui mihi», Аксиома из Логики, Изречение Философа или тому подобное, хотя и управляемое с некоторой быстротой и примененное с некоторой кажущейся изобретательностью, не будет, в наши дни, проходить или приниматься за Остроумие.

Ибо мы должны знать, что, поскольку мы сейчас в Веке великих Философов и Людей Разума, так и великой быстроты и фантазии! и что греческий и латинский, которые до сих пор (хотя никогда так неуместно не приводились) считались восхитительными, потому что имели ученый привкус; теперь же, такой материал, будучи немодным, считается очень плохой компанией!

Ибо Мир сейчас, особенно в беседе, за Один Язык! и того, у кого есть что-то в уме из греческого и латинского, просят, в наши дни, «быть вежливым и перевести это на английский, для пользы компании!» И тот, кто сделал своим делом достичь аплодисментов мальчиков, школьных учителей и самых простых Деревенских Богословов; и был вытолкнут из Кокпита за свое Остроумие: когда он выходит в Мир, является наиболее вероятным человеком, которого вышвырнут из компании за его педантизм и чрезмерно высокое мнение о себе.

И, если бы это было необходимо, легко апеллировать к Остроумцам, как древним, так и современным, которые (вне всякого спора) были достаточно одобрены, которые никогда, я уверен! не получали своих улучшений, тратя свое время на Каламбуры и Остроты. Есть поразительный ЛУКИАН, великий Дон [КИХОТ] Манчский; и есть много сейчас живущих, Остроумцев наших собственных, которые никогда, конечно, не были вдохновлены речью Трипуса, Террас-филиуса или Преварекатора.

Я рискнул, сударь, до сих пор, не найти вину; но только исследовать древний обычай или два университетов; в которых духовенство кажется немного заинтересованным, что касается их образования там.

Теперь я посмотрю на них как на бенефициариев и рассмотрю их проповедь. В чем я не претендую давать никаких правил, не имея ни дара к этому, ни власти делать это: но только сделаю некоторые предположения о тех бесполезных и смехотворных вещах, обычно произносимых с кафедр, которые в целом вызывают отвращение и очень склонны приносить презрение проповеднику и той религии, которую он исповедует.

Среди первых вещей, которые кажутся бесполезными, можно считать высокопарную и хвастливую проповедь, либо возвышенно красноречивую, либо глубоко ученую. Ибо есть сорт Богословов, которые, если им попадется неудачное трудное слово в течение недели, они думают, что не заботятся о своей пастве, если не отложат его до воскресенья и не одарят им их в своей следующей проповеди. Или если они наткнутся на какое-то трудное и неясное понятие, с которым их любопытство склоняет их лучше познакомиться, как бы бесполезно это ни было! нет ничего более частого, чем для них, в течение месяца или двух месяцев подряд, терзать и ворочать эту доктрину! и бедные люди, раз в неделю, будут приходить и смотреть на них часами, пока они не проповедуют себя, как они думают, к правильному пониманию.

Те, кто склонен произносить эти бесполезные речи людям; они делают это, по большей части, исходя из одного из этих двух соображений. Либо из простой фантастической славы и большого стремления быть предметом удивления; как если бы попадание на кафедру было своего рода Сценой; где ничего не нужно было учитывать, кроме того, насколько проповедь берет! и насколько на нее смотрят! Или же они делают это, чтобы получить уважение и почтение от своих людей: «которые», говорят они, «должны быть озадачены время от времени и унесены в облака! Ибо если слова Министра такие, как использует Констебль; его дело простое и практическое, такое, которое приходит на обычный рынок; он может пройти, возможно, за честного и благонамеренного человека, но ни в коем случае не за ученого! В то время как если он вырывается, время от времени, в высоких восторгах к самым верхним небесам; бросая, здесь и там, все сокрушающее слово! если он парит ввысь в непостижимых пыхтениях! проповедует пункты глубокие и мистические, и доставляет их так мрачно и фантастически! это путь», говорят они, «быть посчитанным самым способным и ученым Наставником».

