«Взгляд на общество и нравы во Франции, Швейцарии и Германии»

Долина Шамони исчезла: гора Бреван, казалось, подобралась удивительно близко; и если бы я только что не пересек равнину шириной в милю, разделяющую эти две горы, я бы решил, что их основания соприкасаются, а расстояние между ними наверху объясняется лишь уменьшением размеров всех гор к вершине. Судя только на глаз, я бы подумал, что можно добросить камень с того места, где я стоял, до горы Бреван.

За Монтанвером тянется цепь гор, покрытых снегом, которые заканчиваются четырьмя отдельными скалами огромной высоты, напоминающими узкие пирамиды или шпили. Их называют Иглами, и каждая имеет свое название. Монблан, окруженный Монтанвером, горой Бреван, Иглами и другими заснеженными горами, выглядит как гигант среди пигмеев.

Высота, которой мы достигли, была лишь частью нашего пути вверх по этой горе. Поэтому я был одинаково удивлен и разочарован, обнаружив после подъема на три тысячи футов, что Монблан отсюда кажется таким же высоким, как когда мы были в долине.

Поднявшись на Монтанвер из Шамони, мы, немного спустившись с другой стороны, оказались на равнине, чей вид метко сравнивают с тем, как выглядело бы бурное море, если бы его внезапно сковал сильный мороз. Это место называют Ледовым морем. Оно тянется на несколько лье за Монтанвер и считается на 2300 футов выше долины Шамони.

С самой высокой точки Монтанвера перед нашими глазами предстали все следующие объекты, некоторые из которых, казалось, заслоняли вид на другие, не менее интересные: Ледовое море, Иглы, Монблан с заснеженными горами внизу, прекрасно контрастирующие с Бреваном и зелеными холмами на противоположной стороне Шамони, и солнце во всем своем великолепии, показывающее их с самой выгодной стороны. Все это образует сцену, одинаково возвышенную и прекрасную, не поддающуюся моему описанию и достойную красноречия того весьма изобретательного джентльмена, который так тонко проиллюстрировал эти предметы в специальном трактате и привел столько примеров того и другого в своих парламентских речах.

Пока мы созерцали эту сцену, некоторые из нашей компании заметили, что с вершины одной из Игл вид был бы еще более великолепным, так как глаз мог бы охватить Бреван, Женеву и далее вплоть до гор Юра, а также увидеть Вале и многие другие горы и долины.

Это разожгло честолюбие герцога Г. Он вскочил и направился к Эгюий-дю-Дрю, самой высокой из четырех Игл. Хотя он прыгал по льду с упругостью молодой серны, прошло немало времени, прежде чем он добрался до подножия Иглы, ибо люди сильно ошибаются в оценке расстояний в этих снежных краях.

— Если он доберется до вершины, — сказал мистер Г., с нетерпением глядя ему вслед, — он будет клясться, что мы ничего не видели. Но я постараюсь подняться так же высоко, как он; я не люблю, когда кто-то находится выше меня. Сказав это, он бросился вслед за ним.

Вскоре мы увидели, как они оба карабкаются по скале. Герцог набрал значительную высоту, когда его внезапно остановила часть скалы, совершенно неприступная (ибо его порывистость помешала ему выбрать самый легкий путь), так что мистер Г. нагнал его.

Здесь у них было время перевести дух и немного остыть. Один был полон решимости не уступить, другой же счел, что подвиг не стоит усилий, раз славу придется делить. И вот, подобно двум соперничающим державам, истощившим свои силы в бесплодной борьбе, они вернулись, утомленные и разочарованные, на то место, откуда начали.

После весьма приятной трапезы провизией и вином, которые наши проводники принесли из Приоре, мы по пологому спуску перешли с зеленой части Монтанвера к Ледовому морю. Прогулка по этому замерзшему морю сопряжена с неудобствами. Местами вздутия, которые сравнивают с волнами, достигают сорока или пятидесяти футов в высоту, однако, поскольку они неровные, а лед перемешан со снегом, по ним можно ходить. В других местах эти волны весьма умеренного размера, а кое-где поверхность совсем ровная.

Что делает проход по этой долине еще более трудным и опасным, так это трещины во льду, которые встречаются в любом направлении. Эти трещины имеют ширину от двух до шести футов и поразительную глубину, уходя от поверхности долины сквозь толщу льда в сотни морских саженей. Бросив вниз камень или любой другой твердый предмет, мы могли долго слышать глухой рокот его падения, звучащий подобно разбивающимся о скалы далеким волнам.

Наши проводники, осмелевшие от привычки, перепрыгивали через эти трещины без всякого страха, хотя и сообщили нам, что часто видели, как образуются новые расщелины, пока они шли по долине. Впрочем, для нашего ободрения они добавили, что этому всегда предшествует громкий продолжительный шум, который предупреждает о том, что должно произойти.

Очевидно, однако, что это предупреждение, даже если бы оно всегда предшествовало трещине, мало чем могло помочь тем, кто зашел в середину долины, ибо они не могли ни точно знать, в каком направлении бежать, ни успеть выбраться; и в случае, если бы лед разверзся прямо у них под ногами, они неизбежно погибли бы. Но, вероятно, подобных несчастных случаев происходит немного, и это оказывает большее влияние, чем любые рассуждения на сей счет.

Предполагается, что снег и лед внизу, тая от тепла земли, оставляют большие пустоты в форме сводов. Эти естественные арки долгое время выдерживают поразительный вес льда и снега, ибо от дна до поверхности этой долины огромное расстояние. Но лед внизу продолжает таять, а снег сверху — накапливаться, и арки в конце концов должны обрушиться, что и вызывает вышеупомянутый шум и трещины. Вода, которая могла попасть с поверхности в расщелины или каким-либо образом скопиться в этой огромной массе снега, также при замерзании, вследствие своего внезапного расширения, вызывает новые трещины на поверхности.

Мы много слышали о разрушениях, причиняемых лавинами. Они образуются из снега, гонимого ветрами на самые высокие и выступающие части скал и гор, где он затвердевает и держится иногда до тех пор, пока не накопится чудовищная масса. Но когда эти опоры больше не могут выдерживать возрастающий вес, лавина обрушивается вниз, увлекая за собой большие части разрыхленной скалы или горы и, скатываясь с огромной высоты с громоподобным гулом в долину, несет верную гибель всем деревьям, домам, скоту и людям, оказавшимся на ее пути.

Большинство тех, кто совершил путешествие к ледникам, видели одну или несколько таких лавин в самый момент их падения и всегда спасались чудом — точно так же, как большинство людей, совершивших хотя бы одно морское путешествие, пусть даже между Дувром и Кале, попадали в шторм и едва избегали кораблекрушения.

