«Философия женщины, или Эмансипированная женщина»

Примечание корректора: Очевидные опечатки были исправлены, однако орфография не была приведена к единому стандарту. Отсутствующие номера страниц — это те, которые не указаны в оригинальном тексте.

ФИЛОСОФИЯ ЖЕНЩИНЫ О ЖЕНЩИНЕ; ИЛИ ЭМАНСИПИРОВАННАЯ ЖЕНЩИНА.

ОТВЕТ МИШЛЕ, ПРУДОНУ, ЖИРАРДЕНУ, ЛЕГУВЕ, КОНТУ И ДРУГИМ СОВРЕМЕННЫМ НОВАТОРАМ.

МАДАМ Д'ЭРИКУР.

Переведено с последнего парижского издания

NEW YORK:

CARLETON, PUBLISHER, 413 BROADWAY.

M DCCC LXIV.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1864 году Дж. У. Карлтоном в канцелярии окружного суда Южного округа Нью-Йорка.

Р. КРЕЙГХЕД, печатник, стереотипщик и электротипист, Картон-билдинг, Сентр-стрит, 81, 83 и 85.

CONTENTS

INTRODUCTION VII

PREFACE IX

CHAP.

I. MICHELET 17

II. PROUDHON 33

III. COMTE 119

IV. LEGOUVE 134

V. DE GIRARDIN 155

VI. MODERN COMMUNISTS 167

VII. SUMMARY 201

PART II.

OBJECTIONS TO THE EMANCIPATION OF WOMAN 211

NATURE AND FUNCTIONS OF WOMAN 224

LOVE; ITS FUNCTIONS IN HUMANITY 248

MARRIAGE 270

SUMMARY OF PROPOSED REFORMS 294

APPEAL TO WOMEN 314

VI

ПРЕДИСЛОВИЕ К АМЕРИКАНСКОМУ ИЗДАНИЮ.

Общий интерес, проявленный к теориям Жюля Мишле и других философов относительно функций и предназначения женщины, а также живое противодействие этим теориям во многих кругах, вызвали необходимость американского перевода настоящего труда. Эта примечательная книга мадам д'Эрикур о женщине признана лучшим из существующих ответов этим философам. Труд, задуманный автором как «опровержение грубой непристойности Прудона, парфюмированной похотливости Мишле и других ложных друзей и мнимых защитников женщины», имеет необычную историю. Опубликованная сначала в Брюсселе, она была запрещена во Франции, и было объявлено, что все найденные экземпляры будут конфискованы. Мадам д'Эрикур обратилась к цензуре, чтобы узнать причину этого запрета, и в ответ получила уведомление, что причины подобных действий никогда не разглашаются. Не удовлетворившись этим, она написала Наполеону III, приложив экземпляр книги, и обратила его внимание на тот факт, что книга французского автора может быть подавлена во Франции без объяснения причин и без предоставления автору возможности оправдаться от подразумеваемого обвинения в аморальности. Сразу после получения письма император отменил запрет.

Мадам д'Эрикур хорошо известна во Франции как способный автор различных философских журналов, а также как представитель медицинской профессии, в которой она занимает высокое и уважаемое положение. Ее мнения заслуживают большого внимания и будут встречены с одобрением, поскольку проливают много света на практический вопрос о сфере деятельности женщины, который становится все более актуальным. Чтобы лучше адаптировать книгу к американской публике, она была слегка сокращена в частях, представляющих местный интерес, касающихся главным образом французского законодательства. Она была хорошо принята в Англии, о чем свидетельствует следующая выдержка из «London Critic», одного из самых способных английских критических журналов:

«Этот труд призван оказать огромную услугу французскому обществу в настоящее время — как раз тогда, когда литература страны находится на грани упадка из-за гнили, разъедающей ее до самой сердцевины. "Эмансипированная женщина" указывает средство от социального рака, который источил жизненный принцип семейной жизни во Франции и вызвал тот антагонизм между полами, на который иностранцы взирают с глубочайшим изумлением. Смелые и энергичные аргументы мадам д'Эрикур полностью разрушают грубые банальности Прудона относительно моральных и интеллектуальных способностей женщин. Она берет его на его же поле и на его медицинские утверждения отвечает медицинскими возражениями гораздо большего веса и силы, будучи более компетентной судить об этом вопросе, так как она сдала экзамены на звание "мастер-акушерка" в "La Clinique" и получила диплом практикующего врача много лет назад».

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА. МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ.

Читатели, мужчины и женщины, я собираюсь рассказать вам о цели этой книги и мотивах, побудивших меня взяться за нее, чтобы вы не тратили свое время на чтение, если ее содержание не соответствует вашему интеллектуальному и моральному темпераменту.

Моя цель — доказать, что женщина обладает теми же правами, что и мужчина.

Следовательно, потребовать ее эмансипации;

Наконец, указать женщинам, разделяющим мои взгляды, основные меры, которые они должны предпринять для достижения справедливости.

Поскольку слово «эмансипация» дает повод для двусмысленности, давайте прежде всего установим его значение.

Эмансипировать женщину — это не значит признать ее право использовать и злоупотреблять любовью; такая эмансипация — лишь рабство страстей; использование красоты и молодости женщины мужчиной; использование мужчины женщиной ради его состояния или кредита.

Эмансипировать женщину — это значит признать и объявить ее свободной, равной мужчине в социальном и моральном законе, а также в труде.

В настоящее время на всей поверхности земного шара женщина в некоторых отношениях не подчиняется тому же моральному закону, что и мужчина; ее целомудрие почти без ограничений отдано на откуп грубым страстям другого пола, и она часто в одиночку несет последствия вины, совершенной обоими.

В браке женщина — крепостная.

В народном образовании она принесена в жертву.

В труде она поставлена в неполноценное положение.

В гражданском отношении она — несовершеннолетняя.

В политическом отношении она не существует.

Она равна мужчине только тогда, когда речь идет о наказании и уплате налогов.

Я требую прав для женщины, потому что пора заставить девятнадцатый век устыдиться своего преступного отказа в справедливости половине человеческого рода;

Потому что состояние неполноценности, в котором нас держат, развращает нравы, разлагает общество, портит и ослабляет расу;

Потому что прогресс просвещения, в котором участвует женщина, превратил ее в социальную силу, и потому что эта новая сила порождает зло из-за отсутствия добра, которое ей не позволено творить;

Потому что пришло время для предоставления реформ, поскольку женщины протестуют против порядка, который их угнетает; одни — пренебрежением к законам и предрассудкам; другие — овладевая оспариваемыми позициями и организуясь в общества для требования своей доли прав человека, как это делается в Америке;

Наконец, потому что мне кажется полезным ответить, уже не сентиментальностью, а энергией, тем мужчинам, которые, напуганные эмансипационным движением, призывают на помощь лженауку, чтобы доказать, что женщина находится вне закона; и доходят до неприличия и отсутствия мужества, вплоть до оскорблений, вплоть до самых возмутительных бесчинств.

