«Пребывание во Франции в 1792–1795 годах. Том II»

Нет нужды распространяться об ужасе того, что отдельные лица, живущие здесь под защитой нации, несут ответственность за события войны, и поговаривают, что даже народ немного стыдится этого; однако правительство не удовлетворено тем, что делает нас ответственными за то, что происходит на самом деле, но они приписывают жестокие действия нашим соотечественникам, чтобы оправдать те, которые совершают сами, и воздают за воображаемые обиды реальной местью. Лежандр, член Конвента, предложил с величайшей благожелательной изобретательностью, чтобы тени вышеупомянутого Бове были умилостивлены тем, что господина Латтрелла выставят в железной клетке на подобающее время, а затем повесят.

Джентльмен из Амьена, недавно арестованный, когда случайно оказался здесь по делам, сообщает мне, что господин Латтрелл сейчас находится в общей тюрьме этого города, размещенный с тремя другими людьми в жалкой комнате, настолько маленькой, что нет места пройти между их кроватями. Я понимаю, что ему советовали подать прошение Дюмону о переводе его в Дом заключения, где у него было бы больше внешних удобств; но он отверг этот совет, несомненно, из чувства собственного достоинства, которое делает ему честь, и предпочел претерпеть все, что может причинить подлая злоба этих негодяев, нежели просить о каком-либо облегчении в качестве одолжения. Выделение господина Латтрелла из числа других английских джентльменов является таким же доказательством невежества, как и низости; но в этом, как и во всем остальном, нынешнее французское правительство еще более порочно, чем абсурдно, и наш насмешливый смех подавляется нашим отвращением.

22 октября.

Поверенный мадам де ____ был здесь сегодня, но новостей из Амьена нет. Не знаю, что и предполагать. Мое терпение почти истощено, а дух утомлен. Если бы сейчас меня не утешала отдаленная перспектива каких-то перемен к лучшему, мое положение было бы невыносимым. «О мир! о мир! если бы не твои странные превращения, заставляющие нас ждать тебя, жизнь не уступила бы старости». Мы умирали бы раньше времени даже от моральных болезней, без помощи физических; но неопределенность человеческих событий, которая является «червем в бутоне» счастья, для несчастных — отрадное и утешительное размышление. Так я влачу существование уже несколько недель, откладывая, так сказать, свою жизнь, не имея никаких ресурсов, кроме простой философии «nous verrons demain» («посмотрим завтра»).

Наконец, наши надежды и ожидания стали менее общими, и если мы не обретем свободу, то, возможно, сможем хотя бы добиться более подходящей тюрьмы. Признаюсь, источник наших надежд и найденный нами защитник не обладают тем достоинством, чтобы представлять их вашему вниманию цитатами из белых стихов или обрывками сентенций; ибо, хотя вершина лестницы не так уж высока, первые ступени так же низки, как у Бена Боулинга.

Доверенный слуга мадам де ____, который был здесь сегодня, случайно узнал, что человек, который раньше работал у портного маркиза, (полагаю, вследствие политического призвания) оставив торговлю старым платьем, в которой он приобрел некоторую известность, стал ведущим патри，отом и одним из тайных советников Ле Бона, представителя. Флери возобновил знакомство с этим человеком, проконсультировался с ним о нашем положении и получил обещание, что он использует свое влияние на Ле Бона от нашего имени. Под этим блестящим покровительством весьма вероятно, что мы можем получить приказ о переводе в Амьен или, возможно, добиться нашего полного освобождения. Мы уже написали Ле Бону по этому поводу, и Флери должен провести совещание с нашим другом-портным через несколько дней, чтобы узнать об успехе его посредничества; так что, я надеюсь, дело не будет долго оставаться в подвешенном состоянии.

Сегодня у нас был весьма снисходительный охранник, который, позволив слуге сделать несколько шагов внутрь ворот, дал нам возможность услышать это приятное известие; а также, в качестве эпизода, что, поскольку кавалерии требовались сапоги, все сапоги в городе были прошлой ночью реквизированы, и так как Флери, к несчастью, лег спать до того, как был произведен обыск в его гостинице, сегодня утром он обнаружил, что остался без сапог. Когда-то он был знаменитым патриотом и оракулом в доме мадам де ____; но наше заключение уже пошатнуло его принципы, и этот захват его «превосходных английских сапог», я полагаю, завершил его отступничество.

25 октября.

Я прервала свой дневник на три дня, чтобы ухаживать за моей подругой, мадам де ____, которая была больна. Беспокойство, недостаток воздуха и движения вызвали небольшую лихорадку, которая из-за обычного в этой стране способа лечения значительно усилилась. Ее недомогание, правда, не слишком встревожило меня, но я не могу сказать того же о ее медицинских помощниках, и мне кажется почти сверхъестественным, что она избежала опасности их предписаний. Во время своей болезни я полагалась на природу и свою память о том, что мне прописывали в подобных случаях; но за мадам де ____ я была менее спокойна и, желая получить лучший совет, умоляла немедленно прислать врача. Если бы ее болезнь была апоплексией, она бы неизбежно умерла, ибо, поскольку никто, даже врачи, не может войти без приказа муниципального Дивана, прошло полдня, прежде чем этот приказ удалось получить. Наконец, врач и хирург прибыли, и я не знаю, почему ученые профессии должны внушать нам больше доверия одним внешним видом, чем другим; но признаюсь, когда я увидела врача в белом камлотовом сюртуке, подбитом розовым цветом, и хирурга в грязном белье, с золотой пуговицей и петлицей на шляпе, я начала дрожать за свою подругу. Мои женские предрассудки, однако, в данном случае меня не обманули. После обычных вопросов пациентка была объявлена больной лихорадкой и приговорена к слабительным, кровопусканию и «bon bouillons», то есть жирному говяжьему супу, в котором никогда не экономят лук. Когда они ушли, я не могла не выразить своего удивления тем, что жизни людей доверяют таким рукам, заметив при этом барону де Л____ (который размещен в одной комнате с мадам де ____), что французы никогда не должны ожидать, что люди, чье образование соответствовало профессии, станут врачами, пока им продолжают платить по двадцать пенсов за визит. Тем не менее, ответил барон, если они делают двадцать визитов в день, они зарабатывают сорок ливров — «et c'est de quoi vivre» («и этого достаточно, чтобы жить»). Это, несомненно, de quoi vivre, но пока простое пропитание — единственная перспектива врача, французы должны довольствоваться тем, что их лихорадки лечат «сильными средствами, флеботомией и говяжьим супом».