Все, чем может похвастаться наша группа, это то, что во время ночевок в Шамони мы часто слышали шум, похожий на отдаленный гром, который, как нам сказали, был вызван падением некоторых из этих лавин в нескольких милях от нас. А во время наших экскурсий мы видели деревья, уничтоженные, и участки почвы, сорванные со склонов гор, по которым, как говорили, лавины пронеслись за два или три года до нашего приезда. Это были самые опасные моменты, которые нам довелось пережить. Я от всей души желаю такой же удачи всем путешественникам, какие бы рассказы они ни решили поведать своим друзьям по возвращении.

Ледовое море имеет несколько лье в длину и не более четверти лье в ширину. Оно разделяется на ветви, которые уходят за упомянутую ранее цепь гор. Оно выглядит как замерзший амфитеатр и ограничено горами, в расщелинах которых, как нам сообщили, можно найти колонны из хрусталя. Седая величественность Монблана... Я был в опасности пуститься в поэзию, но, вспомнив историю Икара, счел за лучшее не доверять своим восковым крыльям. Позвольте мне лучше позаимствовать следующие строки, которые понравятся вам больше, чем любой мой полет, и уберегут меня от падения:

So Zembla’s rocks (the beauteous work of frost)

Rise white in air, and glitter o’er the coast,

Pale suns, unfelt, at distance roll away,

And on th’ impassive ice the lightnings play;

Eternal snows the growing mass supply,

Fill the bright mountains, prop th’ incumbent sky;

As Atlas fix’d, each hoary pile appears,

The gather’d winter of a thousand years.

Прогулявшись довольно долго по долине и вдоволь насытившись льдом, мы наконец подумали о возвращении в наш коттедж в Приоре. Наши проводники повели нас вниз более коротким и крутым путем, чем тот, по которому мы поднимались, и примерно через два часа после начала спуска мы оказались у подножия горы. Большинство людей находят этот быстрый спуск более тяжелым для мышц ног и бедер, чем даже подъем. Что касается меня, я был почти истощен, и, поскольку до нашего жилья оставалось еще пара миль, я с величайшим удовлетворением увидел наших покорных мулов, ожидающих, чтобы отвезти нас к нашему коттеджу; добравшись туда наконец и собравшись в маленькой комнате, скрытой от взоров ледяных долин, хрустальных холмов и снежных гор, не имея перед собой ничего, кроме скромной пищи, как то: холодное мясо, грубый хлеб и посредственное вино, мы умудрились провести час перед сном, обсуждая подвиги дня и чудеса, которые видели. Что доставляет большее удовольствие — это или созерцание самих сцен — вопрос, еще не решенный казуистами.

[2]

Ac veluti montis Saxum de vertice præceps

Cum ruit avulsum vento, seu turbidus imber

Proluit, aut annis solvit sublapsa vetustas:

Fertur in abruptum magno mons improbus actu,

Exultatque solo, silvas, armenta, virosque

Involvens secum.

Virg.

ПИСЬМО XXVI.

Женева.

Существует пять или шесть различных ледников, которые заканчиваются на одной стороне долины Шамони в пределах примерно пяти лье.

Это чудовищные скопления снега и льда, образовавшиеся в промежутках или впадинах между горами, ограничивающими ту сторону долины, рядом с которой стоит Монблан.

Поскольку снег в этих впадинах защищен от влияния солнца, летний зной может растворить лишь определенную его часть. Эти склады льда и снега образуются не тем, что падает прямо с небес в промежутки. Они пополняются снегом, который выпадает зимой на самых высоких частях Монблана; большие пласты или слои его незаметно сползают под действием собственной тяжести и, не встречая сопротивления в этих промежутках, образуют длинные нерегулярные корни вокруг всех прилегающих гор.

Пять из них входят через пять различных устьев в долину Шамони и называются ледниками; на одном из них мы побывали.

В настоящее время их поверхность находится на высоте от тысячи до двух тысяч футов над долиной.

Их ширина зависит от ширины промежутка между горами, в которых они образовались.

При взгляде из долины они, на мой взгляд, производят гораздо более сильное впечатление, чем с их вершины.

Солнечные лучи, падающие с различной силой на разные части в зависимости от того, насколько они открыты, вызывают неравномерное таяние льда и, с помощью небольшого воображения, создают подобие колонн, арок и башен, которые местами прозрачны.

Вы должны признать, что ледяное сооружение в таком вкусе, высотой в две тысячи футов и в три раза шире, при полном солнечном освещении, является весьма своеобразным произведением архитектуры.

Наша компания поднялась только на ледник Монтанвер, который не является самым высоким, и удовлетворилась осмотром остальных из долины, но более любопытные путешественники наверняка сочтут стоящим труда исследовать каждый из них более подробно.

Некоторые люди настолько любят ледники, что, не довольствуясь их нынешним размером, настойчиво утверждают, что они обязательно должны увеличиваться с каждым годом, и аргументируют это так:

Само существование ледников является достаточным доказательством того, что в какой-то период времени зимой выпадало большее количество снега, чем летний зной был способен растопить. Но эта диспропорция должна обязательно увеличиваться с каждым годом, и, как следствие, ледники должны расти: ибо любое количество снега и льда, остающееся в течение одного лета, должно в некоторой степени увеличивать холод окружающей атмосферы, что, подкрепленное снегами следующей зимы, будет препятствовать тающей силе солнца во второе лето больше, чем в первое, и еще больше в третье, чем во второе, и так далее.

Вывод из этих рассуждений заключается в том, что ледники должны расти в возрастающей пропорции каждый год до скончания времен. По этой причине авторы данной теории сожалеют, что сами появились на свет так рано; ибо, если бы их рождение задержалось на девять или десять тысяч лет, они увидели бы ледники в гораздо большей славе, а Монблан сейчас — лишь лилипут по сравнению с тем, чем он станет тогда.

Как бы рационально это ни выглядело, тем не менее были выдвинуты возражения, чему я не рад; ибо, когда теория довольно последовательна, хорошо скроена и приятна для взора, нет ничего более досадного, чем видеть, как какой-нибудь усердный педант одним росчерком пера разрушает всю структуру, подобно тому как Арлекин в пантомиме одним касанием меча рушит дом.

Такие придиры говорят, что по мере увеличения размеров ледников должна увеличиваться площадь поверхности, на которую воздействуют солнечные лучи, и, как следствие, таяние будет сильнее, что должно эффективно предотвратить постоянный рост, о котором идет спор.

Но другая сторона выпутывается из этой трудности, прямо заявляя, что дополнительный холод, вызванный уже отложившимся снегом и льдом, оказывает гораздо большее влияние на замедление их таяния, чем увеличенная поверхность может оказать на его ускорение; и в подтверждение своей системы они говорят вам, что старейшие жители Шамони помнят ледники, когда они были гораздо меньше, чем сейчас, а также помнят время, когда они могли ходить от Ледового моря к местам за горами по проходам, которые теперь совсем забиты холмами снега, существующими не более пятидесяти лет.