Читатели, мужчины и женщины, некоторые из противников дела, которое я защищаю, перенесли дискуссию в область науки и не отступили перед наготой биологических законов и анатомических деталей. Я хвалю их за это; тело достойно уважения, и нет никакой непристойности в том, чтобы говорить о законах, которые им управляют; но поскольку было бы непоследовательностью с моей стороны считать предосудительным в себе то, что я одобряю в них, вы не удивитесь, что я следую за ними на выбранную ими почву, убежденная, что Наука, целомудренная дочь Мысли, не может потерять свою чистоту под пером чистой женщины больше, чем под пером чистого мужчины.

Читатели, мужчины и женщины, у меня есть только одна просьба; а именно, чтобы вы простили мне простоту стиля. Мне стоило бы слишком больших усилий писать в принятой манере; вероятно, к тому же, я бы не преуспела. Моя работа — это работа совести. Если я просвещу некоторых, если я заставлю других задуматься; если я пробужу в сердцах мужчин чувство справедливости, а в сердцах женщин — чувство их достоинства; если я буду понятна всем, полностью осознана всеми, полезна всем, даже моим противникам, это удовлетворит меня и утешит за то, что я не угодила тем, кто любит идеи так же, как они любят женщин: в полном наряде.

МОИМ ПРОТИВНИКАМ.

Многие из вас, господа, противники великого и святого дела, которое я защищаю, цитировали меня, очевидно, не читая, даже не зная, как пишется мое имя. Таким мне нечего сказать, кроме того, что их мнение для меня мало значит. Другие, кто взял на себя труд прочитать мои предыдущие работы в «Revue Philosophique» и «Ragione», обвиняют меня в том, что я пишу не как женщина, что я резка, беспощадна к своим противникам, что я всего лишь «рассуждающая машина, лишенная сердца».

Господа, я не могу писать иначе, как женщина, поскольку имею честь быть женщиной.

Если я резка и беспощадна к своим противникам, то это потому, что они кажутся мне противниками разума и справедливости; потому что они, сильные и хорошо вооруженные, нападают резко и беспощадно на пол, который они позаботились сделать робким и обезоружить; короче говоря, потому что я считаю совершенно законным защищать слабость против тирании, которая имеет дерзость и наглость возводить себя в ранг права.

Если я кажусь вам в непривлекательном обличье «рассуждающей машины», то, во-первых, потому, что Природа сделала меня такой, и я не вижу веской причины изменять ее работу; во-вторых, потому, что женщине, достигшей совершеннолетия, не помешает доказать вам, что ее пол, не боясь вашего суждения, рассуждает так же хорошо, а часто и лучше, чем вы.

У меня нет сердца, говорите вы. Мне его не хватает, возможно, по отношению к тиранам, но конфликт, который я веду, доказывает, что мне его не хватает по отношению к их жертвам; у меня, следовательно, его достаточно, тем более, что я не желаю ни нравиться вам, ни быть любимой кем-либо из вас.

Послушайтесь моего совета, господа; отвыкайте путать сердце с нервами; перестаньте создавать воображаемый тип женщины, чтобы сделать его стандартом вашего суждения о реальных женщинах; именно так вы извращаете свой разум и становитесь, сами того не желая, вещью, более всего ненавистной и наименее достойной уважения — тиранами.

МОИМ ДРУЗЬЯМ.

А теперь вам, мои друзья, известные и неизвестные, несколько строк благодарности.

Вы все понимаете, что женщина, как человеческое существо, имеет право развиваться и проявлять, подобно мужчине, свою спонтанность;

Что она имеет право, подобно мужчине, применять свою активность; что она имеет право, подобно мужчине, быть уважаемой в своем достоинстве и в том использовании, которое она считает нужным делать из своей свободной воли.

Что как половина в социальном порядке, производитель, налогоплательщик, подсудный законам, она имеет право считаться половиной в обществе.

Вы все понимаете, что именно в пользовании этими различными правами и заключается ее эмансипация; а не в способности пользоваться любовью вне морального закона, основанного на справедливости и самоуважении.

Спасибо прежде всего вам, Аузонио Франки, представитель Критической философии в Италии, человек, столь же выдающийся глубиной своих идей, сколь и беспристрастностью и возвышенностью своего характера; и который так щедро и так долго предоставлял колонки своей «Ragione» для моих первых трудов.

Спасибо вам, мои любимые соратники по «Revue Philosophique» в Париже, Шарль Лемонье, Массоль, Гепен, Бротье и др., которые не побоялись вынести на свет вопрос об эмансипации моего пола; которые с такой беспристрастностью приветствовали работы женщины на своих страницах и при всех случаях выражали мне интерес и симпатию.

Спасибо вам, в частности, мой старейший друг, Шарль Фовети, неутомимый искатель истины, чей элегантный, утонченный и ясный стиль исключительно и постоянно служит прогрессивным идеям и благородным стремлениям, так же как ваша богатая библиотека и ваши советы служат тем, кто стремится просветить человечество. Почему, увы! вы соединяете столько талантов и благородных качеств с недостатком всегда оставаться в тени, чтобы уступить место другим!

Спасибо вам, Шарль Ренувье, самый ученый представитель Критической философии во Франции, который соединяет столь глубокое учение с такой острой проницательностью и такой верностью суждения; я бы добавила, с такой скромностью и непритязательной добродетелью, если бы не знала, что вам неприятно представать перед публикой.

Именно из вашего поощрения и одобрения, мои друзья и бывшие соратники, я черпала силы, необходимые для работы, которую предпринимаю; поэтому справедливо, что я благодарю вас в присутствии всех.

Столь же справедливо, что я должна публично выразить свою благодарность итальянским, английским, голландским, американским и немецким журналам, которые перевели многие мои статьи; а также мужчинам и женщинам этих разных стран, как и Франции, которые любезно выразили мне симпатию и поощрили меня в борьбе, которую я веду против противников прав моего пола.

Вам всем, мои друзья, как французам, так и иностранцам, я посвящаю этот труд. Пусть он будет полезен повсюду в торжестве свободы женщины и равенства всех перед законом; это единственное желание, которое может высказать француженка, верящая в единство человеческой семьи, так же как и в законность национальных автономий, и любящая все нации, поскольку все они являются органами одного великого тела — Человечества.

ГЛАВА I. МИШЛЕ.

Несколько женщин резко раскритиковали «Любовь» Мишле.

Почему интеллигентные женщины так недовольны таким порядочным человеком, как Мишле?

Потому что для него женщина — это вечный инвалид, которого следует запереть в гинекее в компании молочницы, как подходящую компанию только для кур и индеек.

Теперь мы, женщины Запада, имеем дерзость утверждать, что мы не инвалиды и что мы испытываем священный ужас перед гаремом и гинекеем.