Мне говорят, что сейчас в этом единственном доме более пятисот заключенных. Как столько людей было втиснуто, я едва могу себе представить, но, кажется, наш тюремщик обладает искусством с большой точностью рассчитывать пространство, необходимое для определенного количества тел, а то, что они способны свободно дышать, — не его забота. Те, кто может себе это позволить, получают обеды со всеми принадлежностями из гостиниц или от трактирщиков; а бедняки готовят, спят и едят десятками в одной комнате. Я убедила свою подругу ужинать, как я, чаем; но наши товарищи по несчастью, по большей части, находя неудобным приносить ужин на ночь и не желая мириться с теми же лишениями, пируют остатками своего обеда, разогретыми в своих комнатах, и так отходят ко сну среди испарений perdrix a l'onion, oeufs a la tripe (куропатки с луком, яиц по-трипски) и всех продуктов французской кухни.

Это не только буржуа и менее знатные заключенные, как вы можете себе представить, предаются этим сильно приправленным трапезам ценой вдыхания ароматной атмосферы, которую они оставляют после себя: франты и кокетки среди бывших аристократов имеют не менее требовательный аппетит и не более тонкие нервы; и рагу подается на ночь, несмотря на запахи и беспорядок, которые остаются до утра.

Я делаю вывод, вопреки вашим английским предрассудкам, что в грязи нет ничего нездорового, ибо если бы это было иначе, я не могу объяснить, почему мы еще живы. Пятьсот тел в состоянии скопления, без малейшего предпочтения к чистоте, «подумайте об этом, мастер Брук». Все утро двор является вместилищем капустных листьев, рыбьей чешуи, лука-порея и т. д. — а так как французская горничная обычно предпочитает прямой путь обходному, остатки кухни затем смываются обильными наводнениями из гардеробной — проходы заблокированы грязными тарелками, объедками и костями; если к этому добавить запах, исходящий от припрятанных яблок и сыра грюйер, вы можете составить некоторое представление о страданиях тех, чьи обонятельные нервы не отличаются крепостью. Но это еще не все — почти каждая женщина в доме, кроме меня, даже здесь сопровождается своей комнатной собачкой, которая спит в ее комнате, а нередко и на ее кровати; и эти Лесбии и Линдамиры увеличивают нездоровость воздуха и колонизируют чулки, ежедневно отправляя эмиграции блох. Что касается меня, то несколько пасмурных ноябрьских дней сделают меня такой же придирчивой и желчной, как сам Мэтью Брэмбл. Ничто не поддерживает меня в сносном хорошем настроении в настоящее время, кроме ясного морозного утра или сильного ветра.

27 октября.

Я думала, когда писала выше, что дом действительно настолько полон, что не может вместить больше; но я не отдала должного талантам нашего тюремщика. Последние две ночи принесли нам пополнение из нескольких фургонов монахинь, фермеров, лавочников и т. д. из соседних городов, которых он все же умудрился разместить, хотя и примерно так, как он упаковывал бы товары в тюки. Если прибудет еще один конвой, несомненно, нам придется спать вертикально, ибо даже сейчас, когда кровати расставлены и заняты на ночь, никто не может сделать диагональное движение, не потревожив соседа. Этот весьма общительный способ сна, уверяю вас, очень далек от того, чтобы способствовать гармонии дня; и я часто становлюсь свидетельницей упреков и взаимных обвинений, вызванных ночными беспорядками. Иногда комнатную собачку одной вдовы обвиняют во враждебных действиях против собачки другой, что вызывает общий хор остальных — затем четвероногий любимец сбивается с кровати своей хозяйки и занимает генеральский мундир — и есть женщины-сомнамбулы, которые тревожат скромность пары епископов и отстраненных офицеров, которые, подобно Ричарду, воюющему во сне, кричат «к оружию», к большому раздражению тех, кто больше склонен спать в покое. Но, как я понимаю, главные нарушители спокойствия в комнате, где спит мадам де ____, — это два каноника, чьи носы настолько звучны и нестройны, что производят нечто вроде дуэта, абсолютно несовместимого со сном; и один из компании часто назначается прервать серенаду ручным воздействием, mais tout en badinant et avec politesse (но все в шутку и с вежливостью) к виновным сторонам.

Все это, мой дорогой брат, смешно только в пересказе; однако для стольких людей быть вот так сваленными вместе без различия возраста, пола или положения — поистине жалко. Мадам де ____ все еще нездорова, и пока она задыхается от плохого воздуха и отвлекается различными шумами дома, я не вижу перспектив на ее выздоровление.

Аррас — это общая тюрьма департамента, и, кроме того, в городе есть ряд других домов и монастырей, приспособленных для той же цели, и все они одинаково полны. Бог знает, когда эти беззакония закончатся! Далеко не имея никаких надежд в настоящее время, страсть к арестам, мне кажется, скорее возрастает, чем утихает. Предполагается, что сейчас во Франции более трехсот тысяч человек заключены под простым подозрением в том, что называется «gens suspect» («подозрительные люди»): но так как этот родовой термин для вас нов, я, в качестве объяснения, детализирую несколько видов, как они классифицированы Конвентом, а затем описаны Шометтом, прокурором города Парижа;*

* Decree concerning suspected people:

"Art. I. Immediately after the promulgation of the present decree, all suspected persons that are found on the territory of the republic, and who are still at large, shall be put under arrest.

"II. Those are deemed suspicious, who by their connections, their conversation, or their writings, declare themselves partizans of tyranny or foederation, and enemies to liberty—Those who have not demonstrated their means of living or the performance of their civic duties, in the manner prescribed by the law of March last—Those who, having been suspended from public employments by the Convention or its Commissioners, are not reinstated therein—Those of the ci-devant noblesse, who have not invariably manifested their attachment to the revolution, and, in general, all the fathers, mothers, sons, daughters, brothers, sisters, and agents of emigrants—All who have emigrated between the 1st of July, 1789, and 8th of April, 1792.