Утверждают ли это жители Шамони из похвальной привязанности к ледникам, которых они теперь могут считать (из-за того, что те привлекают в долину чужестранцев) своими лучшими соседями, или из вежливости к сторонникам вышеупомянутого мнения, или из реальных наблюдений, я не берусь сказать. Но я сам слышал, как несколько стариков в Шамони подтверждали этот факт.

Придиры, будучи вынуждены отказаться от своего прежнего возражения, пытаются далее показать, что вышеупомянутая теория ведет к абсурду; ибо, говорят они, если ледники будут продолжать увеличиваться в объеме до бесконечности, то сам земной шар со временем станет лишь придатком к Монблану.

Сторонники постоянного роста ледников отвечают, что, поскольку это неудобство еще не произошло, не требуется иного опровержения нечестивого учения некоторых философов, утверждающих, что мир существовал вечно; а что касается превращения земного шара в придаток к горе, они уверяют нас, что миру придет конец задолго до того, как это событие сможет произойти. Так что люди самого робкого нрава и самого хрупкого сложения могут отбросить свои страхи на этот счет.

Что касается меня, то, хотя я желаю добра ледникам и всем жителям Шамони, проведя несколько дней очень приятно в их компании, я не буду принимать участия в этом споре, достоинства которого оставляю на ваше собственное суждение.

ПИСЬМО XXVII.

Женева.

Утром того дня, когда мы уезжали из Приоре, я заметил девушку весьма странного вида, сидевшую перед дверью одного из домов. Когда я заговорил с ней, она не ответила. Но пожилой человек, служивший солдатом у короля Сардинии и ставший моим знакомым с момента нашего прибытия, сообщил мне, что эта девушка — идиотка и была такой с рождения.

Он отвел меня в два других дома в деревне, в каждом из которых был человек в таком же печальном положении, и заверил меня, что по всей долине Шамони в семье из пяти или шести детей один, как правило, был совершенным слабоумным.

Это подтвердили и некоторые другие, кому я впоследствии об этом упоминал. Мне сказали в то же время, что родители, отнюдь не считая это несчастьем, рассматривают его как признак удачи для остальной семьи и не видят в этом горя для самого человека, которого они всегда лелеют и защищают с величайшей нежностью.

Я спросил своего солдата, есть ли кто-нибудь из его семьи в таком положении? — Non, Monsieur, — ответил он, — et aussi j’ai passé une vie bien dure.

— Неужели вы не считаете этих бедных созданий очень несчастными?

— Demande pardon, Monsieur: — Ils sont très heureux —

— Но вам бы самому не хотелось родиться в таком состоянии?

— Vous croyez donc, Monsieur, que j’aurois été bien attrapé?

— Attrapé! — конечно: разве вы не думаете так же?

— Pour cela, non, Monsieur; je n’aurois jamais travaillé. —

Для того, кто всю жизнь был вынужден тяжело работать ради скудного пропитания, труд кажется величайшим злом, а полное безделье — величайшим благом. Если бы этот солдат был воспитан в праздности и испытал все ужасы и уныние, сопровождающие ленивую роскошь, вполне возможно, он был бы иного мнения.

Во время этого путешествия я заметил, что в некоторых деревнях и на значительном протяжении пути почти не было видно людей с тем опуханием горла и шеи, которое считается столь распространенным среди всех жителей Альп. В частности, я не заметил никого в Приоре с этой жалобой и, наведя справки, узнал, что есть много приходов, где ни один человек не страдает от этого, и что в других местах, на небольшом расстоянии, это почти всеобщее явление.

В долине Шамони есть только одна деревушка, где это распространено, но в Вале, как мне сказали, это встречается чаще, чем в любом другом месте.

Поскольку эта болезнь кажется эндемической, она не может, как предполагалось, происходить от питья воды, пропитанной снегом или льдом; ибо этот напиток обычен для всех жителей Альп и других гор.

Если вода в действительности является переносчиком этой болезни, мы должны предположить, что она пропитана не только растаявшим льдом и снегом, но и какой-то солью или другим веществом, обладающим вредным свойством закупоривать железы горла; и мы должны также предположить, что это вредное вещество не встречается ни в одном другом населенном месте, кроме Альп.

После того как один из жителей Шамони перечислил много приходов, где были, и другие, где не было зоба (так они называют это опухание), он закончил, сказав мне, что я увижу их в большом изобилии среди валезанцев, в чью страну мы направлялись. Когда я сказал человеку, что считаю его соотечественников очень счастливыми, так как они совершенно свободны от такой отвратительной болезни, поражающей их бедных соседей, — En revanche, — сказал крестьянин, — nous sommes accablés des impôts; — et dans le pays de Vallais on ne paye rien.

— Черт возьми этого парня, — воскликнул я. — Если бы у вас был выбор, согласились бы вы на зоб, чтобы избавиться от налогов?

— Très volontiers, Monsieur; — l’un vaut bien l’autre.

Quid causæ est, merito quin illis Jupiter ambas,

Iratas buccas inflet.

Видите, мой друг, что не только при дворах и в столицах люди недовольны своей судьбой. Причины для ропота разные в разных местах, но результат везде один и тот же.

Утром шестого дня мы простились с Приоре; и, поднявшись на горы, которые замыкают долину Шамони с конца, противоположного тому, через который мы вошли, после различных извивов на очень неровной дороге мы постепенно спустились в лощину самого мрачного вида.

Она окружена высокими, голыми, неровными скалами, без деревьев и какой-либо зелени, дно такое же бесплодное и скалистое, как и склоны, и все вместе образует самый отвратительный пейзаж. Эта унылая долина довольно длинная, но очень узкая. Я полагаю, она понравилась бы воображению Сальватора, который мог бы соблазниться украсть ее уголок для одного из своих полотен, что, оживив его парой убийств, стало бы шедевром Ужасного.

Миновав ее, мы продолжили наше путешествие, то поднимаясь, то спускаясь в другие долины, названия которых я забыл. У нас был долгий непрерывный подъем на Мон-Нуар, очень высокий холм, покрытый соснами, многие из которых достигают более ста футов в высоту. Я был вынужден идти пешком большую часть этой дороги, которая не менее крута, чем любая часть той, по которой мы поднимались на Монтанвер.

Мы наконец подошли к перевалу, который отделяет владения короля Сардинии от маленькой республики под названием Вале. Через него проходит старая толстая стена и ворота без какой-либо охраны. Этот узкий проход тянется на несколько миль. Несколько крестьян, расположившихся вдоль верхней части гор, могли бы, скатывая камни, уничтожить целую армию, если бы она попыталась войти в страну по этой дороге.