Женщина, согласно Мишле, — это существо природы, противоположной мужской; создание слабое, всегда раненое, чрезвычайно барометрическое и, следовательно, непригодное для труда.

Она неспособна к абстрагированию, к обобщению, к пониманию добросовестного труда. Она не любит заниматься делами, и она отчасти лишена судебного смысла. Но, в ответ, она являет собой всю нежность, всю любовь, всю грацию, всю преданность.

Созданная для мужчины, она — алтарь его сердца, его освежение, его утешение. В ее присутствии он обретает новую силу, воодушевляется, черпает силу, необходимую для выполнения своей высокой миссии как работника, творца, организатора.

Он должен любить ее, оберегать ее, содержать ее; быть одновременно ее отцом, ее любовником, ее наставником, ее священником, ее врачом, ее сиделкой и ее горничной.

Когда в восемнадцать лет, девственная в разуме, сердце и теле, она отдается этому мужу, которому должно быть двадцать восемь, ни больше, ни меньше, он запирает ее в деревне в очаровательном коттедже, вдали от родителей и друзей, с той деревенской служанкой, о которой мы только что упоминали.

Почему это уединение посреди девятнадцатого века, спросите вы?

Потому что муж не может иметь власти над своей женой в обществе, и может иметь полную власть над ней в одиночестве. Теперь, необходимо, чтобы он имел эту полную власть над ней, поскольку ему принадлежит формировать ее сердце, давать ей идеи, набрасывать внутри нее воплощение самого себя. Ибо знайте, читатели, что женщина предназначена отражать своего мужа, все больше и больше, пока последняя тень различия, а именно та, которая поддерживается разделением полов, не будет наконец стерта смертью, и единство в любви будет таким образом осуществлено.

По прошествии десятка лет ведения хозяйства жене разрешается переступить порог гинекея и войти в мир, или «великую Битву Жизни». Здесь она встретит не одну опасность; но она избежит их всех, если сдержит клятву, которую дала, «сделать своего мужа своим исповедником»... Очевидно, что Мишле уважает права души. Муж, который к этой эпохе поглощен своей профессией, неизбежно деградировал, поэтому есть опасность, что жена может полюбить другого; может увлечься, например, своим молодым племянником. В книге она не поддается, потому что признается во всем мужу; все же может случиться, что она поддается, затем раскаивается и просит исправления у своего господина и повелителя. Последний должен сначала отказаться, но, если она настаивает, чтобы не доводить ее до отчаяния, Мишле — который ни в коем случае не довел бы женщину до отчаяния — советует мужу применить к своей жене «наказание, которое матери наносят своим любимцам».

Не должно быть никакого разделения между мужем и женой; когда последняя отдала себя, она больше не является своей собственностью. Она становится все больше и больше воплощением мужчины, который взял ее в жены; оплодотворение превращает ее в него, так что дети любовника или второго мужа похожи на первого оплодотворителя. Муж, будучи на десять лет старше жены, умирает первым; женщина должна сохранить свое вдовство; ее роль отныне до самой смерти — плодотворить внутри себя и вокруг себя идеи, которые завещал ее муж, оставаться центром его дружеских связей, воспитывать для него посмертных учеников и таким образом оставаться его собственностью, пока она не воссоединится с ним в смерти.

В случае, если муж выживает, что может случиться, автор не говорит нам, должен ли он жениться снова. Вероятно, нет, поскольку любовь существует только между двумя; если только Мишле, который порицает многоженство в этом мире, не допускает его как мораль в жизни грядущей.

Вы видите, мои читатели, что в книге Мишле женщина создана для мужчины; без него она была бы ничем; именно он произносит fiat lux в ее интеллекте; именно он создает ее по своему образу, как Бог создал человека по своему.

Принимая библейскую Книгу Бытия, мы, женщины, можем апеллировать от Адама к Богу; ибо не Адам, а Бог создал Еву. Принимая Бытие Мишле, нет никакого предлога, никакого оправдания для неповиновения; женщина должна быть подчинена мужчине и должна уступать ему, ибо она принадлежит ему, как работа — работнику, как сосуд — гончару.

Книга Мишле и два исследования Прудона о женщине — это лишь две формы одной и той же мысли. Единственная разница, которая существует между этими господами, заключается в том, что первый сладок, как мед, а второй горек, как полынь.

Тем не менее, я предпочитаю грубого нападающего поэту; ибо оскорбления и удары побуждают нас восстать и требовать свободы, в то время как комплименты усыпляют нас и заставляют слабо переносить наши цепи.

Было бы несколько жестоко быть резкой с Мишле, который кичится любовью и поэзией и, следовательно, тонкокож; поэтому мы будем карать его только через плечи г-на Прудона, которого можно обстреливать из пушек раскаленными ядрами; и мы удовлетворимся критикой в его книге того, чего нет в книге Прудона.

Два главных столпа книги о Любви — это:

Во-первых, что женщина — это раненое, слабое, барометрическое, постоянно больное существо;

Во-вторых, что женщина принадлежит мужчине, который оплодотворил ее и воплотился в ней; положение, доказанное сходством детей жены с мужем, кто бы ни был отцом.

Мишле и его поклонники и ученики не оспаривают, что единственный хороший метод доказательства истинности принципа или законности обобщения — это проверка фактами; они также не оспаривают, что превращение исключений в общие правила, создание воображаемых законов и принятие этих мнимых законов за основу аргументации принадлежит только заблуждениям Средневековья, глубоко презираемым людьми серьезной мысли и строгого разума. Давайте безжалостно применим эти данные к двум основным утверждениям г-на Мишле.

Биологический принцип гласит, что никакое физиологическое состояние не является болезненным состоянием; следовательно, ежемесячный кризис, свойственный женщине, — это не болезнь, а нормальное явление, расстройство которого вызывает нарушение общего здоровья. Женщина, следовательно, не является инвалидом, потому что ее пол подчиняется особому закону. Можно ли сказать, что женщина ранена, потому что она подвергается периодическому перелому, рубец от которого почти незаметен? Ни в коем случае. Было бы абсурдно называть мужчину постоянно раненым, если бы ему вздумалось царапать кончик пальца каждый месяц.

Мишле слишком хорошо информирован, чтобы мне нужно было говорить ему, что нормальное кровотечение происходит не из этой раны яичника, о которой он так много шумит, а из застоя гестационного органа.

Больны ли женщины при повторении закона, свойственного их полу?

Очень исключительно, да; но в праздных классах, в которых нарушения в диете, отсутствие разумного физического воспитания и тысяча причин, которые мне не нужно здесь указывать, делают женщин валетудинариями.

В общем, нет. Все наши энергичные крестьянки, наши крепкие прачки, которые стоят все время с ногами в воде, наши работницы, наши торговки, наши учительницы, наши служанки, которые с готовностью занимаются своими делами и удовольствиями, не испытывают никакого дискомфорта, или, самое большее, очень мало.

