«Лето на острове Скай»

Все это время Чарльз оставался на берегу, чувствуя себя, вероятно, очень похоже на Чарльза другого века, когда, укрытый в дубовой листве, он слышал, как круглоголовый едет внизу. Кингсбург хотел ознакомить его с решением своих друзей, но тут был этот вредный капитан в помещении, который мог навострить уши при шепоте; и чье подозрение, если его однажды разжечь, могло вспыхнуть в разрушительное действие. Кингсбург продумал свой план, но при его исполнении ему следовало ступать так легко, чтобы слепой крот не услышал шагов. Он послал слугу вниз на берег, чтобы сообщить странной служанке с мужской походкой, что он намерен навестить ее, но что тем временем она должна скрыться от наблюдения за соседним холмом. Взяв с собой вино и провизию, Кингсбург отправился на поиски принца. Он искал довольно долго, не находя его, и собирался вернуться в дом, когда на некотором расстоянии заметил суету среди стада овец. Зная, что овцы не суетятся подобным образом ради собственного развлечения, он приблизился к месту, когда внезапно принц выскочил на него, как еще одна Мэг Меррилиз, с большой узловатой палкой в кулаке. «Я Макдональд из Кингсбурга, — сказал посетитель, — пришел служить вашему высочеству». «Хорошо», — сказал Чарльз, приветствуя его. Кингсбург затем раскрыл свой план, которым принц выразил удовлетворение. После того как Чарльз подкрепился, они оба отправились в сторону дома Кингсбург.

Дамы в Магстоте все это время пребывали в глубоком замешательстве, и из-за присутствия капитана ополчения они не могли выразить его словами. Поскольку Кингсбург не вернулся, им оставалось лишь надеяться, что ему удалось найти принца и увезти его из этого опасного соседства. Тем временем был объявлен обед, и капитан галантно проводил дам. Он пил вино, расточал мисс Макдональд самые изысканные комплименты, ибо капитан — пусть даже всего лишь ополчения — никогда, из уважения к своему мундиру, не может быть равнодушен к прекрасному полу. Его профессия обязывает быть галантным, подобно тому как профессия священника обязывает произносить молитву перед едой. Впрочем, можно не сомневаться, что его комплименты жалили, словно крапива. Он, как нечто само собой разумеющееся, говорил о принце — принц в то время был главной темой для разговоров на островах — и, возможно, выразил сильное желание поймать его. Все это дамам приходилось терпеть, скрывая, как это свойственно женщинам, трепещущие сердца под лицами, исполненными самого лицемерного спокойствия. После обеда Флора сразу же встала, но взгляд леди Макдональд заставил ее задержаться еще немного. Речи галантного капитана все лились и лились, а его во что бы то ни стало нужно было обмануть. Наконец мисс Флору охватили самые сыновние чувства. Она беспокоилась о матери, хотела остаться и утешить ее в эти смутные времена. Ей действительно пора было идти. Леди Макдональд уговаривала ее остаться, просила галантного капитана пустить в ход свое влияние, но все было тщетно. Упрямая молодая леди не желала слушать уговоров. Ее отец отсутствовал, и в такое время долг дочери — быть рядом с одинокой матерью — был превыше всего. Ее извинения в конце концов были приняты, но лишь при условии, что она вскоре вернется в Магстот и погостит подольше. Дамы обнялись, затем мисс Макдональд села на лошадь и в сопровождении нескольких слуг поскакала вслед за принцем Чарльзом, который уже отъехал на некоторое расстояние по дороге в Кингсбург. Леди Макдональд вернулась к капитану, которого — будь он из регулярных войск или ополчения — редко кому удавалось провести столь искусно.

Свита мисс Макдональд, когда она поскакала вслед за принцем и Кингсбургом, состояла из Нила Макэхена, который выступал в роли проводника, и миссис Макдональд, которую сопровождали слуга и служанка. Они нагнали принца, и миссис Макдональд, которая никогда раньше его не видела, очень хотела взглянуть на его лицо. Чарльз тщательно этого избегал. Горничная миссис Макдональд, заметив неуклюжий вид высокой женской фигуры, прошептала мисс Флоре, что «никогда не видела такой наглой на вид женщины, как та, с которой разговаривает Кингсбург», и выразила уверенность, что незнакомка — либо ирландка, либо мужчина в женском платье. Мисс Флора прошептала в ответ, «что та права в своей догадке — что эта амазонка действительно ирландка, что она знает ее, так как видела раньше». Тогда горничная воскликнула: «Боже мой, какими длинными шагами идет эта девица и как неловко она управляется со своим платьем!» Мисс Макдональд, желая положить конец этому разговору, поторопила спутников рысью. Пешие путники затем свернули через холмы и около одиннадцати часов добрались до дома Кингсбурга, а всадники прибыли вскоре после них.

Когда они прибыли, возникли некоторые трудности с ужином, так как миссис Макдональд из Кингсбурга уже легла отдыхать. Когда муж сказал ей, что принц в доме, она немедленно встала, и под ее руководством был накрыт стол. Угощением были яйца, масло и сыр. Чарльз плотно поужинал, выпил несколько бокалов вина, выкурил трубку табака и лег спать. На следующее утро возник спор о том, какую одежду ему носить; Кингсбург, опасаясь, что его маскировка может быть раскрыта, убеждал Чарльза надеть горский костюм, на что тот с радостью согласился. Но поскольку вокруг было полно зорких глаз слуг, было решено, что во избежание подозрений он покинет дом в той же одежде, в которой приехал, а переоденется уже в дороге. Когда он облачился в свои женские наряды и вошел в гостиную, Чарльз заметил, что дамы о чем-то оживленно шептались, поглядывая на него. Он захотел узнать предмет разговора, и миссис Макдональд сообщила ему, что они хотят получить локон его волос. Принц сразу же согласился, и, положив голову на колени мисс Флоры, позволил срезать локон желтых волос — чтобы хранить его как самую дорогую семейную реликвию и оберегать так же ревностно, как доброе имя. Несколько шелковистых нитей того самого локона я видел сам. У мистера Макьяна есть часть его в кольце, которое, вероятно, будет похоронено вместе с ним. После того как волосы были срезаны, Кингсбург подарил принцу новую пару туфель, а старые — через которые проглядывали пальцы — были отложены в сторону и сочтены не менее священными, чем прядь волос. Позже их купил один джентльмен-якобит за двадцать гиней — самая высокая цена, когда-либо зафиксированная за подобный предмет.

Затем Кингсбург, Флора и принц отправились в Портри, причем Кингсбург нес горский костюм под мышкой. Пройдя небольшое расстояние, Чарльз зашел в лес и сменил наряд. Теперь на нем были короткая куртка и жилет из тартана, килт и чулки, плед, а также парик и берет. Здесь Кингсбург расстался с принцем и вернулся домой. В сопровождении проводника Чарльз затем двинулся через холмы, в то время как мисс Макдональд поскакала по проселочной дороге в Портри, чтобы разведать обстановку и узнать о слухах, волнующих страну.

Было довольно трудно вывезти принца со Ская; команде из Портри нельзя было доверять, так как по возвращении они могли проболтаться о местонахождении беглеца. В этой затруднительной ситуации один из друзей принца вспомнил, что на одном из соседних озер есть небольшая лодка, и ее перетащили два брата при помощи нескольких женщин через милю болотистой местности к морскому берегу. Она была совершенно непригодна для плавания — дырявая, как старые башмаки, которые так ценил Кингсбург, — но братья, ничего не боясь, спустили ее на воду и переправились на Расей.