Есть другие, чьи способности направлены не столько на Высокие Слова и Возвышенные Понятия, но состоят в разбрасывании повсюду и окроплении всех своих проповедей изобилием греческого и латинского. И поскольку Св. ПАВЕЛ, однажды или около того, был доволен использовать немного языческого греческого; и это только тогда, когда у него был случай беседовать с некоторыми из ученых, которые хорошо понимали его: поэтому должны они непременно привести двадцать Поэтов и Философов, если смогут поймать их, в часовой разговор; распространяясь в изобилии греческого и латинского, перед компанией, возможно, фермеров и пастухов.

Они также не будут отдыхать там, но возьмутся и за иврит! не довольствуясь тем, чтобы сказать людям в целом, что они «имеют навык в Тексте, и экспозиция, которую они предлагают, согласуется с Оригиналом»; но должны также хвастаться перед бедными прихожанами, с ужасным ивритом самим по себе! с их БЕН-ИЗРАИЛЯМИ! БЕН-МАНАССАМИ! и многими другими БЕНАМИ, с которыми они близко знакомы! в то время как нет ничего в церкви, или рядом с ней на милю, что понимает их, кроме БОГА Всемогущего! которого, предполагается, они не собираются информировать или удовлетворять.

Этот ученый способ разговора, хотя, по большей части, он делается исключительно из остенитации: все же, иногда (что не делает дело намного лучше), он делается в комплимент и вежливость к всезнающему Патрону, или всепонимающему Мировому судье в приходе; который, по мнению обычных фермеров города, должен считаться понимающим самые запутанные понятия и самые трудные языки.

Теперь, какая удивительная вещь это! Предположим, что в целой церкви есть один или около того, кто понимает что-то кроме английского: разве я не должен думать, что он понимает это лучше? Должен ли я (из ухаживания к его Поклонению и Пониманию; и потому, что, возможно, я должен обедать с ним) болтать изобилие такого материала, который, я должен знать, никто не понимает, или который будет лучше для него, кроме него самого, и, возможно, едва ли он?

Это, я говорю, потому что я определенно знаю нескольких с таким расположением: которые, если им случается иметь человека какой-либо учености или понимания больше, чем остальные в приходе, проповедуют полностью на него! и направляют большинство своих бесед на его предполагаемую способность; и остальные добрые люди будут иметь только красивый взгляд или вид на священника! Как если бы простые слова, полезные и понятные наставления не были так же хороши для Эсквайра, или того, кто находится в Комиссии от Короля, как для того, кто держит плуг или чинит изгороди.

Конечно, тот, кто рассматривает замысел своей Должности и имеет совесть, отвечающую этому святому предприятию, должен считать себя обязанным не только заботиться об этом или том совершенном или хорошо одетом человеке, но должен иметь универсальную заботу и внимание ко всему своему приходу. И как он должен считать себя обязанным не только посещать пуховые кровати и шелковые занавески, но также стада и солому, если есть нужда: так его забота должна быть такой же большой, чтобы наставлять бедных, слабых и презренных частей своего прихода, как тех, кто сидит в лучших скамьях. Тот, кто делает иначе, совсем не думает о душе человека: но только приспосабливается к изысканной одежде, изобилию лент и самому высокому месту в церкви; не думая, что это будет так же к его награде в следующих мирах трезвым советом, заботой и наставлением, спасти того, кто берет сбор, как того, кто способен облегчить полгорода. Очень ясно, что ни наш Спаситель, когда он был на земле и учил Мир, не делал никакого такого различия в своих беседах. Что более понятно всему человечеству, чем его Нагорная Проповедь! Апостолы также не думали о каком-либо таком пути. Интересно, кого они берут за образец!

Я предположу еще раз, что замысел этих лиц — получить славу: и я спрошу их, может ли быть какая-либо большая в мире, чем делать общее добро? Опуская будущую награду, разве не считалось всегда в старину, что исправление злых практик, приведение людей, которые жили неправильно, было гораздо лучше, чем делать высокий крик о волане и говорить тара-тантара о пере? Или если они хотели бы быть только восхищенными, тогда я с радостью хотел бы, чтобы они рассмотрели, Какой тонкий и деликатный вид восхищения, вероятно, будет произведен тем, что совсем не понято? Конечно, тот человек имеет замысел построить для себя реальную славу всерьез, вещами хорошо изложенными и сказанными: его путь достичь этого не разговорами с удивлением и набрасыванием тумана перед глазами людей; но предложением таких вещей, которыми он может быть оценен, со знанием и пониманием.