Мишле, следовательно, не только ошибся, возведя физиологический закон в болезненное состояние, но он также согрешил против рационального метода, сделав общие правила из нескольких исключений и перейдя от этого обобщения, противоречащего подавляющему большинству фактов, к построению системы подчинения.

Если именно способности абстрагировать и обобщать Мишле, как он ее использует, лишает женщину, мы можем только поздравить ее с этим лишением.

Мало того, что женщина больна, говорит Мишле, вследствие биологического закона, но она всегда больна; у нее есть маточные заболевания, наследственные склонности, которые могут принимать ужасную форму у ее пола и т. д.

Мы хотели бы спросить Мишле, считает ли он свой собственный пол всегда больным, потому что он разъедается раком, обезображивается высыпаниями, мучается так же, как наш, наследственными склонностями; ибо наследственные склонности мучают его так же, как наш, и он опустошается и ослабляется гораздо страшнее постыдными болезнями, плодами его излишеств.

О чем же тогда думает Мишле, делая такой упор на болезнях женщин перед лицом столь же многочисленных болезней мужчин?

Жена никогда не должна разводиться или выходить замуж снова, потому что она стала собственностью мужа. Это доказывается тем фактом, что дети любовника или второго мужа похожи на первого мужа.

Если это правда, то нет детей, которые похожи на свою мать.

Нет детей, которые похожи на прародителей или боковых родственников своих родителей.

Каждый ребенок похож на первого, кто познал его мать.

Можете ли вы объяснить тогда, почему так часто он не похож на него?

Почему он похож на дедушку, дядю, тетю, брата, сестру одного из родителей?

Почему в некоторых городах на юге Франции жители сохранили греческий тип, приписываемый женщинам, вместо типа своих варварских отцов?

Почему негритянки, которые зачинают от белого, приносят в мир мулата, чаще всего с толстыми губами, плоским носом и курчавыми волосами?

Почему многие дети похожи на портреты, которые привлекли внимание матери?

Почему, наконец, физиологи, впечатленные многочисленными фактами, сочли себя вправе объявить женщину «хранительницей типа»?

Перед лицом этих неоспоримых фактов я спрашиваю вас, что становится с вашей теорией?

Она возвращается в область химер.

Некоторые думают, что женщина обладает пластической силой, которая заставляет ее лепить свой плод по модели, которую любовь, ненависть или страх запечатлели в ее мозгу; так что ребенок становится лишь своего рода фотографией церебрального образа матери.

С помощью этой теории мы могли бы объяснить сходство ребенка с отцом, с первым мужем, с любимыми родственниками или друзьями, живыми или мертвыми; но было бы невозможно этим объяснить, как женщина может воспроизвести в своем ребенке черты прародителя своего мужа или своего собственного, чей портрет она даже никогда не видела; или как, вопреки ее желаниям, ребенок не похож ни на кого, кого она любит, и т. д. Давайте хранить скромное молчание; законы зарождения и сходства неизвестны. Если нам удастся их открыть, это будет только путем долгого и терпеливого наблюдения, с помощью здравой критики и почетной решимости быть беспристрастными. Законы не создаются, а открываются; невежество полезнее для ума, чем ошибка; делать общие правила из нескольких фактов, не принимая во внимание факты, более многочисленные на тысячи, которые им противоречат, — это не формирование науки, а система поэтической метафизики; и эта метафизика, как бы грациозно она ни была задрапирована, противостоит разуму, науке и истине.

Мишле простит мне этот короткий урок метода. Я не осмелилась бы преподать его ему, если бы мужчины не повторяли, как хорошо обученные попугаи, вслед за ним и Прудоном, что женщина лишена высоких интеллектуальных способностей, что она не приспособлена к науке, что она не имеет понимания метода и другие абсурды подобного веса.

Подобные утверждения ставят женщин в совершенно исключительное положение в отношении вежливости и сдержанности: они не обязаны проявлять внимание к тем, кто отказывает им в этом; их важнейшее дело в настоящее время — доказать мужчинам, что они обманывают себя и что их обманывают; что женщина вполне способна научить главных из них, как открывается закон, как проверяется его реальность, как и на каких условиях мы имеем право верить и называть себя рациональными и рационалистами.

Прежде чем закончить, давайте остановимся на нескольких отрывках из книги о Любви. Мне любопытно узнать, к какой женщине обращается Мишле, когда говорит:

«Избавьте меня от ваших пространных дискуссий о равенстве полов. Женщина не только наша ровня, но во многих пунктах наша превосходящая. Рано или поздно она узнает все. Вопрос, который нужно решить здесь, заключается в том, должна ли она знать все в свой первый сезон любви.

О, как много она бы потеряла от этого! Молодость, свежесть, поэзия — желает ли она с первого удара отказаться от всего этого? Так ли она спешит состариться?»

Простите меня, сударь; вы уже постановили, что «больше нет старых женщин»; ничто, следовательно, не может заставить женщину состариться.

«Есть знания всех видов», говорите вы; «также, во все возраста, знание женщины должно отличаться от знания мужчины. Ей нужно меньше науки, чем сущности науки и ее живого эликсира».

Что это за «сущность» и этот «живой эликсир» науки? Поэзию в сторону, можете ли вы в точных и определенных терминах объяснить мне, что они означают?

Можете ли вы доказать мне, женщине, что я желаю обладать знаниями иначе, чем вы?

Осторожно! ученик свободы, вы не имеете права думать и желать вместо меня. У меня, как и у вас, есть интеллект и свободная воля, к которым вы обязаны, по своим принципам, проявлять суверенное уважение. Теперь я запрещаю вам говорить за любую женщину; я запрещаю вам во имя того, что вы называете «правами души».

«Вы ни в коем случае не отрицаете», говорите вы, «что, строго говоря, молодая женщина может читать все и осведомляться обо всем; может пройти через все испытания, которым подвергается ум мужчины, и все же остаться чистой. Вы только утверждаете», добавляете вы, «что ее душа, иссушенная чтением, пресыщенная романами, живущая привычно на стимуле театров, на «aqua-fortis» уголовных судов, станет, может быть, не испорченной, но вульгарной, обыденной, тривиальной, как бордюрный камень на улице. Этот бордюрный камень — хороший камень; вам достаточно разбить его, чтобы увидеть, что он белый внутри. Это не мешает ему быть печально испачканным снаружи, во всех отношениях таким же грязным, как уличная канава, из которой он был забрызган.

«Является ли это, мадам, идеалом, на который вы претендуете для той, кто должна оставаться храмом мужчины, алтарем его сердца, откуда он ежедневно разжигает пламя чистой любви?»

Покончим с образами и ораторскими вспышками; никто из нас не требует для женщины никакого унижения. Нам не нужно было бы требовать того, что вы порицаете, поскольку это полностью разрешено и практикуется. Я ни в коем случае не хочу обвинять вас в недобросовестности, в недостатке размышления и в слишком большой моральной терпимости; однако давайте сорвем с вас поэтическую мантию и переведем вашу мысль на прозу; драпировка больше не заставит нас забыть идею.