"III. The execution of the decree is confided to the Committee of Inspection. The individuals arrested shall be taken to the houses of confinement appointed for their reception. They are allowed to take with them such only of their effects as are strictly necessary, the guards set upon them shall be paid at their expence, and they shall be kept in confinement until the peace.—The Committees of Inspection shall, without delay, transmit to the Committee of General Safety an account of the persons arrested, with the motives of their arrest. [If this were observed (which I doubt much) it was but a mockery, few persons ever knew the precise reason of their confinement.]—The civil and criminal tribunals are empowered, when they deem it necessary, to detain and imprison, as suspected persons, those who being accused of crimes have nevertheless had no bill found against them, (lieu a accusation,) or who have even been tried and acquitted."

Признаки, которые могут служить для различения подозрительных лиц и тех, кому будет уместно отказать в свидетельствах о гражданственности:

"I. Those who in popular assemblies check the ardour of the people by artful speeches, by violent exclamations or threats.

"II. Those who with more caution speak in a mysterious way of the public misfortunes, who appear to pity the lot of the people, and are ever ready to spread bad news with an affectation of concern.

"III. Those who adapt their conduct and language to the circumstances of the moment—who, in order to be taken for republicans, put on a studied austerity of manners, and exclaim with vehemence against the most trifling error in a patriot, but mollify when the crimes of an Aristocrate or a Moderee are the subject of complaint. [These trifling events were, being concerned in the massacres of September, 1792—public peculations—occasional, and even habitual robbery, forgeries, &c. &c. &c.—The second, fourth, fifth, sixth, and seventh classes, were particularly numerous, insomuch that I doubt whether they would not have included nineteen-twentieths of all the people in France who were honest or at all capable of reflection.]

"IV. Those who pity avaricious farmers and shopkeepers, against whom the laws have been necessarily directed.

"V. Those who with the words liberty, country, republic, &c. constantly in their mouths, hold intercourse with ci-devant Nobles, Contre-revolutionnaires, Priests, Aristocrates, Feuillans, &c. and take an interest in their concerns.

"VI. Those who not having borne an active part in the revolution, endeavour to excuse themselves by urging the regular payment of their taxes, their patriotic gifts, and their service in the Garde National by substitute or otherwise.

"VII. Those who received the republican constitution with coolness, or who intimated their pretended apprehensions for its establishment and duration.

"VIII. Those who, having done nothing against liberty, have done as little for it.

"IX. Those who do not frequent the assembly of their section, and offer, for excuse, that they are no orators, or have no time to spare from their own business.

"X. Those who speak with contempt of the constituted authorities, of the rigour of the laws, of the popular societies, and the defenders of liberty.

"XI. Those who have signed anti-revolutionary petitions, or any time frequented unpatriotic clubs, or were known as partizans of La Fayette, and accomplices in the affair of the Champ de Mars."

— и все, кто живет во Франции в данный момент и способен наблюдать различные формы, под которыми ненависть к правительству укрывается, должны признать, что последнее является шедевром в своем роде.

Теперь, помимо вышеуказанных законных и моральных признаков людей, подлежащих подозрению, существуют также внешние и видимые знаки, которые, как нам говорят с трибуны Конвента и якобинцы, не менее безошибочны — такие как Gens a bas de soie rayes mouchetes — a chapeau rond — habit carre — culotte pincee etroite — a bottes cirees — les muscadins — Freloquets — Robinets и т. д. (Люди, носящие пятнистые или полосатые шелковые чулки — круглые шляпы — короткие сюртуки — узкие брюки — начищенные сапоги — духи — хлыщи — крючкотворы и т. д.). Следствием того, что фасон мужского сюртука или форма шляпы стали проверкой его политических взглядов, стало превращение всей страны в республиканцев, по крайней мере, насколько это зависит от костюма; и там, где, как это естественно, существует осознание закоренелой аристократии, внешность более тщательно «a la Jacobin» (в якобинском стиле). Снаряжение, действительно, французского патриота последнего времени так же своеобразно, как и его манеры, и в том и в другом он весьма отличим от жителей любой другой страны: от жителей цивилизованных наций, потому что он груб и свиреп — от жителей варварских, потому что его грубость часто напускная, а свирепость — дело принципа и предпочтения.

Человек, который не хочет считаться подозрительным сейчас, облачается в куртку и брюки (Карманьолу) из полосатого хлопка или грубой ткани, шейный платок из яркого хлопка, набитый, как конский хомут, и значительно выступающий за подбородок, шапку из красной и синей ткани, вышитую спереди и сделанную во многом по форме той, что носит Пьеро в пантомиме, с одной, а иногда и с парой серег размером с большое кольцо для штор! Наконец, он стрижет волосы и тщательно поощряет рост огромной пары бакенбард, которые не забывает окуривать клубами табачного дыма. Тот, однако, кто стремится к еще большей известности, презирает эти франтовства и притворяется грязным и оборванным, что он величает суровым республиканством и добродетельной бедностью; и таким образом, с помощью потертого сюртука с дырами на локтях, деревянных башмаков и красной шерстяной шапки богатые надеются обезопасить свое богатство, а алчные и интриганы — приобрести прибыльную должность. Ролан, я думаю, был основателем этих современных францисканцев, и с этой жалкой аффектацией он замышлял смерть Короля и в течение нескольких месяцев обеспечил себе исключительное руководство правительством.

Все эти патриоты по предписанию и системе имеют также своеобразный и присвоенный диалект — они обращаются ко всем с титулом Гражданин, говорят «ты» без разбора и не говорят ни о чем, кроме агентов Питта и Кобурга, коалиционных тиранов, королевских людоедов, сателлитов деспотов, рабов-автоматов и антропофагов; и если они возвращаются к своему собственному процветающему состоянию и этой весьма счастливой стране, то это un peuple libre, en peuple heureux, и par excellence la terre de la liberte («свободный народ — счастливый народ — и, превыше всего, земля свободы»). Следует заметить, что те, кому эти напыщенные выражения наиболее привычны, — это офицеры, занятые военной службой по изувечиванию деревянных святых в церквях и аресту старух, которых они встречают без национальных кокард; или члены муниципалитетов, ныне низведенные до исполнения обязанностей констеблей, чьи главные функции — выслеживать подозрительных людей или совершать обыски на дому в поисках спрятанных яиц и масла. Но, прежде всего, эта демократическая оратория используется портными, сапожниками и т. д.* из Комитетов по надзору, которым Представители на миссии делегировали свои неограниченные полномочия, которые арестовывают во многом по принципу Джека Кэда и для которых преступление — читать и писать или выглядеть прилично одетыми.