Когда пришло известие, что принц близко, молодой Расей, который не участвовал в восстании, и его кузен Малкольм Маклауд, который участвовал, раздобыли крепкую лодку и с двумя гребцами, которых они привели к присяге хранить тайну, переправились на Скай. Они высадились примерно в полумиле от Портри, и Малкольм Маклауд в сопровождении одного из людей направился к гостинице, где нашел принца и мисс Макдональд. Шел сильный дождь, и до того, как он прибыл, Чарльз промок до нитки. Первое, что потребовал принц, был драм; затем он надел сухую рубашку, а после этого плотно поел жареной рыбы, хлеба, сыра и масла. Люди в гостинице не подозревали о его ранге, и он разговаривал и шутил с ними. Малкольм Маклауд к этому времени вернулся к лодке, где стал ждать прихода принца. Проводник умолял Чарльза немедленно уезжать, указывая на то, что гостиница — это место сбора всякого рода людей и что кто-нибудь может раскрыть его маскировку — на все это принц охотно согласился; но дождь все не прекращался, и он заговорил о том, чтобы рискнуть всем и остаться там на всю ночь. Проводник стал еще настойчивее, и принц наконец выразил готовность уйти, только перед уходом пожелал выкурить трубку табака. Он выкурил трубку, попрощался с мисс Макдональд, вернул ей небольшую сумму, которую одолжил, подарил ей свою миниатюру и выразил надежду, что еще встретит ее в Сент-Джеймсе. Ранним июльским утром, имея при себе четыре рубашки, бутылку бренди, привязанную к одной стороне пояса, бутылку виски, привязанную к другой, и холодную курицу, завернутую в носовой платок, он под руководством проводника спустился к скалистому берегу, где так долго ждала лодка. Через несколько часов они достигли Расея.

На Расее принц оставался недолго. Он вернулся на Скай, некоторое время жил в Страте, скрываясь в странных местах и нося множество маскировок, — наконец, благодаря помощи вождя Маккиннонов, он добрался до материка. К этому времени правительству стало известно, что принц бродил по острову, и Малкольм Маклауд, Кингсбург и мисс Макдональд были арестованы. Мисс Макдональд сначала была заключена в замок Данстаффнидж, а затем перевезена в Лондон. Ее заключение, по-видимому, не было суровым, и она была освобождена, как говорят, по особой просьбе Фредерика, принца Уэльского. Она и Малкольм Маклауд вместе вернулись в Шотландию. В 1750 году Флора вышла замуж за Аллана Макдональда, младшего Кингсбурга, и после смерти его отца в 1772 году молодые люди переехали жить на ферму. Здесь их посетили доктор Джонсон и Босуэлл. Вскоре после этого семья уехала в Америку, а в 1775 году Кингсбург вступил в Королевский полк горских эмигрантов. Позже он служил в Канаде и, наконец, вернулся на Скай, выйдя на половинное жалованье. У Флоры было семеро детей, пять сыновей и две дочери; сыновья, по старой скайской традиции, стали солдатами, а дочери — женами солдат. Она умерла в 1790 году и была похоронена на кладбище Килмуир. К позору джентльменов Ская — в жилах многих из которых течет ее кровь — могила находится в состоянии полного запустения. Когда я видел ее два или три месяца назад, она была покрыта густыми зарослями крапивы. Их никто не трогает. Турист может изуродовать надгробия и унести осколки от разбитого бюста, но даже самый смелый или самый восторженный вряд ли сорвет крапиву с самой знаменитой могилы. Где-то нужно провести черту, и вандализм проводит ее на крапиве — он ни за что на свете не станет жалить собственные пальцы.

Старый дом Кингсбурга.

О Смерть! О Время! О мужчины и женщины, о которых мы читали, какие жадные, но тщетные руки мы протягиваем к вам! Как бы мы хотели услышать ваши голоса, увидеть ваши лица, заметить хотя бы взмах ваших одежд! С странным чувством бродишь вокруг руин дома Коррихатахин, вспоминая попойку, устроенную там сто лет назад покойным Босуэллом и молодыми горцами, тоже давно умершими. Но руины старого дома Кингсбурга волнуют больше, чем руины старого дома Коррихатахин. На берегу озера Снизорт — вод, некогда затененных парусами галер Хакона, — мы натыкаемся на это древнее место. Очертания стен едва различимы в виде бугорка на травянистом дерне; а там, где горели очаги, топали маленькие ножки, ели и пили мужчины и женщины и дымился гостеприимный стол, растут огромные деревья. Сюда пришли Флора Макдональд и принц — за чью голову давали тридцать тысяч фунтов — одетый в женское платье; здесь они отдыхали ночь и уехали на следующее утро. И простыни, в которых спал странник, были бережно отложены, и годы спустя они стали саваном для хозяйки дома. А старые туфли, которые носил принц, Кингсбург хранил до самой смерти, а после этого «ревностный джентльмен-якобит» заплатил двадцать гиней за это сокровище. Эта любовь к юному Асканию! — резня при Каллодене и благородная кровь, окрасившая многие эшафоты, не могли ее смыть. Представьте его размышления обо всей этой преданности, когда он был старым спившимся человеком в Риме — блеск короны его предков совершенно угас в его подернутых пеленой и хмельных глазах! И когда Флора была здесь хозяйкой, в то же самое место пришли Босуэлл и Джонсон с простудой. Там доктор поприветствовал Флору, шмыгая носом, произнес комплименты и спал в той самой постели, которую занимал принц. Там Босуэлл был в сердечном настроении и, как было в его обычае, «поощрял веселый бокал». И все эти люди — призраки и даже меньше того. И пока я пишу, на озере Снизорт поднимается ветер, и сквозь осенний дождь желтые листья падают на те места, где сидели принц, доктор и подхалим.

Флора Макдональд и доктор Джонсон.

Приятно знать, что Поуп видел Драйдена, сидящего в кресле у камина в кофейне «Уиллс», и что Скотт встречался с Бернсом у Адама Фергюсона. Приятно также знать, что доктор Джонсон и Флора Макдональд встречались. Это было похоже на встречу двух широко разделенных эпох и порядков вещей. Флит-стрит и горы Куллин с оссиановскими туманами на вершинах сошлись лицом к лицу. Приятно также знать, что мудрецу понравилась леди, а леди понравился мудрец. После отъезда принца следующим великим событием в истории Гебрид стало прибытие доктора Джонсона. Доктор приехал, осмотрелся, вернулся в Лондон и написал свою книгу. После этого было много войн; и островитяне стали солдатами, сражаясь в Индии, Америке и на Пиренейском полуострове. Тартаны развевались сквозь дым каждого британского сражения, и не было более отчаянных штыковых атак, чем те, что бросались в бой под вой волынки. В конце прошлого и начале нынешнего века половина ферм на Скае арендовалась офицерами, вышедшими на половинное жалованье. Армейский список был для острова тем же, чем для Лондона — почтовый справочник. Затем Скотт пришел в Хайлендс, ведя за собой целый мир туристов. Затем через Скай проехал доктор Джон Маккаллох — язвительный, осуждающий, эпиграмматичный — и ужасной была ярость, вызванная публикацией его писем, — ярость особенно тех людей, которые оказывали ему гостеприимство и услуги, и чей стиль разговора был спародирован, а домашние порядки высмеяны за их же доброту. Затем последовали выселения, эмиграции и неурожай картофеля. Все становится прозаичным по мере приближения к нашему времени. Затем мой друг мистер Хатчесон основал свой великолепный флот горских пароходов. Пока я пишу, железный конь уже в Дингуолле, и скоро он будет в Кайлеакине — через пролив, по которому семь веков назад проплыл король Хакон. Через пару лет или около того Портри будет находиться в двадцати четырех часах пути от Лондона — столько времени потребуется туристу, чтобы приехать, столько времени потребуется черномордой овце, чтобы уехать.

«Оссиан» Макферсона.