Когда вы проходите через это длинное ущелье, дорога идет вдоль склона высокой и крутой горы, но она все еще настолько узка, что два человека не могут безопасно идти рядом, и все проходящие полностью во власти тех, кто может быть размещен на более высоких частях горы.

Со склона горы, по которому мы проходили, мы могли бы переговорить с людьми, населявшими противоположный склон. Но я убежден, что потребовалось бы три или четыре часа ходьбы, чтобы добраться до них, потому что нам пришлось бы долгим, косым обходом сначала достичь дна расщелины между нами, а затем подняться к ним по другой длинной, утомительной тропе, что нельзя было сделать менее чем за упомянутое время.

Где бы ни нашелся участок горы, сносно плодородный, а склон менее грозный, чем обычно, вы почти наверняка найдете дом крестьянина. Все дома построены из прекрасной красной сосны, которая растет поблизости. Перевозка ее, даже на короткое расстояние, по этим очень крутым горам должна была быть сопряжена с немалыми трудностями и опасностью. Эти жилища подняты на деревянных подпорках или столбах на два-три фута над землей. На вершине каждого столба помещен большой плоский или широкий камень, чтобы преградить путь крысам. Действительно, расположение этих обителей настолько воздушное, что они кажутся почти недоступными для любого животного, не имеющего крыльев, так же как и для крыс.

Дорога наконец привела нас к вершине, которая ровная и покрыта соснами на несколько миль. Миновав ее и немного спустившись с другой стороны, мы увидели Нижний Вале. Ничего нельзя представить более своеобразно живописного: он овальной формы, около семи лье в длину и одного в ширину, окружен со всех сторон горами изумительной высоты, нижние части которых покрыты очень богатыми пастбищами. Сама долина в высшей степени плодородна, прекрасно возделана и разделена на луга, сады и виноградники. Рона течет красивыми изгибами от одного конца до другого. Сьон, столица Вале, расположена на верхнем конце, а город Мартиньи — на нижнем, и множество деревень и отдельных домов виднеется по всей долине между ними. Вид, который предстал перед нашими глазами, создавал поразительный и приятный контраст со сценами, которые мы только что покинули. Расстояние от этой точки до Мартиньи, который стоит у подножия горы, составляет около шести миль. Весь путь представляет собой непрерывный спуск, который облегчается тем, что дороги проложены зигзагообразно.

После неровных троп, к которым мы привыкли, было, сравнительно говоря, отдыхом идти вниз по этой горе. Мы прибыли в Мартиньи освеженными и в приподнятом настроении.

ПИСЬМО XXVIII.

Женева.

Во время нашего путешествия через горы, окружающие Нижний Вале, я часто чувствовал желание зайти в некоторые крестьянские дома, чтобы стать свидетелем домашнего уклада людей, которых Руссо так восхитительно описал.

Если бы я был один или с одним спутником, я бы щедро их угостил и принес временную жертву своего разума пенатам этих счастливых горцев; ибо, по его словам, это единственная плата, которую они принимают за свое гостеприимство. Но наша компания была слишком многочисленна и подвергла бы их гостеприимство слишком суровому испытанию.

После ночного отдыха в Мартиньи мы с некоторым нетерпением ожидали кабриолеты, которые было приказано подать туда. Мы все с восторгом говорили о возвышенных сценах, с которых спустились, однако никто не жалел, что остальная часть пути должна была быть проделана по равнине. Кабриолеты прибыли в то же утро, и мы отправились через устье, ведущее в Сен-Морис.

Тот огромный вал гор, который окружает Вале со всех других сторон, здесь прорезан, что делает эту страну доступной для жителей кантона Берн. Этот проход имеет вид огромной и великолепной аллеи, по обе стороны которой вместо деревьев стоят ряды высоких гор. Он тянется на несколько лье. Земля чрезвычайно плодородна и совершенно ровная. Однако, если бы возникло подозрение в нападении, этот проход можно было бы легко защитить батареями у подножия гор с обеих сторон. Кроме того, река значительной глубины течет вдоль, иногда с одной, иногда с другой стороны, и, постоянно пересекая равнину, кажется, запрещает любые враждебные посягательства.

Этот маленький уголок, страна валезанцев, включающая описанную выше долину, горы, которые окружают ее и тянутся с одной стороны до самого озера, включая три или четыре города и множество деревень, является округом, управляемым собственными законами и магистратами, в союзе с, но независимым от швейцарских кантонов или любой другой власти. Религия — католицизм, а форма правления — демократическая. Она, кажется, была задумана природой как последнее убежище для того божества, без влияния которого все остальные ее дары имеют малую ценность. Если бы алчная рука деспотизма когда-нибудь подавила права человечества и опрокинула алтари СВОБОДЫ в любой другой стране Европы, избранный народ мог бы здесь сохранить истинное поклонение и разделить ее внимание с провинциями за Атлантикой.

В середине вышеупомянутого прохода, примерно в четырех лье от Мартиньи, между двумя высокими горами и на берегу Роны, расположен маленький городок Сен-Морис, который охраняет этот вход в Нижний Вале.

Миновав мост в этом городе, который отделяет страну валезанцев от кантона Берн, мы направились в Бекс, деревню, примечательную своим восхитительным расположением и соляными копями, которые находятся рядом с ней. После обеда мы посетили их. Мы вошли в крупнейшую солеварню через проход, вырубленный в твердой скале, достаточной высоты и ширины, чтобы человек мог идти с легкостью.

Путешественникам, у которых есть любопытство исследовать эти мрачные обители, предварительно выдают зажженные лампы или факелы и одевают в грубую одежду, чтобы защитить их от слизистых капель, падающих с крыши и стен прохода.

По прибытии к резервуару с соленой водой, который находится примерно в трех четвертях мили от входа, меня охватила тошнота от неприятного запаха этого места, и я со всей возможной поспешностью вернулся на свежий воздух, оставив своих спутников продолжать свои исследования, сколько им угодно. Они оставались там значительное время после меня. Какое удовлетворение они получили внутри, я не берусь судить, но я никогда не видел, чтобы группа людей выглядела более печально при выходе: в своих засаленных халатах, с факелами, с закопченными, скорбными лицами они напоминали мне процессию осужденных еретиков, идущих к костру на аутодафе в Лиссабоне.

Восстановив свой вид и дух в гостинице в Бексе, они уверяли меня, что диковинки, которые они видели во время своего подземного путешествия, особенно после моего ухода, были более достойны внимания, чем все, что мы встречали с тех пор, как покинули Женеву; и все они советовали мне, с притворной серьезностью, вернуться и завершить интересный визит, который я оставил незаконченным.

На следующее утро наша компания разделилась: герцог Г. и мистер Г. решили вернуться через Веве и Лозанну. Мистер У., мистер К. и я отправились по другой стороне Женевского озера. Они взяли с собой два шаэ, а мы продолжили путь верхом, так как наша дорога не допускала колесных экипажей.