Когда требовали образования для народа, приходило ли кому-нибудь в голову вообразить, что речь идет о том, чтобы заставить их читать романы, увеличить посещаемость уголовных судов и множить театры?

Нет, скажете вы.

Что уполномочивает вас тогда верить, что те, кто требует солидного образования для женщины, ищут того, о чем вы, со своей стороны, не мечтаете для народа?

С другой стороны, культивируете ли вы интеллект мужчины романами, театрами и зрелищами уголовных судов? Состоит ли в этих вещах его знание? Нет, скажете вы. Что же тогда общего между тем, что вы порицаете, и знанием, которое мы желаем для женщины; и почему приписываете нам абсурдные идеи, чтобы иметь удовольствие препираться с призраками?

Все ваши светские дамы воспитаны на романах, пьесах и судебных волнениях; однако они не вульгарны, не тривиальны и не сравнимы с бордюрными камнями, испачканными грязью улиц; то, что вы им говорите, следовательно, не более правдиво, чем любезно.

Но если вы делаете им сомнительные комплименты, которых они не заслуживают, вы в свою очередь слишком легко их оправдываете. Послушайте наши принципы, чтобы вы не рисковали показаться несправедливым по отношению к нам.

Коррупция в наших глазах — это не просто отсутствие целомудрия или постыдное ухаживание, а всякое привычное неподобающее чувство, всякое ослабление морального чувства, и мы абсолютно осуждаем все, что имеет силу уменьшить чувствительность души и отвратить ее от практики справедливости, добродетели и самоуважения.

Вследствие этого мы исповедуем, что зрелища уголовных судов приучают сердце к бесчувственности и их следует избегать так же, как казней.

Мы исповедуем, что современная драма в целом порочна, потому что она возбуждает интерес к прелюбодеям, грабителям, соблазнителям и проституткам; что интеллект подвергается в театрах нездоровой и изнуряющей атмосфере.

Мы исповедуем, наконец, что романы следует читать с большой умеренностью, потому что в целом, когда они не развращают нравы, они извращают суждение и тратят драгоценное время.

Хотя мы любим и ценим Искусство, мы возмущены тем плохим использованием, которое из него делается, и мы мало ценим тех, кто пользуется им, чтобы сбить сердце с пути и извратить моральное чувство.

Мы говорим женщине: Образовывайтесь, будьте достойны и целомудренны; жизнь серьезна, используйте ее серьезно.

Вы видите, что «женщина в образе испачканного бордюрного камня» — это ни в коем случае не идеал, о котором мы мечтаем.

Можете ли вы, человек сердца, можете ли вы обращаться с женщинами как с несчастными и испорченными, потому что они больше не желают быть рабынями?

И кроме того, думаете ли вы, что свобода, которая в мужчине порождает индивидуальность и добродетель, произвела бы в женщине моральную деградацию?

Ах! оставьте эти клеветы тем, у кого нет сердца; они плохо подходят вам, кто может обманываться через возвышенную поэзию своей души, но кто может желать зла только потому, что верит, будто оно — благо.

Женщины, которые просят быть свободными, великий, заблуждающийся поэт, — это те, кто осознает свое достоинство, истинную роль своего пола в человечестве; те, кто желает, чтобы женщины, которые следуют за ними на поприще труда, больше не были обязаны «жить за счет мужчины», потому что жить за его счет — это по меньшей мере проституировать свое достоинство, а почти всегда — всю свою личность. Они желают, чтобы женщина была равна мужчине, чтобы любить его свято, посвящать себя без расчета, перестать обманывать его или управлять им с помощью хитрости и стать для него полезным вспомогательным средством, вместо служанки или игрушки. Они знают наше влияние на вас; рабынями мы можем только унижать вас; в настоящее время мы делаем вас трусливыми, эгоистичными и нечестными; мы отправляем вас каждое утро, как стервятников, в общество, чтобы обеспечить наши глупые расходы или наделить наших детей; мы, женщины эмансипации, не хотим, чтобы наш пол дольше играл эту отвратительную роль и был, через свое рабство, инструментом деморализации и социальной деградации — и это вы вменяете нам в преступление!

Ах! я не верю в это; вы сами скажете, что я не должна в это верить.

Смотря с прискорбно узкой точки зрения, вы вообразили, что видите все женское племя в нескольких валетудинариях, ваше доброе сердце было тронуто ими, и вы стремились защитить их. Если бы вы посмотрели далеко и высоко, вы бы увидели тружеников мысли и мышц; вы бы поняли, что неравенство для них — источник коррупции и страданий.

Тогда, в своем возвышенном и ярком стиле, вы написали бы не эту книгу о Любви, которая отталкивает всех интеллигентных и рефлексирующих женщин, а великий и прекрасный труд, чтобы потребовать права для половины человеческого рода.

Несчастье, непоправимое несчастье, заключается в том, что вместо того, чтобы взобраться на вершину горы, чтобы посмотреть на все движущееся под обширным горизонтом, вы заперли себя в узкой долине, где, видя только бледные фиалки, вы заключили, что каждый цветок должен быть также бледной фиалкой; в то время как Природа создала тысячу других видов, напротив, сильных и энергичных, с правом, как у вас, на землю, воздух, воду и солнечный свет.

Какими бы ни были ваша любовь, ваша доброта и ваши добрые намерения по отношению к женщине, ваша книга была бы чрезвычайно опасна для дела ее свободы, если бы мужчины были в настроении наслаждаться вашей этикой: но они останутся такими, как есть; и достоинство женщины, поддерживаемое в бодрствовании их жестокостью, их деспотизмом, их дезертирством, их грязной моралью, не будет усыплено под свежей, зеленой, манящей и предательски ароматной листвой этого манцинеллового дерева, называемого книгой «Любовь».

В более поздней работе Мишле «Женщина» рядом со многими прекрасными страницами, полными сердца и поэзии, встречаются вещи, которые мы сожалеем указывать ради самого автора.

Г-н Мишле, очевидно, исправился, как мы будем настаивать на нем; но в качестве щепотки мести он притворяется, что их язык был продиктован директорами, философами и другими. Мы знаем некоторых из этих дам лично и можем заверить его, что у них не было никакого директора — совсем наоборот.

Не вследствие ли злобы автор притворяется, что женщина любит мужчину не за его реальные достоинства, а потому что он ей нравится, и что она создает Бога по своему образу, «Бога пристрастности и каприза, который спасает тех, кто ему нравится?» «В женской теологии», добавляет Мишле, «Бог сказал бы: Я люблю тебя, потому что ты грешница, потому что у тебя нет заслуг; у меня нет причины любить тебя, но мне сладко прощать».