Странствуя по Западным островам, сталкиваешься с Оссианом и погружаешься в море недоумений относительно подлинности перевода Макферсона. То, что прекрасные поэмы могли быть сочинены в Хайлендсе так много веков назад и что они могли существовать на протяжении этого огромного периода времени в памяти и на устах простого народа, достаточно поразительно. Пограничные баллады — дети в своем расцвете по сравнению с седыми оссиановскими легендами и песнями. С другой стороны, теория о том, что Макферсон, чьи литературные опыты, когда он не претендовал на перевод, крайне бедны и скудны, мог силой воображения создать поэмы, признанные полными прекрасных вещей, с сильным местным колоритом, не лишенные странного чувства отдаленности, с героями, призрачными, словно увиденными сквозь кельтские туманы: поэмы, которые были приняты его соотечественниками как подлинные, которые доктор Джонсон презрительно ругал, а доктор Блэр восторженно хвалил; которые были переведены на каждый язык Европы; которыми восхищались Гете и Наполеон; из которых Карлейль почерпнул своего «красного сына печи» и множество других памятных фраз; и вокруг которых уже более ста лет бушует критическая и филологическая битва, причем победа не склоняется ни на одну сторону, — что бедный Макферсон мог создать эти поэмы, если это вообще возможно, еще более поразительно, чем их претензия на древность. Если Макферсон создал Оссиана, он был атлетом, который совершил один удивительный прыжок и навсегда остался парализованным; стрелком, который попал в яблочко с первого выстрела и больше никогда не мог попасть в мишень. Хорошо известно, что горцы, как и все полуцивилизованные народы, имели свои легенды и менестрелей; что они любили декламировать поэмы и руны; и что человек, который удерживал в памяти наибольшее количество сказок и песен, оживлял собрания у древних торфяных костров, как ваш Сидней Смит оживляет современный обед. И удивительно, как много легендарного материала может удержать одна память. В качестве иллюстрации доктор Браун в своей «Истории Хайлендса» сообщает нам, что «покойный капитан Джон Макдональд из Брейкиша, уроженец острова Скай, под присягой заявил в возрасте семидесяти восьми лет, что в детстве, между двенадцатью и пятнадцатью годами (около 1740 года), мог повторить от ста до двухсот гэльских поэм, различающихся по длине и количеству стихов; и что он выучил их от восьмидесятилетнего старика, который годами пел их его отцу, когда тот ложился спать вечером, и весной и зимой, прежде чем вставал утром». Покойный доктор Стюарт, священник из Ласса, знал «старого горца на острове Скай, который повторял ему три дня подряд, по несколько часов каждый день, без колебаний и с величайшей быстротой, многие тысячи строк древней поэзии и продолжал бы свои повторения гораздо дольше, если бы доктор потребовал от него этого». От такого бушующего потока песен доктор, несомненно, бежал, спасая свою жизнь. Без сомнения, на островах существовало огромное количество поэтического материала. Но более того, когда Макферсон по просьбе Хоума, Блэра и других отправился в Хайлендс собирать материалы, он, несомненно, получил гэльские рукописи. Мистер Фаркуарсон (как сообщает нам доктор Браун), префект по учебной части в колледже Дуэ во Франции, был владельцем гэльских рукописей, и в 1766 году он получил копию «Оссиана» Макферсона, а мистер Макгилливрей, студент того времени, часто видел, как их (Оссиана Макферсона и рукописи мистера Фаркуарсона) сверяли, и слышал жалобы на то, что переводы очень далеки от энергии и красоты оригиналов; и упомянутый мистер Макгилливрей был убежден, что рукописи содержали все поэмы, переведенные Макферсоном, потому что очень отчетливо помнил, как слышал, что мистер Фаркуарсон сказал после прочтения переводов: «что у него в коллекции были все эти поэмы». Доктор Джонсон никогда не мог спокойно говорить об этом деле. «Покажите мне оригинальные рукописи», — ревел он. «Пусть мистер Макферсон сдаст рукопись в один из колледжей Абердина, где есть люди, способные судить; и если профессора подтвердят подлинность, тогда спору придет конец». Макферсон, когда его правдивость была грубо поставлена под сомнение, закутался в гордое молчание и пренебрег ответом. В конце концов, однако, он подчинился испытанию, которое предложил доктор Джонсон. В книжном магазине он на несколько месяцев оставил оригиналы своих переводов, объявив об этом публично и заявив, что все заинтересованные лица могут прийти и изучить их. Однако никто не пришел; гордость Макферсона была задета, и после этого он стал еще более упрямо молчаливым и неразговорчивым, чем когда-либо. Не было нужды в такой огромной суматохе из-за предъявления рукописей. Можно было с первого взгляда увидеть, что оссиановские поэмы не были подделками — во всяком случае, что Макферсон их не подделывал. Даже в английском переводе в значительной степени чувства, привычки, описанные способы мышления совершенно первобытны; читая его, мы словно вдыхаем утренний воздух мира. Личное существование Оссиана, я полагаю, столь же сомнительно, как и личное существование Гомера; и если он когда-либо жил, он велик, как Гомер, благодаря своим притокам. Оссиан впитал в себя каждый лирический ручеек, он приумножил себя во всех отношениях, он осушил века их песен; и, живя устной и цыганской жизнью, передаваясь из поколения в поколение, не будучи записанными и не имея окончательно зафиксированных очертаний, авторство этих песен переходит к множеству людей, причем каждый рассказчик имеет к этому большее или меньшее отношение. На протяжении веков плавающий легендарный материал перекраивался, дополнялся и изменялся под влиянием меняющегося духа и эмоций кельта. Чтение оссиановских фрагментов похоже на посещение скелета одного из южноамериканских городов; похоже на прогулку по улицам раскопанных Помпей или Геркуланума. Эти поэмы, если они грубы и бесформенны, трогательны и почтенны, как руины в пустыне, имена строителей которых неизвестны: чьи башни и стены, хотя и возведенные не в соответствии с принципами современной архитектуры, воздействуют на дух и разжигают воображение гораздо сильнее, чем более благородные и недавние постройки; их залы, ныне лишенные крыши, века назад были населены жизнью и смертью, радостью и печалью; их стены были изношены и скруглены временем, их камни изборождены и изъедены яростными слезами зимних дождей; на сломанной арке и зубчатой стене каждый апрель на протяжении веков зажигал свет пустынных цветов; и они стоят, укутанные плющом, бородатые мхами и окрашенные лишайниками под солнцами забытых лет. Так и эти песни в оригинале — сильные, простые, живописные в своем распаде; в английском языке мистера Макферсона они — гибриды и метисы. Они напоминают замок Данвеган, аморфную массу кладки всех мыслимых архитектурных стилей, в которой девятый век соседствует с девятнадцатым.

В этих поэмах не только характер и привычки отдают первобытным временем, но и присутствует необычайная правдивость местного колорита. «Илиада» покрыта жидкой мягкостью ионического неба. В стихах Чосера вечный май и запах недавно расцветших английских живых изгородей из боярышника. В Оссиане, точно так же, небо облачное, на берегу шум волн, ветер поет в соснах. Эта правдивость местного колорита — сильный аргумент в пользу подлинности. Я, со своей стороны, никогда не поверю, что Макферсон был кем-то большим, чем довольно свободным переводчиком. Несмотря на насмешку Гиббона, я «допускаю предположение, что Оссиан жил, а Фингал пел»; и, более того, я верю, что эти туманные призрачные оссиановские фрагменты с их героями на колесницах, которые приходят и уходят, как облака на ветру, их частые видения, «звезды, тускло мерцающие сквозь их формы», их девы, прекрасные и бледные, как лунные радуги, в своем литературном месте достойны всяческого признания. Если вы считаете эти поэмы преувеличенными, выйдите в Слигачан и посмотрите, какую дикую работу проделывает карандаш лунного света на массе движущегося пара. Кажется ли это природой или сном сумасшедшего? Посмотрите на волнистые облака, катящиеся с вершины Блаавина, все золотые и пылающие в лучах восходящего солнца! Стихи Вордсворта не более полно отражают Озерный край, чем поэмы Оссиана — ужасающие пейзажи островов. Мрачен, свиреп и уныл, как ночной ветер, этот напев, ибо не с розой и соловьем имел дело старый бард, а с чертополохом, колышущимся на руинах, вертикальными камнями, отмечающими места захоронения героев, плачущими женскими лицами, белыми, как морская пена при луне, бризом, скорбящим в одиночестве в пустыне, битвами и дружбой его далекой юности и бегом «темно-коричневых лет». Эти поэмы — чудесные транскрипты гебридских пейзажей. Они так же полны туманов, как и сами гебридские глены. Оссиан ищет свои образы в туманных призраках. Возьмите следующее описание двух вождей, разлученных своим королем: — «Они опускаются от своего короля с обеих сторон, как две колонны утреннего тумана, когда солнце встает между ними на его сверкающих скалах. Темно их качение с обеих сторон, каждая к своему тростниковому пруду». Вы не можете не восхищаться этим образом; и я видел это туманное обстоятельство сегодня утром, когда царственное солнце ударило землю своим золотым копьем, и расщепленные туманы покатились назад к своим прудам, как виновные существа.