До сих пор касательно Трудных Слов, Высоких Понятий и Бесполезных Цитат из ученых языков.

Теперь я рассмотрю такие вещи, которые смехотворны, которые служат для разговоров у камина и на рынке, после того как проповедь закончена; и которые вызывают, более непосредственно, проповедника быть презираемым и недооцененным.

У меня нет причины, сударь, пытаться определить, какой стиль или метод лучше для улучшения и выгоды всех людей. Ибо я не сомневаюсь, что было столько же различных сортов Проповедников, сколько Ораторов; и хотя очень разные, все же полезные и похвальные в своем роде. ТУЛЛИЙ очень заслуженно берет со многими, СЕНЕКА с другими, и КАТОН, без сомнения! говорил вещи мудро и хорошо. Так, несомненно, одно и то же место Писания может быть по-разному рассмотрено несколькими: и хотя их метод и стиль совершенно разные, все же они могут говорить вещи очень удобные для людей, чтобы знать и быть посоветованными. Но все же, конечно, то, что наиболее несомненно бесполезно и пусто, или что судится абсолютно смехотворным, не этим или тем любопытным или привередливым аудитором, но каждым человеком в Корпорации, который понимает только простой английский и здравый смысл, должно быть избегаемо. Ибо все люди рождаются естественно с таким суждением истинной и допустимой Риторики, то есть, того, что прилично и удобно быть сказанным, что все, что грубо иначе, обычно неблагодарно, не только мудрой и искусной части конгрегации, но будет казаться также смехотворным самым неграмотным ремесленникам и их молодым ученикам. Среди которых, могут быть главным образом посчитаны следующие, резкие Метафоры, детские Сравнения и неуместные Сказки.

Первая главная вещь, я говорю, которая делает многие проповеди такими смехотворными, а проповедников их такими презираемыми и недооцененными, — это необдуманное использование пугающих Метафор: которые, производя такое замечательное впечатление на уши и оставляя такой резкий звон после себя, зачастую запоминаются к дискредитации Министра, пока он продолжает находиться в приходе.

Я слышал, как сами дети на улицах и маленькие мальчики близко у огня освежали себя странно, но повторением нескольких таких далеко идущих и странно звучащих выражений. ТУЛЛИЙ, поэтому, и ЦЕЗАРЬ, два величайших мастера римского красноречия, были очень осторожны и скупы на этот сорт Риторики. Мы можем прочитать много страниц в их работах, прежде чем встретим каких-либо из этих медведей; и если вы наткнетесь на одного или около того, это не заставит ваши волосы встать прямо! или введет вас в припадок судорог! но это будет так мягко, значительно и знакомо, как если бы это было сделано для самой цели.

Но что касается обычного сорта людей, которые пристрастились к этому сорту выражения в своих беседах; прочь немедленно к обеим Индиям! грабить небо и землю! вниз до дна моря! затем ворочать все Искусства и Науки! обыскивать все лавки и склады! не щадить ни лагеря, ни города, но они будут иметь их! Столь привязаны такие обманутые к этим самым веселым словам, что они считают все беседы пустыми, тупыми и облачными; если не усыпанными этими блестками. Более того, столь неразумными и наглыми вместе они иногда будут, что сам Всемогущий часто находится в опасности быть обесчещенным этими необдуманными и ужасными Метафоро-торговцами. И когда они таким образом богохульствуют Бога Небес такими неосвященными выражениями; чтобы загладить вину, они вставят вам «Как бы то ни было» или «Как я могу так сказать», то есть, они сделают смелость говорить, что они хотят касательно БОГА Самого, чем опустить то, что они судят, хотя никогда так ложно, быть остроумным. А затем они приходят, хромая со своим хромым подчинением, и со своим «почтением будь сказано»: как если бы не было гораздо лучше опустить то, что они предвидят, вероятно, будет интерпретировано как богохульство, или, по крайней мере, большая экстравагантность; чем произносить то, для чего их собственный разум и совесть говорят им, они обязаны заранее заложить оправдание.

К этому можно добавить, что метафоры, хотя и весьма уместные и допустимые, понятны лишь определенным категориям людей, в зависимости от их образа жизни или профессии.