Очень хорошо, ваш пол любит женщину «за ее реальные достоинства»; мы никогда не слышим, чтобы мужчина, влюбленный в какое-то недостойное существо, говорил: «Что с того, я люблю ее!» Ваша любовь всегда мудра и дается разумно; никто, кроме достойных женщин, не может вам нравиться. Я спрашиваю, почему так много честных женщин брошены и несчастны, в то время как так много тех, кто нечист и порочен, но ищет и обожает, владеют искусством очаровывать, разорять и развращать мужчин?

Мишле оплакивает состояние развода, которое установлено между полами; мы оплакиваем его так же; но наши жалобы не исправляют его. Мужчины избегают брака по мотивам, которые не делают им чести: они имеют в своем распоряжении бедных девушек, которых нужда отдает на их милость; они избегают брака, потому что не желают реальной, то есть автономной жены на своей стороне; для себя они желают свободы, для своей жены — рабства.

Со своей стороны, женщины стремятся к эмансипации, что хорошо для них, как и для мужчин: они не должны позволять себе отвлекаться от своего стремления; с другой стороны, поскольку мужчин привлекает дорогой туалет и они пренебрегают просто одетыми женщинами, если последние, в желании понравиться и удержать их, подражают публичным женщинам, чья это вина? Наша ли, которые желают нравиться вам и быть любимыми вами, или ваша, которых может привлечь только одежда? Если бы вы любили нас «за наши реальные достоинства», а не потому, что наши платья и драгоценности радуют ваш глаз, мы бы не разорили вас.

Давайте укажем в нескольких строках противоречия и различия, которые встречаются между первой и второй работами Мишле.

В обеих женщина — это пламя любви и религии очага, гармония, поэзия, хранительница домашнего очага, хозяйка, чьи заботы облагорожены любовью: цивилизация обязана ее грации, она должна быть представительницей грации, если не красоты.

В обеих книгах хозяйство должно быть изолировано; жена не должна иметь близкой дружбы; мать, братья и сестры мешают ей стать поглощенной, как она должна быть, своим мужем. Что мы думаем об этом поглощении, уже известно; мы скажем здесь только то, что если друзья и родственники жены должны быть изгнаны, то друзья и родственники мужа должны быть изгнаны не менее; мать и друзья мужа имеют больше власти причинить вред жене, чем друзья жены — мужу; многочисленные печальные факты доказывают это.

В «Любви» женщина — это восприимчивая сила, неспособная понимать добросовестные работы; она должна получать все от своего мужа с интеллектуальной и моральной точки зрения.

В «Женщине» она — половина пары, в той же пропорции, как мужчина способен к самым высоким спекуляциям и полностью понимает управление. Она дает ребенку образование, которое прежде всего повлияет на остальную часть его жизни. «Пока женщина не является партнером труда и действия», говорит автор, «мы — крепостные, мы ничего не можем сделать — она может даже быть равна мужчине в медицинской науке; она — школа, она — единственная воспитательница и т. д.»

Очень хорошо, до сих пор; и несомненно, Мишле был бы последователен, если бы не вбил себе в голову мужской и женский идеал, который портит все; он рассуждал про себя: «Мужчина — творец, женщина — гармония, чья цель и предназначение — любовь»; и, следовательно, он намечает для последней план образования, отличный от того, по которому должен развиваться мужчина; естественные науки подходят женщине, история должна преподаваться ей только для того, чтобы сформировать в ней твердую моральную и религиозную веру. Поскольку любовь — ее призвание, каждому сезону жизни женщины должен соответствовать объект любви; цветы, кукла, бедные дети, затем любовник, затем муж и дети, затем забота о молодых сиротах, заключенных и т. д.

В «Любви» только жена кажется обязанной исповедоваться мужу. В «Женщине» обязательство взаимно.

Вдова, в «Любви», не должна выходить замуж снова, в «Женщине» она может выйти замуж за друга мужа, или еще лучше, за того, кого он может выбрать на смертном одре; если она слишком стара, она может присматривать за молодым человеком; но она сделает лучше, защищая молодых девушек, примиряя семьи, облегчая браки, наблюдая за тюрьмами и т. д.

Мы не будем продолжать анализ; наши возражения против доктрины автора будут найдены в статье о Прудоне и в продолжении работы.

ГЛАВА II. ПРУДОН.

Десятое и одиннадцатое исследования последней работы г-на Прудона «Справедливость в Революции и в Церкви» охватывают всю доктрину автора относительно Женщины, Любви и Брака.

Прежде чем анализировать его и критиковать основные положения, я должна ознакомить моих читателей с полемическим началом, которое, по-видимому, послужило поводом к публикации странных доктрин нашего великого критика. В Revue Philosophique за декабрь 1856 года была опубликована моя следующая статья под названием «Прудон и женский вопрос»:

«Говорят, женщины питают слабость к военным. Это правда, но их не следует в этом упрекать; они любят даже видимость мужества, которое есть вещь славная и священная. Я женщина, Прудон — великий солдат мысли. Поэтому я не могу не относиться к нему с уважением и симпатией; чувствами, которыми он будет обязан умеренности моей критики его мнений относительно роли женщины в человечестве. В его первом "Мемуаре о собственности", примечание на странице 265, издание 1841 года, мы читаем следующий парадокс в духе Корана:

«Между мужчиной и женщиной может существовать любовь, страсть, узы привычки, что угодно; истинного общества нет. Мужчина и женщина — не товарищи. Различие полов порождает между ними разделение того же рода, что и различие рас между животными. Таким образом, вместо того чтобы аплодировать тому, что сейчас называют эмансипацией женщины, я был бы гораздо более склонен, если бы пришлось дойти до этой крайности, поместить женщину в уединение».

В третьем «Мемуаре о собственности» мы читаем:

«Это означает, что женщина по своей природе и назначению не является ни соратником, ни гражданином, ни государственным служащим».

Я открываю «Создание порядка в человечестве» и читаю там:

«Именно при рассмотрении образования мы должны определить роль женщины в обществе. Женщина, пока не станет женой, является ученицей, самое большее — помощником управляющего; в мастерской, как и в семье, она остается несовершеннолетней и не составляет части гражданского общества. Женщина — не то, как обычно утверждают, половина или равная мужчине, но живое и сочувствующее дополнение, которого не хватает, чтобы сделать его личностью».

В «Экономических противоречиях» мы читаем:

«Что касается меня, чем больше я размышляю о судьбе женщины вне семьи и домашнего очага, тем меньше могу ее понять: куртизанка или домохозяйка (домохозяйка, говорю я, а не служанка), я не вижу середины».