Что в Хайлендсе существовал большой корпус поэтических рукописей, мы знаем; мы также знаем, что, когда его вызвали на это, Макферсон представил свои оригиналы; и возникает вопрос: был ли Макферсон компетентным и верным переводчиком этих рукописей? Воспроизвел ли он оригинал во всей его силе и остроте? В целом, возможно, Макферсон перевел древние горские поэмы так же верно, как Поуп перевел Гомера, но его версия во многих отношениях дефектна и неверна. Английский Оссиан — это Оссиан Макферсона, точно так же, как самая популярная английская «Илиада» — это «Илиада» Поупа. Макферсон не был всесторонне подготовленным гэльским ученым; его версия полна ошибок и неверного понимания смысла, и он выражал себя в модной поэтической манере своего дня. Вы находите отголоски Мильтона, Шекспира, Поупа и Драйдена, и эти отголоски придают всему его исполнению гибридный вид. Оно выглядит пестрым; это вещь из всякой всячины, из лоскутов и заплаток; в нем древность и его собственный день несообразно смешаны — как Макбет в парике или руины, украшенные новыми и кричащими знаменами. Вот версия Макферсона части третьей книги «Фингала»:

«Фингал увидел сына Старно: он вспомнил Агандекку. Ибо Сваран со слезами юности оплакивал свою белогрудую сестру. Он послал Уллина Песен пригласить его на пир раковин. Ибо приятно на душу Фингала вернулось воспоминание о первой из его возлюбленных!

«Уллин пришел старческими шагами и заговорил с сыном Старно. 'О ты, что живешь вдали, окруженный, как скала, своими волнами! Приходи на пир короля и проведи день в покое. Завтра давай сразимся, о Сваран, и разобьем эхо щитов'. 'Сегодня', — сказал гневный сын Старно, — 'мы разобьем эхо щитов: завтра мой пир будет накрыт; но Фингал будет лежать на земле'. 'Завтра пусть будет накрыт пир', — сказал Фингал с улыбкой. 'Сегодня, о мои сыновья, мы разобьем эхо щитов. Оссиан, стой ты возле моей руки. Галл, подними свой страшный меч. Фергус, согни свой кривой тис. Брось, Филлан, свое копье через небеса. Поднимите свои щиты, как потемневшую луну. Пусть ваши копья будут метеорами смерти. Следуйте за мной по пути моей славы. Сравняйтесь со мной в подвигах в битве'.

«Как сотня ветров на Морвене; как потоки сотни холмов; как облака летят последовательно по небесам; как темный океан нападает на берег пустыни; так ревя, так огромно, так ужасно армии смешались на эхо-пустоши Лены. Стон людей распространился по холмам; он был подобен грому ночи, когда облака разрываются над Коной, и тысяча призраков кричат одновременно на полом ветру. Фингал бросился вперед в своей силе, ужасный, как дух Тренмора, когда в вихре он приходит на Морвен, чтобы увидеть детей своей гордости. Дубы звучат на их горах, и скалы падают перед ним. Тускло видимый, как молния в ночи, он широко шагает с холма на холм. Кровавой была рука моего отца, когда он вращал блеск своего меча. Он помнил битвы своей юности. Поле опустошено в ходе битвы.

«Рино шел, как столп огня. Темно чело Галла. Фергус бросился вперед с ногами ветра. Филлан, как туман холма. Оссиан, как скала, спустился вниз. Я ликовал в силе короля. Многими были смерти моей руки! Мрачен блеск моего меча! Мои локоны не были тогда такими седыми; и не дрожали мои руки от старости. Мои глаза не были закрыты во тьме; мои ноги не подводили меня в беге.

«Кто может поведать о смертях людей, кто — о подвигах могучих героев, когда Фингал, горящий в своем гневе, пожрал сыновей Лохлина? Стоны нарастали от холма к холму, пока ночь не покрыла все. Бледные, уставившись, как стадо оленей, сыновья Лохлина собираются на Лене».

Так пишет Макферсон. Я прилагаю более буквальный и верный перевод этого отрывка, в котором в некоторой степени можно ощутить вкус дикого меда оригинала:—

«Фингал разглядел прославленного сына Старна, И он вспомнил деву снега: Когда она пала, Сваран плакал О юной деве с ярчайшими щеками.

«Уллин песен (бард) приблизился, Чтобы пригласить его на пир на берегу. Сладостным для короля великих гор Было воспоминание о его первой возлюбленной деве.

«Уллин с самыми старческими шагами (шагами слабейшей старости) подошел близко, И так обратился к сыну Старна: 'Ты из далекой страны, ты храбрый, Подобный, в своей кольчуге и своем оружии, Скале посреди валов, Приходи на пир вождей; Проведи день спокойствия в пиршестве; Завтра вы разобьете щиты В борьбе, где играют копья'.

«'В этот самый день', — сказал сын Старна, — 'в этот самый день Я разобью на холме копье; Завтра твой король будет низко в пыли, А Сваран и его храбрецы будут пировать'.

«'Завтра пусть герой пирует', — Улыбаясь, сказал король Морвена; 'Сегодня давай сразимся в битве на холме, И разобьем могучий щит. Оссиан, стой ты рядом со мной; Галл, ты великий, подними свою руку; Филлан, брось свое несравненное копье; Поднимите свои щиты высоко, Как луна в тени в небе; Пусть ваши копья будут как вестник смерти. Следуй, следуй за мной в моей славе; Будьте как воинства (как сотни) в конфликте'.

«Как сотня ветров в дубе Морвена; Как сотня потоков с крутосклонной горы; Как облака, собирающиеся густо и черно; Как великий океан, изливающийся на берег, Столь широкие, ревущие, темные и свирепые, Встретились храбрецы, охваченные огнем, на Лене. Крик воинств на плечах (костях) гор

Был как поток в ночь шторма, Когда разрывается облако над долинной Коной, И тысяча призраков громко кричат На невидимом кривом ветру курганов.

«Стремительно король продвигался в своей мощи, Как дух Тренмора, безжалостный призрак, Когда он приходит в вихревом порыве валов К Морвену, земле своих любимых предков. Дуб звучит на горе, Перед ним падает скала холмов; Сквозь вспышку молнии виден дух — Его великие шаги от кургана к кургану.

«Кровавым, я полагаю, был мой отец в поле, Когда он выхватил с силой свой меч; Король помнил свою юность, Когда он сражался в битве гленов.

«Рино мчался, как огонь неба, Мрачным и черным был Галл, (полностью черный;) Фергус бросился, как ветер на горе; Филлан продвигался, как туман на лесах; Оссиан был как столп скалы в бою. Моя душа ликовала в короле, Многими были смерти и мрачными Под молнией моего великого меча в борьбе.