* For some months the departments were infested by people of this description—corrupt, ignorant, and insolent. Their motives of arrest were usually the hope of plunder, or the desire of distressing those whom they had been used to look upon as their superiors.—At Arras it sufficed even to have disobliged the wives of these miscreants to become the object of persecution. In some places they arrested with the most barbarous caprice, even without the shadow of a reason. At Hesden, a small town in Artois, Dumont left the Mayor carte blanche, and in one night two hundred people were thrown into prison. Every where these low and obscure dominators reigned without controul, and so much were the people intimidated, that instead of daring to complain, they treated their new tyrants with the most servile adulation.—I have seen a ci-devant Comtesse coquetting with all her might a Jacobin tailor, and the richest merchants of a town soliciting very humbly the good offices of a dealer in old clothes.

Эти нелепые наряды и эта великолепная фразеология сами по себе очень безобидны; но влияние, которое приобретает такой класс людей, стало предметом справедливой тревоги. Все управление страной сейчас находится в руках невежественных и нуждающихся распутников, мошенников, людей, уже осужденных законами, и которые, если бы революция не дала им «место и должность», были бы на галерах или в тюрьме.*

* One of the administrators of the department de la Somme (which, however, was more decently composed than many others,) was, before the revolution, convicted of house-breaking, and another of forgery; and it has since been proved on various occasions, particularly on the trial of the ninety-four Nantais, that the revolutionary Committees were, for the most part, composed of the very refuse of society—adventurers, thieves, and even assassins; and it would be difficult to imagine a crime that did not there find reward and protection.—In vain were the privileges of the nobility abolished, and religion proscribed. A new privileged order arose in the Jacobins, and guilt of every kind, without the semblance of penitence, found an asylum in these Committees, and an inviolability more sacred than that afforded by the demolished altars.

К ним можно добавить несколько людей слабого характера и неустойчивых принципов, которые остаются на своих постах, потому что боятся уйти в отставку; с несколькими, и лишь очень немногими, невежественными фанатиками, которые действительно воображают, что они свободны, потому что могут безнаказанно притеснять и уничтожать все, что до сих пор их учили уважать, и пить втрое больше, чем раньше.

30 октября.

Несколько дней охранники были настолько неуступчивы, а толпа у дверей была настолько велика, что Флери был вынужден предпринять различные усилия, прежде чем смог сообщить результат своих переговоров. Наконец он нашел способ сообщить нам, что его друг-портной приложил все свое влияние в нашу пользу, но что Дюмон и Ле Бон (как часто бывает между соседними властителями) находятся в состоянии войны, и их вражда, будучи в некоторой степени подчиненной их взаимным страхам, не позволит ни одному из них рискнуть освободить любого заключенного, арестованного другим, опасаясь, что такая склонность к милосердию будет использована его соперником как основание для обвинения.*

* But if they did not free the enemies of each other, they revenged themselves by throwing into prison all their mutual friends—for the temper of the times was such, that, though these Representatives were expressly invested with unlimited powers, they did not venture to set any one at liberty without a multitude of forms and a long attendance: on the contrary, they arrested without any form at all, and allowed their myrmidons to harrass and confine the persons and sequester the property of all whom they judged proper.—It seemed to have been an elementary principle with those employed by the government at this time, that they risked nothing in doing all the mischief they could, and that they erred only in not doing enough.

— Все, следовательно, чего можно добиться, — это обещание перевести нас в Амьен в скором времени; и я понимаю, что с заключенными там обращаются с вниманием и что никакой революционный трибунал еще не был учрежден.

Мой ум будет значительно спокойнее, если этот перевод удастся осуществить. Возможно, мы не в большей реальной опасности здесь, чем в любом другом месте, но не реальности составляют несчастье жизни; и в нашем положении воображение должно быть поистине флегматичным, чтобы не создавать и не преувеличивать достаточно, чтобы предотвратить возможность покоя. Мы, как я уже отмечала, помещены, так сказать, в юрисдикцию гильотины; и я узнала сегодня «тайну нашего тюремного дома», которую мадам де ____ до сих пор скрывала от меня и которая заставила меня еще больше стремиться покинуть его. Несколько наших товарищей по заключению, которых я считала лишь переведенными в другие дома, были увезены, чтобы пройти церемонию суда, а оттуда — на эшафот. Эти судебные расправы стали теперь обычным делом, и повторение их уничтожило одновременно чувство человечности и чувство справедливости. Привыкнув к казням, бездумный и кровожадный народ взирает с одинаковым безразличием на виновную или невинную жертву; и гильотина не только перестала быть объектом ужаса, но стала почти источником развлечения.

* At Arras this horrid instrument of death was what they called en permanence, (stationary,) and so little regard was paid to the morals of the people, (I say the morals, because every thing which tends to destroy their humanity renders them vicious,) that it was often left from one execution to another with the ensanguined traces of the last victim but too evident.—Children were taught to amuse themselves by making models of the Guillotine, with which they destroyed flies, and even animals. On the Pontneuf, at Paris, a sort of puppet-show was exhibited daily, whose boast it was to give a very exact imitation of a guillotinage; and the burthen of a popular song current for some months was "Dansons la Guillotine." —On the 21st of January, 1794, the anniversary of the King's death, the Convention were invited to celebrate it on the "Place de la Revolution," where, during the ceremony, and in presence of the whole legislative body, several people were executed. It is true, Bourdon, one of the Deputies, complained of this indecency; but not so much on account of the circumstance itself, as because it gave some of the people an opportunity of telling him, in a sort of way he might probably deem prophetic, that one of the victims was a Representative of the People. The Convention pretended to order that some enquiry should be made why at such a moment such a place was chosen; but the enquiry came to nothing, and I have no doubt but the executions were purposely intended as analogous to the ceremony.—It was proved that Le Bon, on an occasion when he chose to be a spectator of some executions he had been the cause of, suspended the operation while he read the newspaper aloud, in order, as he said, that the aristocrates might go out of the world with the additional mortification of learning the success of the republican arms in their last moments.

The People of Brest were suffered to behold, I had almost said to be amused with (for if those who order such spectacles are detestable, the people that permit them are not free from blame,) the sight of twenty-five heads ranged in a line, and still convulsed with the agonies of death.—The cant word for the Guillotine was "our holy mother;" and verdicts of condemnation were called prizes in the Sainte Lotterie—"holy lottery."