Я всегда смеялась над этими парадоксами; в моих глазах они не имели большей доктринальной ценности, чем тысячи других причуд, столь свойственных этому знаменитому критику. Некоторое время назад один малоизвестный журнал заявил, что Прудон в частных беседах сформулировал целую систему, основанную на мужском всемогуществе, и опубликовал эту систему на своих страницах. Одно из двух, сказала я себе: либо журналист лжет, либо говорит правду; если он лжет, его очевидная цель — подорвать доверие к Прудону со стороны друзей прогресса и лишить его законной доли влияния, и в этом случае его нужно предупредить; если он говорит правду, Прудона все равно нужно предупредить, так как невозможно, чтобы, будучи отцом нескольких дочерей, отцовское чувство не наставило его на путь разума. Во всяком случае, я должна об этом знать. Я написала Прудону, который на следующий день прислал мне ответ, который я привожу дословно:

«Мадам,

Я ничего не знаю о статье, опубликованной г-ном Шарлем Робеном во вчерашнем Telegraphe. Чтобы ознакомиться с этим парафразом, как вы называете статью г-на Робена, я просмотрел свой первый «Мемуар о собственности», страница 265, издание Гарнье (у меня нет другого), и не нашел там никакого примечания. Я просмотрел ту же страницу в другой своей брошюре и не обнаружил никакого примечания нигде. Поэтому я не могу ответить на ваш первый вопрос.

Я не совсем понимаю, что вы называете моими мнениями о женщине, браке и семье; ибо я считаю, что не давал никому права говорить о моих мнениях по этим предметам, так же как и по вопросу о собственности.

Я писал экономические и социальные критические статьи; делая эту критику (я беру слово в его высшем значении), я, возможно, действительно выражал суждения в большей или меньшей степени относительные, касающиеся истины. Я нигде, насколько мне известно, не формулировал догму, теорию, свод принципов; одним словом, систему. Все, что я могу вам сказать, во-первых, что касается меня самого, это то, что мои мнения формировались постепенно и в неизменном направлении; что в то время, когда я пишу, я не отклонился от этого направления; и что, с этой оговоркой, мои существующие мнения идеально соответствуют тому, какими они были семнадцать лет назад, когда я опубликовал свои первые мемуары.

Во-вторых, что касается вас, мадам, которая, допрашивая меня, не оставляете меня в неведении относительно ваших чувств, я скажу вам со всей откровенностью, которой требует ваше письмо и которую вы ожидаете от соотечественника, что я не рассматриваю вопрос о браке, женщине и семье в том же свете, что и вы, или любой из авторов-новаторов, чьи идеи дошли до моего сведения; что я не допускаю, например, что женщина имеет право в настоящее время отделять свое дело от дела мужчины и требовать для себя специального законодательства, как будто ее главный тиран и враг — мужчина; что далее, я не допускаю, что, какая бы компенсация ни причиталась женщине, как совместной трети с ее мужем (или отцом) и ее детьми, самое строгое правосудие может когда-либо сделать ее РАВНОЙ мужчине; что я также не допускаю, что эта неполноценность женского пола составляет для него либо рабство, либо унижение, либо умаление достоинства, свободы или счастья. Я утверждаю, что верно обратное.

Поэтому я считаю своего рода крестовый поход, который в настоящее время ведется несколькими почтенными дамами в обоих полушариях в защиту прерогатив их пола, симптомом общего обновления, которое совершается; но, тем не менее, симптомом преувеличенным, увлечением, которое проистекает именно из немощи пола и его неспособности понимать и управлять собой.

Я читал, мадам, несколько ваших статей. Я нахожу, что ваш ум, способности и знания, безусловно, ставят вас выше бесконечного множества мужчин, которые не имеют ничего от своего пола, кроме пролетарской способности. В этом отношении, если бы пришлось решать ваш тезис путем сравнений такого рода, вы, несомненно, выиграли бы дело.

Но у вас слишком много здравого смысла, чтобы не понять, что вопрос здесь отнюдь не в том, чтобы сравнивать индивида с индивидом, а весь женский пол в его совокупности со всем мужским полом, чтобы узнать, являются ли эти две половины, дополняющие друг друга, равными в человеческом андрогине или нет.

В соответствии с этим принципом я не верю, что ваша система, которая, я думаю, является системой равенства или эквивалентности, может быть поддержана, и я рассматриваю ее как слабость нашей эпохи.

Вы допрашивали меня, мадам, с франш-контийской резкостью. Я хочу, чтобы вы восприняли мои слова благосклонно, и, поскольку я, несомненно, совсем не согласен с вами, не видели во мне врага женщины, хулителя вашего пола, достойного порицания девиц, жен и матерей. Правила честной дискуссии обязывают вас признать, по крайней мере, что вы можете ошибаться, что я могу быть прав, что в таком случае именно я являюсь истинным защитником и другом женщины; я не прошу большего.

Вы и ваши соратницы подняли очень большой вопрос, который, я думаю, вы до сих пор рассматривали довольно поверхностно. Но безразличный способ, которым этот предмет рассматривался, не должен считаться решающей причиной для его непринятия; напротив, я рассматриваю это как еще одну причину для сторонников равенства двух полов приложить большие усилия. В этом отношении, мадам, я не сомневаюсь, что вы проявите себя вновь, и с нетерпением жду том, который вы анонсируете, который я обещаю прочитать со всем вниманием, на которое способен.

Прочитав это письмо, я переписала примечание, которое г-н Прудон не смог найти, и отправила его ему вместе со статьей г-на Шарля Робена. Поскольку он не ответил, его молчание дает мне право верить журналисту.

Ах! вы упорствуете в утверждении, что женщина неполноценна, несовершеннолетняя! вы верите, что женщины будут благоговейно склоняться перед высоким декретом вашей автократии! Нет, нет; этого не будет, этого не может быть. К бою, г-н Прудон! Но давайте сначала разберемся с вопросом о моей личности.

Вы считаете меня исключением, говоря мне, что если бы пришлось решать мой тезис путем сравнения между множеством мужчин и мной, решение было бы, несомненно, в пользу моих мнений. Заметьте мой ответ:

«Всякий истинный закон абсолютен. Невежество или глупость грамматиков, моралистов, юрисконсультов и других философов породили пословицу: нет правила без исключения. Мания навязывать законы Природе, вместо того чтобы изучать законы самой Природы, впоследствии подтвердила этот афоризм невежества». Кто это сказал? Вы, в «Создании порядка в человечестве». Почему ваше письмо противоречит этой доктрине?

Вы изменили свое мнение? Тогда я умоляю вас сказать мне, не являются ли достойные мужчины такими же исключительными в своем поле, как достойные женщины в своем. Вы сказали: «Каковы бы ни были различия между людьми, они равны, потому что они — человеческие существа». Под страхом непоследовательности вы должны добавить: каковы бы ни были различия между полами, они равны, потому что составляют часть человеческого рода — если только вы не докажете, что женщины не являются частью человечества. Индивидуальное достоинство, не являясь основой права между мужчинами, не может стать таковым между полами. Ваш комплимент, следовательно, является противоречием.