«Мои локоны не были тогда такими седыми, И не дрожала моя рука от старости. Свет моего глаза был неугасим, И всегда неутомимой в странствиях была моя нога.

«Кто расскажет о смертях людей? Кто — о подвигах могучих вождей? Когда разгорелся в гневе король; Лохлин был поглощен на склоне горы. Звук за звуком поднимался от воинств, Пока не пала на волны ночь. Слабые, дрожащие и бледные, как (преследуемые) олени, Лохлин собрался на покрытой пустошью Лене».

Для английских читателей солнце Оссиана тускло светит сквозь туман многословия. Следует надеяться, что туман однажды будет удален — это прямой долг одного из ученых соотечественников Оссиана — удалить его.

Не следует полагать, что оссиановские легенды часто повторяются сейчас у островных торфяных костров; но многие рассказываются, по существу напоминающие те, что доктор Дасент перевел для нас с норвежского. Как у северных народов есть общая флора, так у них есть общая легендарная литература. Сверхъестественное принадлежит их сказкам, как северное сияние принадлежит их небесам. Скайские легенды. Те истории, которые я слышал на Скае, и многие другие, происходящие из тех же корней, мне рассказывали в Лоулендсе и в Ирландии. Они полны ведьм и волшебников; великих диких великанов, кричащих: «Хив! Хау Хоаграйх! Это напиток твоей крови утоляет мою жажду этой ночью»; чудесных замков с башенками и банкетными залами; магических заклинаний и душ мужчин и женщин, скорбно заключенных в формы зверя и птицы. Как сказки, немногие из них можно считать совершенными; сверхъестественный элемент силен во многих, но часто он разрушается из-за какого-то прозаического или нелепого обстоятельства: заклинание как-то улетучивается, и вам уже не хочется читать дальше. Время от времени духовное и жуткое воображение переходит в отталкивающую фамильярность и уничтожает само себя. В этих историях все времена и условия жизни любопытно смешаны, и эта смесь показывает переход истории с языка на язык через поколения. Если вы обнаружите на пустынном берегу Ская бревно с индейской резьбой, проглядывающей сквозь корку местных ракушек, не нужно пророка, чтобы увидеть, что оно пересекло Атлантику. Ограничивая свое внимание только Скаем — местом, где найдено бревно, — индейская резьба является анахронизмом; но нет никакого анахронизма, когда вы приходите к мысли, что бревно принадлежит другому континенту и что оно достигло своего конечного места упокоения через дующие ветры и качающиеся волны. Эти старые горские истории, начинающиеся в древности и причудливо заканчивающиеся прикосновением современности, являются уроками в науке критики. В балладе наличие анахронизма, появление сравнительно современного штриха манер или детали одежды ни в малейшей степени не обесценивает претензию баллады на древность — при условии, что можно доказать, что до того, как быть записанной, она вела устное существование. Каждая баллада, существующая в народной памяти, принимает окраску периодов, через которые она прошла, точно так же, как поток принимает окраску различных почв, через которые он течет. В прошлом году мистер Роберт Чемберс попытался бросить тень сомнения на предполагаемую древность сэра Патрика Спенса из-за следующего стиха:—

«О, неохотно, неохотно наши добрые шотландские лорды Намочили свои туфли на пробковых каблуках; Но задолго до того, как игра была окончена, Они намочили свои головы сверху»,

туфли на пробковых каблуках не носили ни шотландские лорды, ни лорды любой другой нации так рано, как в правление Александра III, в период которого сэр Патрик Спенс отправился в свое катастрофическое плавание. Но появление такой сравнительно современной детали личного наряда не бросает никакой тени на древность баллады, потому что при ее устной передаче каждый певец или рассказчик естественно снаряжал шотландских лордов в тот конкретный вид обуви, который шотландские лорды носили в его собственное время. Анахронизм такого рода ничего не доказывает, потому что такой анахронизм вовлечен в саму природу дела и должен встречаться в каждом старом произведении, которое часто декламируется и условия которого не были окончательно зафиксированы письменно. В старых горских историях, на которые я ссылаюсь, самые дикие анахронизмы встречаются наиболее часто; с полным презрением к исторической точности все периоды перемешаны вместе; они напоминают танец на внешней сцене балагана на сельской ярмарке перед началом представлений, в котором закованный в латы крестоносец, король Ричард III, буфетчица и современный «денди» встречаются, смешиваются и скрещивают руки с самым совершенным знакомством и отсутствием удивления. И некоторые из этих нарушений исторической точности достаточно поучительны и проливают некоторый свет на туфли на пробковых каблуках шотландских лордов в балладе. В одной истории русалка и генерал британской армии представлены как влюбленные друг в друга и проводящие тайные встречи. Вот анахронизм с лихвой, достаточный, чтобы заставить мистера Роберта Чемберса уставиться и ахнуть. Как бы он вычислил возраст этой истории? Сделал бы он ее такой же старой, как русалка, или такой же современной, как британский генерал? Лично у меня нет ни малейшего сомнения, что история стара и что в своей первоначальной форме она касалась определенных любовных сцен между русалкой и великим воином. Но история жила поколениями как традиция, рассказывалась у скайских торфяных костров, и каждый рассказчик давал ей что-то свое, какой-то штрих, взятый из современной жизни. Русалка, конечно, остается, ибо она sui generis; ищите в природе, и для нее вы не найдете эквивалента — вы не можете перевести ее во что-то другое. С воином все совершенно иначе; он теряет копье и щит и естественно вырастает в современного генерала с позолоченной шпорой, алым мундиром и треуголкой с перьями. Тот же самый вид изменений, возникающий из замены современных деталей древними, современных эквивалентов древними фактами, должен продолжаться в каждой песне или повествовании, которые устно передаются из поколения в поколение.

Многие из этих историй, даже когда они несовершенны сами по себе или напоминают те, что рассказываются в других местах, любопытно окрашены кельтским пейзажем и пронизаны кельтским воображением. При их прослушивании особенно поражает голая, пустынная, безлесная страна; и это впечатление создается не каким-либо формальным изложением фактов; оно возникает отчасти из-за малого количества действующих лиц в историях, отчасти из-за пустынных пространств, по которым путешествуют актеры, и отчасти из-за количества падальщиков-ворон, воронов и злобных горных лисиц, которых они встречают в своих странствиях. «Худи», как называют ворону, прыгает, порхает и каркает во всех историях. Ее черное крыло видно повсюду. И именно частое появление этих зверей и птиц, никогда не знакомых, никогда не одомашненных, всегда вне жилища, всегда являющихся дурным предзнаменованием, когда они летят или крадутся через путь, придает историям большую часть их жуткого и зловещего характера. Кельт еще не покорил природу. Он дрожит перед неизвестными силами. Он не может быть игривым из-за страха, который живет в его сердце. В его легендах нет веселого Пака, нет Ариэля, нет Робина Доброго Малого, даже нет полудоброго, полузлобного Брауни. Эти существа живут в воображении, более освобожденном от страха. Туманы ослепляют кельта на его опасном горном склоне, море разбивается в белую пену на его скалах, ветер сгибает и делает карликовыми его сосновые леса; и поскольку природа жестока к нему, а его свет и тепло собираются с пустоши, а его самая обильная пища — из водоворота и пены, нам не стоит удивляться, что мало грациозных фигур преследует его фантазию.