Мы покинули Бекс рано утром, проезжая через Эгль, процветающий маленький городок, дома которого построены из белого мрамора, найденного в окрестностях. Идеи мрака и нищеты, так же как и величия, почему-то были связаны в моем сознании с этим веществом. Не знаю, связано ли это с тем, что его используют в гробницах и памятниках, или с тем, что я заметил, что дома, наиболее богато украшенные им, так часто являются обителями скуки и недовольства. Что бы ни породило эту связь идей, вид жителей Эгля был вполне способен излечить меня от предрассудка; ибо, хотя самые скромные дома в этом бедном маленьком городке построены из мрамора, за всю свою жизнь я никогда не видел меньше заботы и больше удовлетворения на лицах каких-либо людей. Вид легкости и довольства преобладает не только здесь, но и по всей Швейцарии.

Немного дальше Эгля мы переправились через Рону на лодках. Здесь, у парома, она шире, чем там, где вытекает из Женевского озера. Как только мы прибыли на другую сторону, мы снова оказались во владениях валезанцев, которые тянутся с этой стороны до самого озера.

У нас была восхитительная поездка в Сен-Жинго, где мы пообедали и оставались несколько часов, чтобы дать отдохнуть нашим лошадям. Хотя было воскресенье, в этом городе была ярмарка, на которую съехалось такое стечение народа из Вале, кантона Берн и Савойи, что мы не без труда нашли комнату, чтобы пообедать.

Наряд молодых валезанок удивительно живописен. Маленькая шелковая шляпка, закрепленная на одной стороне головы, с которой небрежно свисает пучок лент, вместе с жакетом, очень выгодно подчеркивающим фигуру, придает им щеголеватый вид и в целом более привлекательна, чем одежда простого народа в любой стране, которую я до сих пор видел.

Немного дальше Сен-Жинго мы въехали в герцогство Савойя. Дорога здесь вырублена в высоких скалах, поднимающихся от Женевского озера. Ее нужно проходить с осторожностью, так как она чрезвычайно узка, и нет ограждения, чтобы предотвратить падение путешественника с очень высокого обрыва в озеро, если его лошадь шарахнется в сторону.

Местами эта узкая дорога становится еще опаснее из-за обломков, упавших с гор выше, которые повредили и почти разрушили путь. В этих местах мы были вынуждены спешиться и с большим вниманием вести наших лошадей по мусору и разбитым скалам, пока не достигали тех участков дороги, которые были целы.

Вид Мейери напомнил мне очаровательные письма двух влюбленных Руссо. Это воспоминание наполнило меня приятным энтузиазмом. Я искал глазами и воображал, что обнаружил то самое место, где Сен-Пре сидел со своим телескопом, чтобы разглядеть жилище своей возлюбленной Юлии. Я прослеживал в своем воображении его путь, когда он прыгал со скалы на скалу вслед за одним из ее писем, которое внезапный порыв ветра вырвал из его рук. Я отметил точку, в которой двое влюбленных сели в лодку, чтобы вернуться в Кларанс после вечернего визита к тем самым скалам, когда Сен-Пре, терзаемый нежными воспоминаниями и обезумевший от отчаяния, был искушаем схватить свою возлюбленную, тогда уже жену другого, и броситься вместе с ней из лодки вниз головой в середину озера.

Каждое обстоятельство той патетической истории всплыло в моей памяти. Я чувствовал себя на своего рода классической земле и испытал, что красноречие этого неподражаемого писателя вызвало у меня интерес к пейзажу перед моими глазами, превосходящий тот, который могли бы вызвать его собственные природные красоты.

Оставив позади романтические скалы Мейери, мы спустились на плодородную равнину, почти на уровне озера, вдоль которой идет дорога, окаймленная рядами прекрасных высоких деревьев, до самого Эвиана, приятного маленького городка, известного своими минеральными водами. Здесь мы встретили многих наших женевских знакомых обоих полов, которые приехали под предлогом питья вод, чтобы развлечься в этом восхитительном уединении.

Затем мы направились в Тонон, город весьма религиозный, если судить по количеству церквей и монастырей, которые он содержит. Число жителей исчисляется в шесть или семь тысяч, и каждый седьмой человек, которого я видел, носил форму какого-либо религиозного ордена. После этого я не был сильно удивлен, заметив все признаки бедности среди светских жителей.

Заказав ужин и ночлег в этом месте, мы отправились посетить монастырь картезианцев в Рипае, который находится на небольшом расстоянии.

Именно здесь герцог Савойский после удачного правления принял образ отшельника и жил с отцами жизнью благочестия и умерщвления плоти, по мнению одних; сладострастия и политики — по мнению других. В чем мы твердо уверены, так это в том, что он был вскоре избран Папой Базельским собором, от какового сана он был вынужден отказаться девять лет спустя, предварительно выговорив для себя весьма почетные условия. После этого он провел остаток своей жизни с репутацией великой святости в Рипае.

Если бы ему позволили выбрать любую часть Европы для своего уединения, он не смог бы найти более приятной, чем та, которую предоставили его собственные владения.

Отцы с великой вежливостью показали нам свой лес, свои сады, свои покои и очень элегантную новую часовню, которая только что закончена. Затем они проводили нас в комнату, где жил и умер их Суверен. Они много говорили о его гении, его благожелательности и его святости. Мы слушали их со всеми признаками согласия и вернулись в нашу гостиницу, где, хотя мы, конечно, не «faire Ripaille», я убежден, что блохи — да: как говорит возница у Шекспира, никогда еще король в христианском мире не был так искусан, как мы, всю ночь напролет. Мы заплатили за наше угощение, такое, каким оно было, весьма экстравагантный счет утром, и без ворчания; ибо мы считали, что оставляем нашего хозяина и его семью среди роя кровопийц, еще более невыносимых, чем блохи.

Мы прибыли в тот же день до полудня в Женеву, завершив тур, в котором большее разнообразие возвышенных и интересных объектов предлагается созерцанию путешественника, чем можно найти в любой другой части земного шара такой же протяженности.

Я и т. д.

ПИСЬМО XXIX.

Женева.

Меня не удивляет, что ваши недавние расспросы целиком касаются фернейского философа. Этому необыкновенному человеку удалось возбудить больше любопытства и удерживать внимание Европы дольше, чем любому другому человеку нашего века, включая монархов и героев. Даже самый пустяковый анекдот о нем, кажется, в некоторой степени интересует публику.

С тех пор как я нахожусь в этой стране, у меня была частая возможность беседовать с ним, а еще чаще — с теми, кто долгие годы жил с ним в тесной близости; так что любые замечания, которые я могу вам отправить на этот счет, основаны либо на моих собственных наблюдениях, либо на наблюдениях самых беспристрастных и умных из его знакомых.