Я добавляю, наконец, что чувствую себя связанной со своим полом слишком тесной солидарностью, чтобы когда-либо довольствоваться тем, что меня абстрагируют от него нелогичным процессом. Я женщина — я горжусь этим; я радуюсь, если мне придают какое-то значение, не ради меня самой, конечно, а потому, что это способствует изменению мнения мужчин относительно моего пола. Женщина, которая счастлива слышать, как говорят: «Вы — мужчина», в моих глазах простушка, недостойное существо, признающее превосходство мужского пола; а мужчины, которые думают, что делают ей комплимент таким образом, — тщеславные и дерзкие хвастуны. Если я приобретаю какие-то заслуги, я тем самым воздаю честь женщинам, я раскрываю их способности, я не перехожу в другой пол, так же как Прудон не покидает свой собственный, потому что он возвышается своим интеллектом над уровнем глупых и невежественных людей; и если невежество массы мужчин ничего не предрешает против их права, то и невежество массы женщин ничего не предрешает против их права.

Вы утверждаете, что мужчина и женщина не образуют истинного общества.

Скажите же нам, что такое брак, что такое общество.

Вы утверждаете, что различие полов ставит между мужчиной и женщиной разделение того же рода, что и различие рас между животными. Тогда докажите:

Что род не состоит существенно из двух полов;

Что мужчина и женщина могут воспроизводиться отдельно;

Что их общий продукт — это помесь или мул;

Что их характеристики несходны, помимо сексуальности.

И если вы с честью выйдете из этого великого подвига силы, вам еще придется доказать:

Что различию рас соответствует различие права;

Что черные, желтые, меднокожие люди, принадлежащие к расам, низшим по сравнению с кавказской, не могут по-настоящему ассоциироваться с последними; что они несовершеннолетние.

Ну же, сударь, изучайте антропологию, физиологию и френологию и используйте свою серийную диалектику, чтобы доказать нам все это.

Вы склонны уединить женщину, вместо того чтобы эмансипировать ее?

Докажите мужчинам, что они имеют право это делать; женщинам — что их долг позволить себя запереть под замок. Я заявляю со своей стороны, что не подчинилась бы этому. Помнит ли Прудон, как он угрожает священнику, который поднимет руку на его детей? Что ж, большинство женщин не ограничились бы угрозами в адрес тех, у кого могли бы возникнуть мусульманские наклонности Прудона.

Вы утверждаете, что по природе и по назначению женщина не является ни соратником, ни гражданином, ни государственным служащим. Скажите нам, во-первых, какую природу необходимо иметь, чтобы быть всем этим.

Раскройте нам природу женщины, раз вы претендуете на то, чтобы знать ее лучше, чем она сама.

Раскройте нам ее назначение, которое, по-видимому, не является тем, что мы видим, ни тем, что она сама считает таковым.

Вы утверждаете, что женщина до своего замужества — не более чем ученица, самое большее — помощник управляющего в социальной мастерской; что она несовершеннолетняя в семье и не составляет части гражданского общества.

Докажите тогда, что она не выполняет в социальной мастерской и в семье работы, эквивалентные или равные работам мужчины.

Докажите, что она менее полезна, чем мужчина.

Докажите, что качества, дающие мужчине право гражданства, не существуют у женщины.

Я буду строга с вами в этом отношении. Подчинять женщину в социальном порядке, в котором она должна работать, чтобы жить, — значит желать проституции; ибо презрение к производителю распространяется на ценность продукта; и когда такая доктрина противоречит науке, здравому смыслу и прогрессу, поддерживать ее — это жестокость, это моральное уродство. Женщина, которая не может жить трудом, может делать это, только проституируя себя; равная мужчине или куртизанка — такова альтернатива. Слеп тот, кто этого не видит.

Вы не видите для женщины иной судьбы, кроме как быть куртизанкой или домохозяйкой. Откройте глаза шире и меньше мечтайте, и скажите мне, являются ли все эти полезные и мужественные женщины только домохозяйками или куртизанками, которые достойно содержат себя искусством, литературой, преподаванием;

Которые основывают многочисленные и процветающие мануфактуры;

Которые управляют коммерческими предприятиями;

Которые являются настолько хорошими управляющими, что многие из них скрывают или исправляют ошибки, возникшие из-за небрежности или расточительности их мужей.

Докажите нам, следовательно, что все это неправильно;

Докажите нам, что это не результат человеческого прогресса;

Докажите нам, что труд, печать человеческого вида — тот труд, который вы считаете великим эмансипатором — тот труд, который делает людей равными и свободными, не имеет добродетели сделать женщин равными и свободными. Если вы докажете нам это, нам придется зарегистрировать еще одно противоречие.

Вы не допускаете, что женщина должна иметь право требовать для себя специального законодательства, как будто мужчина был ее главным врагом и тираном.

Вы, сударь, тот, кто законодательствует специально для женщины; она сама не желает ничего, кроме общего права.

Да; до сих пор мужчина, подчиняя женщину, был ее тираном и врагом. Я вашего мнения, когда в своем первом «Мемуаре о собственности» вы говорите, что, пока сильный и слабый не равны, они — чужие, они не могут образовать союз, они — враги. Да, трижды да, пока мужчина и женщина не равны, женщина права, считая мужчину своим тираном и врагом.

«Самое строгое правосудие не может сделать женщину РАВНОЙ мужчине». И это женщине, которую вы ставите в своем мнении выше множества мужчин, вы утверждаете такую вещь! Какое противоречие!

«Это увлечение для женщин — требовать своего права!» Увлечение, подобное увлечению рабов, притворяющихся, что они были созданы свободными; граждан 89-го года, доказывающих, что люди равны перед законом. Знаете ли вы, кто были, кто есть увлеченные? Господа, дворяне, белые, люди, которые отрицали, которые отрицают и которые будут отрицать, что рабы, граждане, черные и женщины рождены для свободы и равенства.

«Пол, к которому я принадлежу, неспособен понимать и управлять собой», говорите вы!

Докажите, что он лишен интеллекта;

Докажите, что великие императрицы и великие королевы не правили так же хорошо, как великие императоры и великие короли;

Докажите вопреки всем очевидным фактам, что женщины в целом не являются хорошими наблюдателями и хорошими управляющими;

Затем докажите, что все мужчины понимают себя идеально и управляют собой восхитительно, и что прогресс движется как по маслу.

«Женщина — не половина и не равная мужчине; она — дополнение, которое наконец делает его личностью; два пола образуют человеческого андрогина». Ну же; серьезно, что означает этот звон пустых слов? Это метафоры, недостойные фигурировать в научном языке, когда речь идет о нашем и других высших зоологических видах. Львица, волчица и тигрица — не более половины или дополнение своего вида, чем женщина — дополнение мужчины. Либо Природа установила две экстерьерности, две воли, она утверждает два единства, две целостности, а не одно, или две половины; арифметику Природы нельзя разрушить причудами воображения.