Темный и свирепый характер Ле Бона проявляется ежечасно: весь департамент дрожит перед ним; и те, кто меньше всего заслуживал преследований, с полным основанием наиболее опасаются. Самая осторожная осмотрительность в поведении, самая неуклонная прямота в тех, кто по своему состоянию или рангу ненавистен тирану, далеко не способствуя их безопасности, лишь отмечают их для более ранней жертвы. Что еще хуже, эти ужасы вряд ли прекратятся, потому что ему позволено платить из казны департамента толпе, которая нанята, чтобы популяризировать и аплодировать им. — Я надеюсь, через несколько дней мы получим разрешение на отъезд. Мое нетерпение — это болезнь, и почти впервые в жизни я чувствую скуку; не скуку, вызванную отсутствием развлечений, а ту, которая является следствием неспокойного ожидания и которая делает и ум, и тело беспокойными и неспособными сосредоточиться на чем-либо. Меня непрестанно преследует мысль, что спутник сегодняшнего дня может завтра испустить дух под гильотиной, что обычные акты социального общения могут быть истолкованы как близость, близость — как участие в приписываемых изменах, и судьба тех, с кем мы связаны, станет нашей собственной. Кажется и бесполезным, и жестоким было привозить нас сюда, и я до сих пор не знаю никакой причины, почему нас всех не перевели в Амьен, кроме как чтобы избежать демонстрации глазам народа в местах, через которые мы должны проехать, слишком большого числа жертв сразу. — Причина нашего перевода из Перонна действительно признана, так как в настоящее время существует правило не заключать людей в месте их проживания, чтобы они не имели слишком много возможностей для общения или помощи со стороны своих друзей.*

* In some departments the nobles and priests arrested were removed from ten to twenty leagues distant from their homes; and if they happened to have relations living at the places where they were confined, these last were forbidden to reside there, or even to travel that way.

Мы, несомненно, остались бы в Аррасе до тех пор, пока какие-то перемены в общественных делах не принесли бы нам освобождение, если бы не счастливое открытие человека, о котором я упоминала; и ничтожное одолжение перевода из одной тюрьмы в другую было получено только благодаря определенным договоренностям, которые Флери заключил с этим подчиненным агентом тирании, и в которых справедливость или внимание к нам не играли никакой роли. Увы! разве мы не несчастны? разве страна не несчастна, когда наш единственный ресурс — в пороках тех, кто правит? — Неизвестно, когда нам прикажут отсюда уехать — это может случиться, когда мы меньше всего этого ожидаем, даже ночью, так что я не буду пытаться писать снова, пока мы не изменим наше положение. Риск в настоящее время слишком серьезен, и вы должны позволить моему желанию развлечь вас уступить место моей заботе о собственном сохранении.

Бисетр в Амьене, 18 ноября 1793 года.

Nous voila donc encore, logees a la nation («Вот мы снова размещены на попечении нации»); то есть общая тюрьма департамента, среди воров, бродяг, маньяков и т. д., заключенных старой полицией, и подозрительных лиц, недавно арестованных новой. — Я пишу из конца своего рода возвышенного сарая, длиной шестьдесят или семьдесят футов, где щели в черепице пропускают ветер со всех сторон и едва защищают от дождя, и где старая ширма и несколько занавесок отделяют мадам де ____, меня и наших слуг от шестидесяти священников, большинство из которых стары, больны и так несчастны, как только могут быть люди, которые благочестивы и покорны. И все же даже здесь я чувствую себя сравнительно спокойно, и избавление от юрисдикции Ле Бона и его безжалостного трибунала кажется дешево купленным ценой жертвы нашими личными удобствами. Я не претендую на то, чтобы философствовать или стоически относиться к жизни, или на что-либо еще, что подразумевает презрение к ней — у меня, напротив, самая негероическая забота о своем существовании, и я считаю свой перевод в место, где, как я думаю, мы в безопасности, очень счастливой эрой нашего плена.

После многих задержек и разочарований Флери наконец получил приказ, подписанный Представителем, о нашем переводе в Амьен под присмотром двух национальных гвардейцев и, конечно, за наш счет. — Все в этой стране носит аспект деспотизма. В двенадцать часов ночи нас разбудил офицер караула и сообщил, что мы должны отправиться завтра; и, несмотря на трудность получения лошадей и экипажей, было указано, что если мы не поедем в назначенный день, то не поедем вовсе. Было, конечно, поздно, прежде чем мы смогли преодолеть различные препятствия для нашего путешествия и получить два разбитых кабриолета и телегу для охраны, нас самих и багажа. Дни были короткими, мы были вынуждены заночевать в Дурлене; и по прибытии в замок, который сейчас, как и всегда, является государственной тюрьмой, нам сказали, что он настолько полон, что разместить нас абсолютно невозможно, и что нам лучше обратиться к Губернатору за разрешением переночевать в гостинице. Затем мы поехали к дому Губернатора*, который принял нас очень вежливо и после очень небольшого убеждения согласился на нашу просьбу. В лучшей из жалких гостиниц города нам сообщили, что у них нет мест и что они не могут разместить нас никаким образом, кроме как если больной офицер, находившийся тогда в доме, позволит нам занять одну из двух кроватей в его комнате.

* The Commandant had been originally a private soldier in the regiment of Dillon.—I know not how he had obtained his advancement, but, however obtained, it proved fatal to him: he was, a very short time after I saw him, guillotined at Arras, for having borrowed money of a prisoner. His real crime was, probably, treating the prisoners in general with too much consideration and indulgence; and at this period every suspicion of the kind was fatal.

В Англии было бы не очень прилично обращаться с такой просьбой или принимать такое размещение. Во Франции ни то, ни другое не является необычным, и мы в последнее время перенесли так много подобных затруднений, что мы, если не примирились, то, по крайней мере, привыкли к ним. Прежде, однако, чем мы смогли решиться, джентльмен был проинформирован о нашем положении и пришел предложить свои услуги. Вы можете судить о нашем удивлении, когда мы обнаружили в незнакомце, у которого голова была перевязана, а рука на перевязи, генерала ____, родственника мадам де ____. Поэтому у нас теперь было меньше сомнений в том, чтобы разделить с ним комнату, хотя мы, тем не менее, согласились только отдохнуть несколько часов, не раздеваясь.