[1] Эта битва занимает то же место в ранних шотландских летописях, что Трафальгар или Ватерлоо занимают в более поздних британских. Она стоит на заре шотландской истории — звучная, мелодичная. К несчастью, однако, правда должна быть сказана — битва была ничейной, ни одна из сторон не могла претендовать на победу. Профессор Мунк в своих примечаниях к «Хронике Мэна и Судрей» дает следующий отчет о сражении и переговорах, которые ему предшествовали:—

«Когда король Хакон появился у Эра и встал на якорь у Аррана, король Александр, который, по-видимому, присутствовал сам в Эре или в окрестностях города с большей частью своих сил, начал переговоры, посылая несколько посланий через францисканских или доминиканских монахов с целью договориться о мире. Не показал себя не желающим вести переговоры и король Хакон, что он достаточно доказал, позволив Эогану из Аргайла уйти с миром, одарив его, кроме того, подарками при условии, что он сделает все возможное для достижения примирения, — Эоган обязался, если не преуспеет, вернуться к королю Хакону. Возможно, именно благодаря усилиям Эогана было заключено перемирие, чтобы начать переговоры более формальным образом. Король Хакон теперь отправил посольство, состоящее из двух епископов, Гилберта из Хамара и Генри из Оркнейских островов, с тремя баронами к Александру, которого они нашли в Эре. Их хорошо приняли, но они не смогли получить никакого определенного ответа — Александр заявил, что перед тем, как предлагать условия, он должен посоветоваться со своими советниками; сделав это, он не преминет сообщить королю Хакону результат. Норвежские посланники, следовательно, вернулись к своему королю, который тем временем перебрался на Бьют. На следующий день, однако, прибыли посланники от короля Александра, принеся список тех островов, которые он не хотел уступать, — а именно Арран, Бьют и Камри (то есть, говоря в общем, острова внутри Кентира), что подразумевает, что он теперь предлагал отказаться от своих претензий на все остальные. Конечно, не стоит удивляться, что ему не хотелось видеть те острова, которые контролировали вход в Клайд, в руках другой державы. Король Хакон, однако, подготовил другой список, который содержал названия всех тех островов, которые он требовал для короны Норвегии; и хотя точное содержание неизвестно, нет сомнений, что по крайней мере Арран и Бьют были среди них. Сага говорит, что в целом большой разницы, в конце концов, не было, но что, тем не менее, окончательного примирения достичь не удалось — шотландцы пытались только затянуть переговоры, потому что лето прошло и началась плохая погода. Шотландские посланники наконец вернулись, и король Хакон перебрался с флотом к Камри, недалеко от Ларгса, в направлении Канингема, несомненно, с целью быть либо ближе под рукой, если переговоры провалятся и потребуется высадка, либо только для того, чтобы запугать своих противников и ускорить заключение мира, так как рейд сам по себе кажется гораздо менее безопасным, чем рейд Ламлаша или Бьюта. Король Александр действительно посылал несколько сообщений, и было решено провести новый конгресс немного дальше вглубь страны, что показывает, что король Александр теперь переместился из Эра в место ближе к Ларгсу, возможно, в Кэмпхилл (на дороге из Ларгса в Килбирни), где, согласно местному преданию, король разбил лагерь. Норвежскими посланниками были, как и прежде, некоторые епископы и бароны; шотландскими комиссарами были некоторые рыцари и монахи. Дебаты были долгими, но все еще без какого-либо результата. Наконец, когда день склонялся к вечеру, начала собираться толпа шотландцев, и, поскольку она продолжала увеличиваться, норвежцы, не считая себя в безопасности, вернулись, ничего не добившись. Норвежские воины теперь настойчиво требовали, чтобы перемирие было расторгнуто, потому что их провизия начала истощаться, и они хотели грабить. Король Хакон соответственно отправил одного из своих оруженосцев по имени Колбейн к королю Александру с письмом, изданным этим монархом, приказывая ему потребовать обратно то, что было дано им самим, и таким образом объявить перемирие законченным, предварительно, однако, предложив, чтобы оба короля встретились во главе своих соответствующих армий и попробовали личную конференцию перед тем, как дойти до крайностей; только если это не удастся, они могут пойти на битву как на последнее средство. Король Александр, однако, не объявил свое намерение прямо, и Колбейн, устав ждать, вручил письмо, получил письмо короля Хакона обратно и таким образом расторг перемирие. Его сопровождали к кораблям два монаха. Колбейн, докладывая королю Хакону о своих действиях, сказал ему, что Эоган из Аргайла настойчиво пытался отговорить короля Александра от сражения с норвежцами. Однако не похоже, чтобы Эоган вернулся к королю Хакону согласно своему обещанию. Этот монарх теперь был сильно раздражен и пожелал, чтобы шотландские монахи, возвращаясь, сказали своему королю, что он очень скоро возобновит военные действия и испытает исход битвы».

Соответственно, король Хакон отрядил короля Дугала, Алана Макрори, его брата, Ангуса с Айлы, Мурхарда из Кинтайра и двух норвежских военачальников с шестьюдесятью кораблями, чтобы те вошли в Лох-Лонг и разорили окрестные порты, в то время как он сам готовился высадиться с основными силами у Ларгса и сразиться с шотландской армией. По-видимому, этот отряд не встретил серьезного сопротивления, поскольку все шотландские силы, вероятно, были собраны близ Ларгса. Берега озера Лох-Ломонд и вся область Леннокс были разорены. Ангус даже отважился пройти через всю страну на другую сторону, вероятно, к Стерлингу, убивая людей и захватывая большое количество скота. После этого войска, находившиеся на берегу, вернулись на корабли. Однако здесь страшный шторм, бушевавший два дня (1 и 2 октября), разбил десять судов; один из норвежских капитанов внезапно заболел и скончался.

Основной флот у Ларгса также сильно пострадал от той же бури. Она началась в ночь с воскресенья (30 сентября) на понедельник (1 октября) и сопровождалась сильными ливнями. Большое транспортное судно дрейфовало на нос королевского корабля, снесло гальюн и запуталось в якорном канате; в конце концов его удалось отцепить, и оно дрейфовало к острову. Однако на королевском корабле пришлось убрать обычные тенты и покрытия, и утром (1 октября), когда начался прилив, ветер также сменил направление, и судно вместе с другим транспортным и военным кораблем было выброшено на главный берег, где они прочно сели на мель. Королевский корабль дрейфовал, имея пять якорей, и остановился, только когда был отдан восьмой. Король счел наиболее безопасным высадиться в шлюпке на остров Камрей вместе с духовенством, которое отслужило мессу, причем большинство верило, что буря была вызвана колдовством. Вскоре другие корабли начали дрейфовать; многим пришлось срубить мачты; пять судов дрейфовали к берегу, а три сели на мель. Люди на борту этих кораблей оказались в опасном положении, поскольку шотландцы, которые со своей возвышенной позиции могли прекрасно видеть, что происходит во флоте, направили против них отряды, в то время как шторм мешал их товарищам по флоту прийти им на помощь. Тем не менее они укомплектовали экипаж большого судна, которое первым выбросило на берег, и защищались как могли против превосходящих сил врага, который начал обстреливать их. К счастью, шторм немного утих, и король не только смог вернуться на борт своих кораблей, но даже послал им помощь на шлюпках; шотландцы были обращены в бегство, и норвежцы смогли провести ночь на берегу. Тем не менее в темноте некоторые шотландцы пробрались к судну и забрали все, что смогли. Утром (во вторник, 2 октября) сам король с несколькими баронами и отрядом войск отправился на берег на шлюпках, чтобы обезопасить ценный груз транспортного судна, или то, что от него осталось, что им и удалось сделать. Однако теперь показалась приближающаяся основная армия шотландцев, и короля, который поначалу намеревался остаться на берегу и лично возглавить свои войска, убедили его люди, опасавшиеся, что он подвергает себя слишком большому риску, вернуться на борт своего корабля. Число норвежцев, оставшихся на берегу, не превышало 1000 человек, 240 из которых под командованием барона Агмунда Крокиданса заняли холм, остальные расположились на берегу. Шотландцы, как рассказывается в саге, имели около 600 конных воинов в доспехах, многие из которых были на испанских скакунах, покрытых кольчугой; у них было много пехоты, хорошо вооруженной, особенно луками и топорами Лохабера. Норвежцы полагали, что сам король Александр был в армии: возможно, это правда. Однако из хроники Фордуна мы узнаем, что реальным командующим был Александр из Дандональда, стюард Шотландии. Шотландцы сначала атаковали холм с 240 воинами, которые медленно отступали, постоянно встречая врага лицом к лицу и сражаясь; но при отступлении вниз по склону, поскольку они не могли избежать ускорения движения по мере нарастания импульса, те, кто был на берегу, решили, что они разбиты, и на мгновение их охватила внезапная паника, которая стоила многих жизней; шлюпки были переполнены и затонули под тяжестью людей; другие, не добравшись до шлюпок, бежали в южном направлении и были преследуемы шотландцами, которые многих перебили; другие искали убежища на вышеупомянутом севшем на мель судне: наконец они сплотились за одним из севших на мель военных кораблей, и началась упорная битва; норвежцы, теперь, когда паника прошла, сражались отчаянно. Именно тогда молодой и доблестный Пирс из Карри, о котором говорят даже Фордун и Уинтон, был убит норвежским бароном Эндрю Николассоном, после того как дважды проскакал сквозь норвежские ряды. Шторм на некоторое время помешал королю Хакону помочь своим людям, и шотландцы, будучи в десять раз сильнее, начали брать верх; но в конце концов двум баронам удалось высадиться со свежими войсками, после чего шотландцы были постепенно оттеснены на холм, а затем обращены в бегство к горам. После этого норвежцы вернулись на борт кораблей; на следующее утро (3 октября) они вернулись на берег, чтобы забрать тела убитых, что, по-видимому, они и сделали совершенно беспрепятственно со стороны врага; все тела были перенесены в церковь, несомненно, на острове Бьют, и там похоронены. На следующий день (в четверг, 4 октября) король отвел свой корабль дальше под прикрытие острова, и в тот же день прибыл отряд, который был послан в Лох-Лонг. На следующий день (в пятницу, 5 октября), когда погода прояснилась, король послал людей на берег сжечь севшие на мель корабли, что также, по-видимому, было выполнено без какого-либо вмешательства со стороны врага. В тот же день он со всем флотом перешел в гавань Ламлаш.