У него здесь есть враги и поклонники, как и везде; и нередко те и другие соединяются в одном лице.

Первое, что приходит на ум всем, кто пытался описать его внешность, — это скелет. Поскольку это подразумевает чрезмерную худобу, то это справедливо; но следует помнить, что этот скелет, это чистое сочетание кожи и костей, обладает взглядом, полным большего духа и живости, чем обычно бывает у людей из плоти и крови, какими бы цветущими и юными они ни были.

Самые пронзительные глаза, которые я когда-либо видел, — это глаза Вольтера, которому сейчас идет восьмидесятый год. Все его лицо выражает гениальность, наблюдательность и крайнюю чувствительность.

По утрам у него вид тревожный и недовольный; но это постепенно проходит, и после обеда он кажется веселым, однако выражение иронии никогда не покидает его лица полностью, его всегда можно заметить затаившимся в его чертах, хмурится он или улыбается.

Когда погода благоприятствует, он совершает прогулку в своей карете с племянницей или с кем-нибудь из гостей, которых в Фернее всегда достаточно. Иногда он прогуливается по саду; или, если погода не позволяет ему выйти, он проводит часы досуга, играя в шахматы с отцом Адамом, или принимая визиты незнакомцев, непрерывная череда которых тянется в Ферней, чтобы улучить возможность увидеть его; или диктуя и читая письма, ибо он до сих пор поддерживает переписку со всеми странами Европы, откуда ему сообщают о каждом примечательном событии и присылают каждое новое литературное произведение, как только оно появляется.

Подавляющую часть своего времени он проводит в кабинете; и читает ли он сам или слушает другого, у него всегда в руке перо, чтобы делать заметки или замечания.

Сочинение — его главное развлечение. Ни один автор, пишущий ради хлеба насущного, ни один молодой поэт, жаждущий отличиться, не бывает столь прилежен с пером или столь озабочен новой славой, как богатый и прославленный сеньор Фернея.

Он живет весьма гостеприимно и всегда заботится о том, чтобы у него был хороший повар. У него обычно гостят два или три посетителя из Парижа, которые остаются у него по месяцу или по шесть недель. Когда они уезжают, их места вскоре занимаются другими, так что в Фернее происходит постоянная ротация общества. Эти люди вместе с семьей Вольтера и его гостями из Женевы составляют компанию из двенадцати или четырнадцати человек, которые ежедневно обедают за его столом, появляется он или нет. Ибо, когда он занят подготовкой к печати какого-нибудь нового произведения, нездоров или пребывает в дурном расположении духа, он не обедает с компанией, а довольствуется тем, что видит их несколько минут до или после обеда.

Все, кто приносит рекомендации от его друзей, могут рассчитывать на прием, если он не болен по-настоящему. Он часто выходит к незнакомцам, которые почти каждый день после обеда собираются в его прихожей, даже если у них нет особой рекомендации. Но иногда им приходится уходить, так и не удовлетворив свое любопытство.

Как только это случается, его непременно обвиняют в раздражительности, и рассказывают тысячу недобрых историй, возможно, выдуманных из мести, потому что он не в настроении, чтобы его выставляли напоказ, как танцующего медведя на празднике. Гораздо менее удивительно, что он иногда отказывает, чем то, что он так часто соглашается. В нем эта любезность должна проистекать исключительно из желания угодить, ибо Вольтер так давно привык к восхищению, что нельзя предположить, будто пристальные взгляды нескольких незнакомцев могут доставлять ему большое удовольствие.

Его племянница, мадам Дени, выполняет обязанности хозяйки стола и развлекает компанию, когда ее дядя не в состоянии или не желает появляться. Это доброжелательная женщина, которая ведет себя приветливо со всеми, а к своему дяде относится с неизменным вниманием и нежностью.

Дообеденное время — не лучшее для визита к Вольтеру. Он не выносит, когда прерывают его часы занятий. Одно это способно вывести его из себя; кроме того, в это время он склонен к ворчливости, страдает ли он от немощей старости или от какой-нибудь случайной причины для огорчения. Какова бы ни была причина, в это время дня он меньше всего оптимист. Вероятно, именно утром он заметил: «Жаль, что хинная кора нашлась в Америке, а лихорадка — в наших краях».

Те, кто приглашен на ужин, имеют возможность увидеть его в самом выгодном свете. Тогда он старается развлечь компанию и кажется таким же любителем сказать то, что называют остротами, как и прежде; а когда от другого исходит какое-нибудь живое замечание или bon mot, он радуется не меньше и воздает полную дань аплодисментов. Дух веселья овладевает им, когда он дает себе волю. В окружении друзей и воодушевленный присутствием женщин, он, кажется, наслаждается жизнью со всей чувствительностью юности. Его гений тогда преодолевает ограничения возраста и немощи и изливается в прекрасном потоке приятных, одухотворенных наблюдений и тонкой иронии.

Он обладает превосходным талантом приспосабливать свою беседу к собеседникам. В первый раз, когда герцог Гамильтон нанес ему визит, он перевел разговор на древний союз между французской и шотландской нациями. Пересказывая обстоятельство, как один из предшественников его светлости сопровождал Марию, королеву шотландцев, чьим наследником он в то время был, ко двору Франции, он говорил о героических характерах его предков, древних графов Дугласов, о великой литературной репутации некоторых его соотечественников, живших в то время, и упомянул имена Юма и Робертсона в выражениях высокого одобрения.

Вскоре после этого его посетили два русских дворянина, которые сейчас находятся в Женеве. Вольтер много говорил с ними об их императрице и процветающем состоянии их страны. «Раньше, — сказал он, — вашими соотечественниками руководили невежественные священники, искусства были неизвестны, а ваши земли лежали в запустении; но теперь искусства процветают, а земли возделаны». Один из молодых людей ответил, что в России все еще большая доля бесплодных земель. «По крайней мере, — сказал Вольтер, — вы должны признать, что в последнее время ваша страна стала очень плодородной на лавры».

Его неприязнь к духовенству хорошо известна. Это побуждает его присоединяться к весьма избитой теме брани с людьми, которые не претендуют на ту степень остроумия, которая одна могла бы сделать их нападки терпимыми. Когда разговор случайно повернул в это русло, один человек сказал: «Если вычесть гордыню из священников, ничего не останется». «Значит, вы, сударь, не считаете чревоугодие ни за что», — сказал Вольтер.

Он одобряет «Поэтическое искусство» Мармонтеля гораздо больше, чем какие-либо стихи сочинения самого этого автора. Говоря о них, он сказал, что Мармонтель, подобно Моисею, может вести других в Землю обетованную, хотя ему самому не позволено войти в нее.

Неподобающие намеки Вольтера на Священное Писание и его попытки высмеять некоторых из самых почтенных персонажей, упомянутых в нем, общеизвестны.