После того как мы выпили чаю, остаток вечера был посвящен взаимным разговорам самого разного рода; и наши охранники, имея знакомых в городе и зная, что нам невозможно сбежать, даже если бы мы были к этому склонны, очень вежливо оставили нас одних. Мы узнали, что генерал был ранен под Мобежем и сейчас находится в отпуске для восстановления здоровья. Он говорил о нынешнем состоянии общественных дел как военный человек, который привязан к своей профессии и который считает своим долгом сражаться во что бы то ни стало, каковы бы ни были права или достоинства тех, кто его нанимает. Он признался, правда, что они отбивают своих внешних врагов только для того, чтобы укрепить власть тех, кого бесконечно больше следует опасаться дома, и что положение генерала в это время вызывает больше сострадания, чем любое другое: если он потерпит неудачу, его ждут позор и гильотина — если он будет успешным, он получает мало чести, становится объектом зависти и помогает приковывать цепи своей страны. Он сказал, что армии по большей части распущенны и недисциплинированны, но что политическая дисциплина ужасна — солдатам позволено пить, грабить и безнаказанно оскорблять своих офицеров, но все объединения строго подавляются, малейший ропот против Представителя на миссии — это измена, а неодобрение декрета Конвента — смерть; что каждый человек, имеющий хоть какое-то значение в армии, окружен шпионами, и если они покидают лагерь по какому-либо поводу, им необходимо быть начеку против этих негодяев больше, чем против засады врага; и он рассказал случай, который произошел с ним самим, как пример того, о чем он упоминал, и который даст вам сносное представление о нынешней системе правления. — После освобождения Дюнкерка, будучи расквартированным в окрестностях Сент-Омера, он время от времени ездил в город по своим личным делам. Однажды, когда он ждал в гостинице, где намеревался обедать, двое молодых людей обратились к нему и, после того как некоторое время вели с ним общую беседу, начали говорить с большой свободой, хотя и с напускной осторожностью, о государственных мужах и мерах, о бандитах, которые правили, о тирании, которая осуществлялась, и о вялости народа: короче говоря, обо всех тех слишком острых истинах, которые составляют оскорбление нации того дня. Господин де ____ поначалу не был очень внимателен, но, обнаружив, что их дискурс становится все более либеральным, это вызвало его подозрения, и, бросив взгляд на стекло напротив того места, где они беседовали, он заметил своего рода понимание между ними, что немедленно подсказало ему профессию его спутников; и, позвав пару драгун, которые сопровождали его, приказал им арестовать двух джентльменов как аристократов и без церемоний доставить их в тюрьму. Они подчинились, казалось, более удивленные, чем встревоженные, и через два часа генерал получил записку от высшей власти с просьбой освободить их, так как они были агентами республики.

Дюкенуа, один из Представителей, находящихся сейчас при Северной армии, невежествен и груб до крайности. Он сделал своего брата (который, как и он сам, торговал хмелем на улицах Сен-Поля) генералом; и чтобы избавить его от соперников и критиков, он ломает, отстраняет, арестовывает и отправляет на гильотину каждого офицера, имеющего хоть какие-то заслуги, который попадается ему на пути. После битвы при Мобеже он арестовал генерала Барделя [Генералы Бардель и Д'Авен, и несколько других, были впоследствии гильотинированы в Париже] за то, что тот предоставил раненому пленнику знатного происхождения (кажется, родственнику принца Кобургского) кровать, и своими руками сорвал эполет с плеч тех генералов, чьи дивизии не выдержали боя так хорошо, как другие. Его нрав, естественно дикий и вспыльчивый, раздражается до ярости привычкой пить большие количества крепких напитков; и родственник мадам де ____ заверил нас, что он сам видел, как он схватил мэра Авена (почтенного старика, который представлял ему какую-то петицию, касающуюся города) за волосы и бросил его на землю с жестами разъяренного каннибала. Он также заключил одного из своих коллег-депутатов в башню Гиза по весьма легкомысленному предлогу и исключительно по собственной власти. На самом деле, я едва помню половину ужасов, рассказанных нам об этом человеке; и я лишь напомню вам, что он имеет неограниченный контроль над гражданским устройством Северной армии и над всем департаментом Севера.

Вы, я полагаю, будете лучше осведомлены о военных событиях, чем мы, и я упоминаю предположение нашего друга о том, что (помимо огромного числа убитых) раненых при Мобеже было двенадцать или четырнадцать тысяч, только чтобы отметить обман, который все еще практикуется над народом; ибо ни один опубликованный отчет никогда не допускал, что число превышает несколько сотен. — Помимо этих профессиональных деталей, генерал дал нам несколько очень неприятных семейных. Вернувшись в замок своего отца, где он надеялся получить уход, пока его раны заживали, он обнаружил каждую комнату в нем под печатями, трех охранников во владении, двух своих сестер арестованными в Сент-Омере, где они оказались в гостях, а отца и мать заключенными в отдельных домах заключения в Аррасе. После посещения их и совершения нескольких безрезультатных обращений за их освобождением, он приехал в окрестности Дурлена, ожидая найти убежище у дяди, который до сих пор избегал общего преследования дворянства. Здесь снова его разочарование и огорчение возобновились: его дядя был увезен в Амьен в утро его прибытия, а дом сделан недоступным из-за обычного наложения печатей и сопровождающей пары приспешников, охраняющих их от нарушения. Таким образом, исключенный из всех своих семейных жилищ, он поселился на день или два в гостинице, где мы встретили его, намереваясь вернуться в Аррас.