С каким любопытным вниманием к деталям сага повествует о событиях этого бездымного древнего сражения — столь отличающегося от современных, где «ряды окутаны паром, а ветры утихают от грохота», — и как Пирс из Карри, «дважды проскакавший сквозь норвежские ряды», возвышается среди сражающихся! Как описатель битв, со времен изобретения пороха, Гомер был бы не лучше сэра Арчибальда Элисона. У нас больше точных сведений об этой стычке на побережье Эйршира в тринадцатом веке, чем о битве при Сольферино; и все же король Хакон лежит в могиле уже пять столетий, а Наполеон III и кайзер Иосиф еще живы. Да и «наш собственный корреспондент» к тому времени еще не появился на свет.

[2] Этим переводом я обязан моему ученому и талантливому другу, преподобному мистеру Макферсону из Инверари.

ВТОРОЕ ЗРЕНИЕ.

Куиранг.

Куиранг — одно из удивительных зрелищ Ская, и если вы хоть раз посетите его, то навсегда поверите в подлинность туманного и призрачного Оссиана. Куиранг — это ночной кошмар природы; он напоминает одну из безумных трагедий Ната Ли; он мог бы стать сценой для Вальпургиевой ночи; на нем мог бы проводиться шабаш норвежских ведьм. Говорят, что архитектура — это застывшая музыка; Куиранг — это застывший ужас и суеверие. Это огромный шпиль или собор из скал высотой в тысячу футов, с торчащими из него скалистыми иглами. Вещие сестры Макбета стоят на выжженной пустоши, а Куиранг стоит в регионе, столь же диком, как и он сам. Окружающая местность странная и аномальная: здесь она поднимается скалистыми хребтами, подобно позвоночнику какого-то огромного зверя, там опускается в лощины с заводями, которые почти всегда мерцают сквозь клочья туманного дождя. В ясный день, под ярким солнцем, подъем на Куиранг может быть вполне приятным; но ясный день вы найдете редко, ибо на призрачных утесах и остроконечных скалистых иглах плачущие облака Атлантики выбрали себе постоянное пристанище. Когда вы поднимаетесь, а каждый выступ и валун скользкий, каждый ручей — поток, ветер играет с вашей шапкой и заставляет ваш плед развеваться, словно метеор в неспокойном воздухе, белые измученные туманы кипят из черных расщелин и котлованов, а дождь превращает полдень в гибельные сумерки, — ужас пронзает ваши пульсы, мозг кружится на головокружительной тропе, и мысль о вашей комнате в туманном нижнем мире проносится через душу, подобно воспоминанию падшего Адама о своем рае. Тогда вы узнаете, если не знали раньше, что природа не всегда милостива; что не всегда она простирается в низменных благодатных землях, над которыми краснеют спокойные закаты и мычит тяжелое вымя скота; но что у нее бывают свирепые истерические настроения, в которых она застывает в гранитные утесы и пики и навлекает на себя и своих спутников ветры, что стонут и бушуют, и завесы свинцовых дождей. Если вы англичанин, вы будете привычно знать ее в ее милостивых настроениях, а если житель Ская — в ее более свирепых.

Саксонец и кельт.

Никто не независим от пейзажа и климата. Люди пропитаны духом той почвы, на которой они растут, совсем как виноград. Саксонец, воспитанный в тучной земле Кента или Сассекса, среди равнин тяжелой пшеницы и дубов, роняющих желуди, неизбежно должен быть иным существом, нежели кельт, который добывает пропитание на суровом морском побережье и которого ежедневно поливает дождевое облако с Куллина. Первый, в лучшем своем проявлении, становится широкоплечим, ясноглазым, румяным мужчиной, слегка тучным, который встречает опасность с радостью, потому что мало сталкивался с ней, и потому что его условия до сих пор были легкими, он естественно предполагает, что все у него будет хорошо; в худшем — это боров, довольный своим кормом. Другой, если взять его в лучшем проявлении, обладает более острым духом, потому что он был более сильно отточен трудностями; если не более бесстрашный, то, по крайней мере, более осознанно таковой; привычно более печального нрава, но когда счастлив — счастливее, ибо чем мрачнее облако, тем ослепительнее радуга; в худшем — либо сломленный, подавленный и безвольный, либо изможденный, подозрительный и хитрый, подобно голодному волку. В целом, саксонец, скорее всего, более чувственен; кельт — более суеверен: саксонец, вероятно, будет прозаичен, обитая в кругу видимого и осязаемого; кельт — поэт: в то время как гнев саксонца медленный и стойкий, подобно горению угля; гнев кельта быстрый и мимолетный, подобно пламени, пожирающему сухой вереск: оба выше смерти, когда приходит время, — саксонец из-за великой тупости, которая игнорирует этот факт; кельт — потому что он был в постоянном общении с ней и потому что он видел, измерил и преодолел ее. Кельт — самый меланхоличный из людей; он превратил все в суеверные цели, и каждый объект природы, даже неразумные сны во сне, — это зеркала, которые отражают смерть обратно на него. Ему, меньше всех людей, нужно напоминать, что он смертен. Вой его собаки окажет ему эту услугу.

Суеверные чувства.