Некий человек, который сильно заикался, нашел способ представиться в Фернее. У него не было иной рекомендации, кроме похвал, которые он весьма щедро расточал самому себе. Когда он вышел из комнаты, Вольтер сказал, что считает его авантюристом, самозванцем. Мадам Дени сказала: «Самозванцы никогда не заикаются». На что Вольтер ответил: «Разве Моисей не заикался?»

Вы, должно быть, слышали об антагонизме, который давно существует между Вольтером и журналистом Фрероном в Париже. Первый однажды прогуливался в своем саду с джентльменом из Женевы. Жаба переползла дорогу перед ними. Джентльмен, чтобы угодить Вольтеру, сказал, указывая на жабу: «Вот Фрерон». «Что могло сделать вам это бедное животное, — ответил остроумец, — чтобы заслужить такое имя?»

Он сравнил британскую нацию с бочонком их собственного крепкого пива; верх которого — пена, дно — осадок, а середина — превосходна.

Друг Вольтера, порекомендовав ему к прочтению некую систему метафизики, подкрепленную рядом рассуждений, с помощью которых автор продемонстрировал собственную изобретательность и умение, не убедив ум читателя и не доказав ничего, кроме собственного красноречия и софистики, спросил некоторое время спустя мнение критика об этом труде.

«Метафизические писатели, — ответил Вольтер, — подобны танцорам менуэта; которые, будучи одеты в самом выгодном свете, делают пару поклонов, перемещаются по комнате в изящнейших позах, демонстрируют все свои грации, находятся в постоянном движении, не продвигаясь ни на шаг, и заканчивают в той же самой точке, с которой начали». Возможно, он позаимствовал эту мысль из следующих строк в «Дунсиаде» Поупа:

Or set on metaphysic ground to prance,

Show all his paces, not a step advance.

Это, надеюсь, удовлетворит вас на данный момент; в следующем письме я пришлю вам те дальнейшие подробности, которые сочту достойными вашего внимания относительно этого необыкновенного человека. А пока я и т. д.

[3] То же самое сравнение, хотя Вольтер, вероятно, не знал об этом, было давно сделано Коули —

Bacon like Moses led us forth at last

The barren wilderness he past,

Did on the very border stand

Of the blest promised land,

And from the mountain top of his exalted wit

Saw it himself, and shewed us it.

ПИСЬМО XXX.

Женева.

Рассматриваемый как человек, Вольтер предстает в весьма привлекательном свете. Он обходителен, гуманен и щедр к своим арендаторам и зависимым людям. Он любит видеть, как они процветают, и принимает участие в их частных и домашних делах с вниманием патриарха. Он поощряет трудолюбие и мануфактуры среди них всеми средствами, какие только может придумать: только благодаря его заботе и покровительству Ферней из жалкого села, жители которого были погружены в лень и нищету, превратился в процветающий и удобный городок.

Та желчность, которая проявляется в некоторых работах Вольтера, кажется, направлена только против соперничающих остроумцев и современных писателей, которые отказывают ему в том выдающемся месте на Парнасе, на которое дают ему право его таланты.

Если он был автором суровой сатиры, он также был объектом множества таковых. Кто был агрессором, определить было бы трудно; но следует признать, что там, где его не раздражали как писателя, он кажется добродушным человеком и в отдельных случаях проявляет истинную филантропию. Все его поведение в отношении семьи Каласа, его защита Сирвенов, его покровительство молодой леди, происходящей от Корнеля, и многие примеры, которые можно было бы упомянуть, — все они таковы.

Некоторые люди скажут вам, что вся суета, которую он поднял по этим и подобным поводам, проистекала из тщеславия; но, по моему мнению, человек, который берет на себя труд оправдать угнетенную невинность, пробудить негодование человечества против жестокости и облегчить положение нуждающегося таланта, в действительности добродетелен, как бы тщеславен он ни был в таких поступках. Такой человек, несомненно, является более полезным членом общества, чем самый смиренный монах, у которого нет иного плана в жизни, кроме как работать над собственным спасением в углу.

Критика Вольтера на сочинения Шекспира не делает ему чести; она выдает незнание автора, чьи работы он так опрометчиво осуждает. Неправильности Шекспира и его пренебрежение единствами драмы очевидны даже самому тупому из современных критиков; но национальные предрассудки Вольтера и его несовершенное знание языка делают его слепым к некоторым из самых ярких красот английского поэта; его замечания, однако, хотя не всегда беспристрастные или деликатные, по большей части живы.

Однажды вечером в Фернее, когда разговор случайно зашел о гении Шекспира, Вольтер распространялся о неуместности и абсурдности введения низких персонажей и вульгарного диалога в трагедию; и привел много примеров того, как английский бард согрешил в этом отношении даже в своих самых патетических пьесах. Джентльмен из компании, который является большим поклонником Шекспира, заметил в качестве оправдания, что, хотя эти персонажи и низки, они все же естественны (dans la nature, было его выражение). «Avec permission, Monsieur, — ответил Вольтер, — mon cul est bien dans la nature, et cependant je porte des coulottes».

У Вольтера раньше был маленький театр в собственном доме, где драматические пьесы представлялись кем-то из общества, которое там бывало, причем он сам обычно брал на себя какую-нибудь важную роль; но, по всем отзывам, это была не его сильная сторона, так как природа создала его для постижения чувств, но не для изображения действий героя.

Г-н Крамер из Женевы иногда помогал в этих случаях. Я часто видел, как этот джентльмен играл в частном театре в этом городе, заслужив аплодисменты. Очень немногие из тех, кто сделал актерство изучением и делом всей своей жизни, могли бы представить персонажей, в которых он появлялся, с большим суждением и энергией.

Сама знаменитая Клерон гордилась тем, что ступала на домашнюю сцену Вольтера и демонстрировала одновременно его гений и свой собственный.

Эти драматические представления в Фернее, на которые время от времени приглашались многие жители Женевы, по всей вероятности, усилили их желание подобных развлечений и подали идею труппе французских комедиантов приезжать каждое лето в окрестности.

Поскольку синдики и Совет не сочли уместным разрешить их выступления, эта труппа построила театр в Шателене, который находится на французской стороне идеальной линии, отделяющей это королевство от территорий Республики, и примерно в трех милях от валов Женевы.

Люди время от времени приезжают из Савойи и Швейцарии, чтобы посетить эти представления; но компания, на которую актеры в основном рассчитывают, — это граждане Женевы. Спектакль начинается в три или четыре часа дня, чтобы зрители успели вернуться до закрытия ворот.

Я часто бывал в этом театре. Исполнители умеренно хороши. Знаменитый Лекен, который сейчас находится в Фернее в гостях у Вольтера, иногда выступает; но когда я иду, мой главный стимул — увидеть Вольтера, который обычно присутствует, когда играет Лекен и когда ставится одна из его собственных трагедий.