Утром мы попрощались и продолжили наше путешествие; но, дорожа этой относительной свободой и наслаждением чистым воздухом, мы убедили наших сопровождающих позволить нам пообедать в дороге, так что мы медлили с нежеланием прогульщиков-детей и не добирались до Амьена до темноты. Когда мы прибыли в Ратушу, один из охранников спросил, как с нами поступить. К несчастью для нас, Дюмон оказался там сам, и, услышав, что нас отправили из Арраса по приказу Ле Бона, заявил в ярости (ибо наш Представитель подвержен гневу с момента своего восхождения к величию), что он не примет никаких заключенных из Арраса и что мы должны переночевать в Консьержери, а завтра быть отправлены обратно. В ужасе от этой угрозы мы убедили охранника представить Дюмону, что мы были отправлены в Амьен по нашей собственной просьбе, что мы были первоначально арестованы им самим и поэтому желали вернуться в департамент, где он был на миссии и где у нас было больше оснований ожидать справедливости, чем в Аррасе. Смягчившись, возможно, от этого подразумеваемого предпочтения его власти, он согласился, чтобы мы пока остались в Амьене, и приказал отвезти нас в Бисетр. Тот, кто привык связывать со словом Бисетр идею тюрьмы, так названной в Париже, должен отпрянуть в ужасе, услышав, что они предназначены для такого обиталища. Мадам де ____, еще слабая от остатков своей болезни, схватилась за меня в приступе горя; но, будучи не в состоянии успокоить или утешить ее, мои мысли были настолько сбиты с толку, что я не начала по-настоящему осознавать наше положение, пока мы не вышли у ворот. Ночь была темной и мрачной, и наш первый вход был на кухню, такую, какой мое воображение рисовало подземную кухню разбойников в «Жиль Бласе». Здесь мы прошли церемонию обыска наших карманных книжек на предмет бумаг и писем, а наши сундуки были перерыты в поисках ножей и огнестрельного оружия. После этого нас проводили в жилище, которое я описала, и бедные священники, уже невыносимо стесненные, были вынуждены почти соединить свои кровати, чтобы освободить место для нас. — Я не буду причинять вам боль перечислением всех затруднений и бедствий, которые мы должны были преодолеть, прежде чем смогли хотя бы отдохнуть. Мы нуждались во всем, а правила тюрьмы были таковы, что некоторое время было почти невозможно что-либо получить: но человеческий разум более гибок, чем мы часто склонны воображать; и через два дня мы смогли увидеть наше положение в этом лучшем свете (то есть как побег из Арраса), а дело подчинения наших тел нашему разуму должно быть достигнуто со временем. — Мы здесь уже неделю. Мы измерили самую глубину унижения, принимали нашу ежедневную порцию хлеба вместе с остальными заключенными и завязали самую дружескую близость с тюремщиком.

Я обнаружила после нашего прибытия, что приказ о переводе нас сюда описывает меня как уроженку Нидерландов. Я не знаю, как это произошло, но моя подруга настояла на том, чтобы я не исправляла ошибку, ибо, поскольку французы постоянно говорят о завоевании Брабанта, она убеждает себя, что такое событие принесет мне свободу. Я не желаю ни того, ни другого, но, чтобы потакать ей, я не говорю по-английски и избегаю двух или трех моих соотечественников, которые, как мне сказали, здесь находятся. Были также некоторые английские семьи, которые недавно были переведены, но французы произносят наши имена так странно, что я не смогла узнать, кто они.

19 ноября 1793 года.

Англичан в целом, особенно в последние годы, учили питать весьма грозные представления о Бастилии и других государственных тюрьмах древнего правительства, и они были, без сомнения, достаточно ужасны; однако я до сих пор не смогла обнаружить, что тюрьмы новой республики хоть в чем-то предпочтительнее. Единственная разница в том, что большое количество заключенных, которые из-за нехватки места вынуждены быть сваленными вместе, делает невозможным исключить их, как раньше, от общения, и вместо того, чтобы содержаться за государственный счет, они теперь с большим трудом способны добыть средства, чтобы питаться за свой собственный. Наше нынешнее жилище — это огромное здание, примерно в четверти мили от города, предназначенное изначально для общей тюрьмы провинции. Ситуация сырая и нездоровая, а вода настолько плохая, что я полагаю, долгое пребывание здесь такого количества заключенных должно быть продуктивным для эндемических заболеваний. Каждый путь к дому охраняется, и никому не разрешается останавливаться и смотреть вверх на окна под страхом стать жильцом. Нам строго запрещено всякое внешнее общение, кроме как письменно; и каждая бумажка, пусть даже заказ на обед, проходит инквизицию трех разных людей, прежде чем достигает своего назначения, и, конечно, многие письма и записки теряются и никогда не отправляются вовсе. — Нет двора или сада, в котором заключенным разрешено гулять, и единственное упражнение, которое они могут совершать, — это сырые проходы или небольшой двор (возможно, тридцать футов в квадрате), который часто пахнет так отвратительно, что атмосфера самого дома менее мефитична.

Наши товарищи по плену — это пестрая коллекция жертв природы, правосудия и тирании — лунатиков, которые не осознают своего положения, воров, которые заслуживают этого, и политических преступников, чья вина — случайность рождения, подозрение в богатстве или профессия священнослужителя. Среди последних — епископ Амьенский, которого, я помню, упоминала в предыдущем письме. Вы удивитесь, почему конституционный епископ, когда-то популярный у демократической партии, должен так обращаться. Истинным мотивом было, вероятно, унизить в его лице служителя религии — показным — спор с Дюмоном в якобинском клубе. Когда времена стали тревожными, епископ, возможно, счел политичным появиться в клубе, и Представитель, встретив его там однажды вечером, начал допрашивать его очень грубо относительно его мнения о браке священников. М. Дюбуа ответил, что когда для него будет официально обязательным объясниться, он сделает это, но что он не считает клуб местом для таких дискуссий, или что-то в этом роде. «Tu prevariques donc! — Je t'arrete sur le champ:» («Что, ты увиливаешь! — Я арестовываю тебя немедленно»): епископ был соответственно арестован в тот же миг и доставлен в Бисетр, даже не получив возможности пойти домой и обеспечить себя предметами первой необходимости; а печати были немедленно наложены на его имущество, он никогда не мог получить смену белья и одежды или что-либо еще — это тоже в то время, когда пенсии духовенства плохо оплачиваются, а каждая статья одежды настолько дорога, что почти не поддается покупке при умеренных состояниях, и когда те, кто мог бы иначе быть расположен помочь или разместить своих друзей, бросают их из страха быть замешанными в их несчастьях.