В историях, которые рассказывают вокруг островных торфяных костров, совершенно очевидно, что кельт еще не покорил природу. В этих историях можно обнаружить любопытную тонкую враждебность между человеком и его окружением; страх перед ними, отсутствие абсолютного доверия к ним. В этих историях и песнях человек не чувствует себя дома в этом мире. Природа слишком сильна для него; она упрекает и сокрушает его. Стихии, какими бы спокойными и прекрасными они ни казались в данный момент, в глубине души злобны и коварны и просто ждут своего часа. Они подобны кошачьей лапе — мягкой и бархатистой, но со скрытыми когтями, которые царапают, когда их меньше всего ожидаешь. И это любопытное отношение между человеком и природой произрастает из климатических условий и форм жизни на Гебридах. В своих обычных занятиях островитянин сталкивается со смертью, как со знакомым. Собирая диких птиц, он висит, словно паук на своей нити, над пропастью, в которую в ста футах внизу бьется море. В своей безумной лодке он отправляется в водоворот и пену. Он среди холмов, когда выпадает снег, делая все незнакомым и удушая заблудившегося странника. Таким образом, смерть всегда рядом с ним, и это осознание превращает все в предзнаменование. Туман, ползущий по склону холма при лунном свете, — это привидение. В реве водопада или ропоте разлившегося брода он слышит голос духа воды, взывающего к человеку, которого он так долго ждал. Он видит свечи смерти, горящие на море, отмечая место, где лодка будет перевернута внезапным шквалом. Он слышит призрачные молотки, звенящие в пристройке, и знает, что призрачные мастера готовят там гроб. Призрачные пальцы стучат в его окно, призрачные ноги ходят у его двери; в полночь его мебель кричит, как будто она увидела нечто и не могла сдержаться. Даже его сны пророческие и указывают на ужасные исходы для него самого или для других. И точно так же, как есть поэты, которые более открыты красоте, чем другие люди, и чья обязанность и радость — являть эту красоту заново, так и на Гебридах есть провидцы, которые имеют такое же отношение к иному миру, какое поэт имеет к красоте, которые осведомлены о его тайнах и которые делают эти тайны известными. Провидец не наследует свою силу. Она приходит к нему случайно, как может прийти гений или личная красота. Он одинокий человек среди своих собратьев; привидения пересекают его путь средь бела дня; он никогда не знает, в какое ужасное нечто может превратиться самый обычный предмет — стол, за которым он сидит, может внезапно стать местом упокоения гроба; а человек, который смеется с ним в чаше, может в мгновение ока облачиться в саван до самого горла. Он слышит речные голоса, предсказывающие смерть, и призрачные и безмолвные похоронные процессии постоянно проходят перед ним. Когда провидец видит видение, его спутники знают об этом; ибо «внутренняя часть его век поворачивается так далеко вверх, что после того, как объект исчезает, он должен опускать их пальцами, и иногда нанимает других, чтобы они опускали их, что, как он находит, гораздо более легкий способ». Из долгого опыта этих видений и замечая, как близко или медленно исполнение следовало по их пятам, провидец может извлечь смысл видения, которое вспыхивает перед ним, и предсказать период его осуществления. Другие люди ничего не могут понять в них, но он читает их, как моряк, владеющий сигнальной книгой, читает сигнал, развевающийся на рее главного адмирала. Эти видения, по-видимому, подчиняются правилам, как и все остальное. Если видение увидено рано утром, оно осуществится через несколько часов, если в полдень — оно обычно осуществится в тот же день, если вечером — в ту же ночь, если после того, как зажжены свечи, — безусловно, в ту же ночь. Когда саван виден вокруг человека, это верное предзнаменование смерти. И период смерти оценивается по высоте савана вокруг тела. Если он лежит вокруг ног, смерти не следует ожидать до истечения года, и, возможно, она может быть отложена еще на несколько месяцев. Если он виден около головы, смерть наступит через несколько дней, возможно, через несколько часов. Видеть дома и деревья в пустынном месте — знак того, что вскоре там будут возведены постройки. Видеть искру огня, падающую на руки или грудь человека, — знак того, что мертвый ребенок вскоре будет на руках у этих людей. Видеть сиденье пустым в момент сидения на нем — знак того, что смерть этого человека близка. Говорят, что провидцы чрезвычайно умеренны в привычках; они не пьяницы и не обжоры; они не подвержены судорогам или истерическим припадкам; среди них нет безумцев; и никогда не было известно, чтобы провидец совершил самоубийство.

Второе зрение.

Литература о втором зрении чрезвычайно любопытна. Писатели имеют полную веру в примеры, которые они приводят; но их примеры далеки от удовлетворительных. Они редко получены из первых рук, они почти всегда живут на слухах; и даже если все это правда, предполагаемое исполнение кажется не чем иным, как довольно странным совпадением. Тем не менее в эти истории на Скае свято верят, и почти так же опасно сомневаться в существовании призрака жителя Ская, как и сомневаться в существовании предка жителя Ская. В «Трактатах о втором зрении», очень любопытных брошюрах, составленных Теофилом Инсуланусом, преподобным мистером Фрейзером, мистером Мартином и Джоном Обри, эсквайром, членом Королевского общества, которые намекают, что неверие в привидения равносильно неверию в бессмертие души, рассказываются следующие истории:

«Джон Кэмпбелл, младший из Ардслигиша, в Арднаморчуанне, в 1729 году, возвращаясь домой с Дунканом Кэмпбеллом, своим братом, ныне покойным, когда они приблизились к дому, на равнине, окруженной кустами леса, где они намеревались разрядить свои ружья в мишень, заметили молодую девушку, которую они знали как одну из своих служанок, пересекающую равнину, и, позвав ее по имени, она не ответила, а побежала в чащу. Поскольку два брата были несколько дней в отъезде и хотели знать, что произошло в их отсутствие, младший, Джон, погнался за ней, но не смог найти. Сразу же, как только они прибыли домой, сообщив матери, что видели упомянутую девушку и звали ее, но она избежала их поиска и не хотела с ними говорить; после чего им сказали, что она скончалась в тот же день. Я получил этот рассказ от Джеймса Кэмпбелла в Гиргудейле, молодого человека, известного своей скромностью и искренностью, который слышал эту историю несколько раз от упомянутого Джона Кэмпбелла».

«Мистер Андерсон заверил меня, что 16 апреля 1746 года (в день, когда Его Королевское Высочество герцог Камберленд одержал славную победу над повстанцами при Каллодене), когда он лежал в постели со своей супругой ближе к рассвету, он очень отчетливо услышал голос у изголовья своей кровати, спрашивающий, не проснулся ли он; на что он ответил, что проснулся, но затем не придал этому дальнейшего значения. Через некоторое время голос с большей силой повторил вопрос, проснулся ли он. И он, ответив, как и прежде, что проснулся, возникла некоторая пауза, когда голос повторил громче, задавая тот же вопрос, и он, давая тот же ответ, но спрашивая, что голос хочет сказать; на что тот ответил: Принц разбит, разбит, разбит! И менее чем через сорок восемь часов после этого экспресс принес в страну радостную весть об этом факте».

«Капитан Макдональд из Каслтауна (признанный всеми своими знакомыми человеком безупречной честности) сообщил мне, что один человек из Нойдарта (находясь на борту судна на якоре в проливе острова Орансей) вышел ночью из каюты на палубу, и, будучи не замеченным своей компанией, некоторые из них пошли позвать его вниз; но не найдя его, заключили, что он упал с борта корабля. Когда наступил день, они достали длинную леску, снабженную крючками (из дома арендатора прямо у берега), которую, забросив с борта корабля, некоторые крючки зацепились за его одежду, так что они смогли поднять труп. Владелец длинной лески сказал капитану Макдональду, что за четверть года до того, как произошел этот несчастный случай, он сам и его домочадцы в каждую спокойную ночь слышали жалобные крики на берегу, где был высажен труп; и не только это, но и длинные лески, которые подняли труп, будучи повешенными на гвоздь в его доме, все они слышали странный звон крючков до и после отхода ко сну, и это без того, чтобы кто-либо, собака или кошка, касались их; а в другое время, при свете огня, видели длинные лески, покрытые светящимися шариками, такими, какие видны падающими с весел, гребущих ночью».