Он сидит на сцене и за кулисами, но так, чтобы его видела большая часть аудитории. Он проявляет такой интерес к представлению, как будто от исполнения зависит его собственная репутация. Он кажется совершенно огорченным и разочарованным, когда кто-то из актеров совершает ошибку; и когда он считает, что они играют хорошо, никогда не упускает случая отметить свое одобрение со всей силой голоса и жеста.

Он погружается в притворные страдания пьесы со всеми признаками реального волнения и даже проливает слезы с той обильностью, что и девушка, впервые присутствующая на трагедии.

Я иногда сидел рядом с ним во время всего представления, наблюдая с изумлением такую степень чувствительности у восьмидесятилетнего человека. Этот преклонный возраст, можно было бы естественно полагать, мог значительно притупить всякое ощущение, особенно те, что вызваны фиктивными страданиями драмы, к которым он был приучен с юности.

Тот факт, что представленные пьесы были написаны им самим, — еще одно обстоятельство, которое, на мой взгляд, должно было бы естественно препятствовать их воздействию на него. Некоторые люди, правда, утверждают, что это, отнюдь не уменьшая, является истинной причиной всей его чувствительности; и они приводят в качестве доказательства этого утверждения то, что он посещает театр только тогда, когда должны ставиться какие-то из его собственных пьес.

То, что ему приятнее видеть свои собственные трагедии, чем любые другие, естественно; но я не легко понимаю, как он может быть легче тронут и обманут страданиями, которые он сам изобрел. Тем не менее, эта степень обмана кажется необходимой, чтобы заставить человека проливать слезы. Пока эти слезы текут, он должен верить, что горе, о котором он плачет, реально: он должен быть настолько обманут искусством сцены, чтобы забыть, что находится в театре. В тот момент, когда он вспоминает, что все это вымысел, его сочувствие и слезы должны прекратиться.

Я был бы рад, однако, увидеть Вольтера на представлении какой-нибудь трагедии Корнеля или Расина, чтобы я мог наблюдать, обнаружит ли он больше или меньше чувствительности, чем он делал это на своих собственных. Мы тогда смогли бы установить этот любопытный, спорный момент: касалось ли его сочувствие пьесы или автора.

Счастлив был бы этот необыкновенный человек, если бы ограничил свой гений его родным домом, прогулками, которые любят музы и где его всегда принимали с выдающейся честью, и если бы он никогда не отклонялся от них на тернистые пути полемики! Ибо, хотя он нападал на тиранов и угнетателей человечества и тех, кто извратил благожелательную природу христианства в самых эгоистичных и злобных целях, навсегда останется сожалеть, что он позволил стрелам своей иронии скользнуть по самой христианской религии.

Упорствуя в этом, он не только шокировал благочестивых, но даже вызвал отвращение у неверующих, которые обвиняют его в том, что он заимствует у самого себя и повторяет один и тот же аргумент в различных публикациях; и они кажутся такими же уставшими от избитых насмешек над христианскими доктринами, как и от самых скучных и утомительных проповедей в их поддержку.

Поведение Вольтера во время болезни представлялось в очень противоположных светах. Я много слышал о его великом сокрушении и раскаянии, когда у него были основания полагать, что его конец приближается. Эти истории, если бы они были правдой, доказали бы, что его неверие было аффектацией и что в душе он был верующим и христианином.

Признаюсь, я никогда не мог придать никакой веры таким сообщениям; ибо хотя я часто встречал тщеславных молодых людей, которые принимали вид вольнодумцев, в то время как в действительности они были даже суеверны, я никогда не мог понять, что человек вроде Вольтера или любой человек со здравым смыслом мог предложить себе такой абсурдной аффектацией. Притворяться, что презираешь то, что на самом деле почитаешь, и относиться как к человеческому к тому, что считаешь божественным, — это, безусловно, из всех видов лицемерия самый непростительный.

Я приложил некоторые усилия, чтобы прояснить этот вопрос; и меня заверили те, кто жил долгие годы в близости с ним, что все эти истории не имеют под собой оснований. Они заявили, что, хотя он не желал расставаться с наслаждением жизнью и использовал средства для сохранения здоровья, он нисколько не боялся последствий смерти. Что он никогда не обнаруживал ни в здравии, ни в болезни никакого раскаяния за работы, приписываемые ему против христианской религии. Что, напротив, он был ослеплен до такой степени, что выражал беспокойство при мысли о смерти до того, как некоторые из них, над которыми он в то время работал, будут закончены.

Хотя такое поведение нельзя оправдать ни при каком предположении, все же в нем больше последовательности и, на мой взгляд, меньше порочности, если мы примем отчет, который дают его друзья, чем было бы в том, что он пишет одновременно против установленных мнений человечества, убеждений собственной совести и вдохновений Божества, просто чтобы получить аплодисменты нескольких заблуждающихся неверующих.

Как бы он ни заблуждался, я не могу подозревать его в таком абсурде. Напротив, я полагаю, что как только он убедится в истинах христианства, он открыто признает свое мнение, в здравии, как и в болезни, единообразно, до последнего момента.

ПИСЬМО XXXI.

Женева.

В исполнение вашей просьбы я свободно выскажу свое мнение относительно плана лорда —— отправить двух своих сыновей на обучение в Женеву.

Старшему, если я правильно помню, не более девяти лет; и они продвинулись в своем образовании не дальше того, что способны сносно читать по-английски. Идея его светлости заключается в том, что когда они приобретут совершенное знание французского языка, их можно будет обучать латыни через посредство этого языка и продолжать любое другое обучение, которое будет сочтено правильным.

Я ознакомился с возражениями его светлости против государственных школ в Англии, и после должного рассмотрения и взвешивания каждого обстоятельства я остаюсь при мнении, что никакая страна, кроме Великобритании, не подходит для образования британского подданного, который предполагает провести свою жизнь в своей собственной стране. Самый важный момент, на мой взгляд, который должен быть обеспечен в образовании молодого человека высокого ранга нашей страны, — это сделать его англичанином; и это нигде нельзя сделать так эффективно, как в Англии.

Он приобретет там те чувства, тот особый вкус и склад ума, которые заставят его предпочесть правительство и наслаждаться манерами, развлечениями и общим образом жизни, которые преобладают в Англии.

Он приобретет там тот характер, который отличает англичан от уроженцев всех других стран Европы и который, будучи однажды достигнут, как бы он ни был впоследствии украшен или деформирован, никогда не может быть полностью стерт.

Если бы можно было доказать, что этот характер не самый привлекательный, из этого не следует, что он не самый целесообразный. Достаточно того, что он в целом наиболее одобряем в Англии. Ибо я считаю неоспоримым, что доброе мнение соотечественников человека важнее для него, чем мнение всего остального человечества: действительно, без первого он очень редко может наслаждаться вторым.