Но епископ, еще в расцвете сил, лучше способен переносить эти лишения, чем большинство бедных священников, с которыми он связан: большая часть из них — очень старые люди с почтенными седыми локонами — и их рваные клерикальные одежды, скудные трапезы и жалкие кровати причиняют мне много душевной боли. Бог пошли, чтобы постоянное зрелище такого количества страданий не сделало меня черствой! — Несомненно, здесь есть люди, которые, какими бы ни были их чувства по этому поводу вначале, теперь кажутся мало затронутыми этим. Те, кто слишком привык к сценам нищеты, так же как и те, кому они неизвестны, не часто бывают очень восприимчивы; и я иногда склонна спорить с нашей природой, что страдания, которые должны возбуждать наше благожелательство, и процветание, которое позволяет нам облегчить их, когда-либо должны иметь противоположный эффект. И все же это так верно, что я едва ли когда-либо замечала, чтобы даже бедные были внимательны друг к другу — а богатые, если они часто благотворительны, не всегда сострадательны.*

* Our situation at the Bicetre, though terrible for people unused to hardships or confinement, and in fact, wretched as personal inconvenience could make it, was yet Elysium, compared to the prisons of other departments. At St. Omer, the prisoners were frequently disturbed at midnight by the entrance of men into their apartments, who, with the detestable ensign of their order, (red caps,) and pipes in their mouths, came by way of frolic to search their pockets, trunks, &c.—At Montreuil, the Maisons d'Arret were under the direction of a Commissary, whose behaviour to the female prisoners was too atrocious for recital—two young women, in particular, who refused to purchase milder treatment, were locked up in a room for seventeen days.—Soon after I left Arras, every prison became a den of horror. The miserable inhabitants were subject to the agents of Le Bon, whose avarice, cruelty, and licentiousness, were beyond any thing a humane mind can imagine. Sometimes the houses were suddenly surrounded by an armed force, the prisoners turned out in the depth of winter for several hours into an open court, during the operation of robbing them of their pocket-books, buckles, ear-rings, or whatever article of value they had about them. At other times they were visited by the same military array, and deprived of their linen and clothes. Their wine and provisions were likewise taken from them in the same manner—wives were separated from their husbands, parents from their children, old men treated with the most savage barbarity, and young women with an indecency still more abominable. All communication, either by writing or otherwise, was often prohibited for many days together, and an order was once given to prevent even the entry of provisions, which was not revoked till the prisoners became absolutely distressed. At the Hotel Dieu they were forbidden to draw more than a single jug of water in twenty-four hours. At the Providence, the well was left three days without a cord, and when the unfortunate females confined there procured people to beg water of the neighbours, they were refused, "because it was for prisoners, and if Le Bon heard of it he might be displeased!" Windows were blocked up, not to prevent escape, but to exclude air; and when the general scarcity rendered it impossible for the prisoners to procure sufficient food for their support, their small portions were diminished at the gate, under pretext of searching for letters, &c. —People, respectable both for their rank and character, were employed to clean the prisons and privies, while their low and insolent tyrants looked on and insulted them. On an occasion when one of the Maisons d'Arrets was on fire, guards were planted round, with orders to fire upon those that should attempt to escape.—My memory has but too faithfully recorded these and still greater horrors; but curiosity would be gratified but too dearly by the relation. I added the above note some months after writing the letter to which it is annexed.

20 ноября.

Помимо дворянства и духовенства этого департамента, нашими товарищами по заключению стали также многие жители Лилля, арестованные при обстоятельствах, в высшей степени чудовищных, даже если учесть, что чудовищность является характерной чертой почти каждого действия властей. В августе был издан декрет, обязывающий всех дворян, священнослужителей и их слуг, а также всех лиц, состоявших на службе у эмигрантов, покинуть Лилль в течение сорока восьми часов и запрещающий им проживать в пределах двадцати лье от границ. Будучи изгнанными из собственных домов, они нашли убежище в различных городах на предписанном расстоянии; однако едва они прибыли туда и понесли расходы по обустройству, как были арестованы как «чужаки» и препровождены в тюрьму.

* I have before, I believe, noticed that the term estranger at this time did not exclusively apply to foreigners, but to such as had come from one town to another, who were at inns or on a visit to their friends.

Нелишним будет заметить здесь, каково поведение правительства по отношению к городам, которые были осаждены. Тьонвиль, чьей доблестной обороне в 1792 году Франция обязана отступлением пруссаков и спасением Парижа, впоследствии постоянно упрекали в аристократизме; и когда жители направили депутацию с просьбой о возмещении ущерба, понесенного городом во время бомбардировки, один из членов Конвента пригрозил им с трибуны «возмещением ударами палок», то есть, говоря нашим простым языком, хорошей трепкой.

* Wimpsen, who commanded there, and whose conduct at the time was enthusiastically admired, was driven, most probably by the ingratitude and ill treatment of the Convention, to head a party of the Foederalists.—These legislators perpetually boast of imitating and surpassing the Romans, and it is certain, that their ingratitude has made more than one Coriolanus. The difference is, that they are not jealous for the liberty of the country, but for their own personal safety.

Жители Лилля, которые оказали не меньшую услугу, остановив продвижение австрийцев, долгое время безрезультатно подавали прошения о получении сумм, уже выделенных для их помощи. С дворянами и другими лицами, арестованными оттуда, как только стало известно, что они лилльцы, обращались с особой суровостью; а революционная армия со знаменем в виде гильотины в последнее время терроризирует город и окрестности Лилля, словно это завоеванная страна.

* The Commandant of Lisle, on his arrival at the Bicetre, was stripped of a considerable sum of money, and a quantity of plate he had unluckily brought with him by way of security. Out of this he is to be supplied with fifty livres at a time in paper, which, according to the exchange and the price of every thing, is, I suppose, about half a guinea.

** The armee revolutionnaire was first raised by order of the Jacobins, for the purpose of searching the countries for provisions, and conducting them to Paris. Under this pretext, a levy was made of all the most desperate ruffians that could be collected together. They were divided into companies, each with its attendant Guillotine, and then distributed in the different departments: they had extraordinary pay, and seem to have been subject to no discipline. Many of them were distinguished by the representation of a Guillotine in miniature, and a head just severed, on their cartouch-boxes. It would be impossible to describe half the enormities committed by these banditti: wherever they went they were regarded as a scourge, and every heart shrunk at their approach. Lecointre, of Versailles, a member of the Convention, complained that a band of these wretches entered the house of a farmer, one of his tenants, by night, and, after binding the family hand and foot, and helping themselves to whatever they could find, they placed the farmer with his bare feet on the chaffing-dish of hot ashes, by way of forcing him to discover where he had secreted his plate and money, which having secured, they set all the vessels of liquor running, and then retired.

Вы не должны полагать, что это грабеж, а действующие лица — обычные воры; все происходило в установленной форме — «именем закона» и на благо республики; и я упоминаю об этом случае не как о чем-то примечательном, а лишь потому, что он был отмечен в Конвенте. Тысячи подобных событий, даже еще более чудовищных, происходили повсеместно; но пострадавшие, у которых не было средств ни для защиты, ни для жалоб, были вынуждены из осторожности хранить молчание.