«Пребывание во Франции в 1792–1795 годах»

Незначительный инцидент, который я заметила по этому случаю, послужит, наряду с другими подобными, которые я могла бы перечислить, доказательством того, что даже самые низшие слои народа начинают высмеивать и презирать своих законодателей. В то время как муниципальный чиновник очень серьезно читал конституцию, осел проложил себе путь через площадь и остановился недалеко от места, где совершалась церемония; мальчик, находившийся под нашим окном, заметив это, воскликнул: «Почему они не дадут ему братское лобзание!»

* Братское лобзание. — Так называют прием, оказываемый президентом любому, кого Конвент желает особо выделить. Подобным образом братское лобзание было даровано старой негритянке. Почести на заседаниях также ежедневно оказываются депутациям торговок рыбой, трубочистов, детей и всех, чьи миссии льстят властям. Нет такого низкого раболепия, которое не тешило бы гордыню тех, для кого власть в новинку; и эти выражения используются так часто и так странно, что неудивительно, что они стали жаргонными фразами черни.

— «Да, (добавил другой), и допустить его к почестям заседания». Однако эта склонность шутить над своими несчастьями уже не так распространена, как прежде. Острое словцо может облегчить горечь поражения в битве, а памфлет на двор — утешить под бременем нового налога; но даже самые легкомысленные или непредусмотрительные не находят ничего забавного в перспективе абсолютной нужды, и те, кто привык смеяться в условиях ограничения своей политической свободы, очень серьезно ощущают зло правительства, которое наделяет своих членов неограниченной властью и позволяет депутату, зачастую самому ничтожному и распутному человеку в своем департаменте, заключать в тюрьму всех, кто по капризу, из корысти или из мести мог стать объектом его преследований.

Я знаю, что англичанину это покажется настолько чудовищным, что, если бы у меня была возможность сообщить о таком обстоятельстве до того, как оно было публично подтверждено, вы сочли бы это невозможным и вообразили бы, что я ошиблась или написала лишь по слухам; тем не менее, это правда, что каждая часть Франции наводнена этими комиссарами, которые без права на апелляцию распоряжаются свободой и собственностью всего департамента, куда они направлены. Часто случается, что людей делегируют в места, где они проживали, и таким образом они получают возможность удовлетворить свою личную злобу на всех, кому не посчастливилось стать им неугодными. Представьте себе на мгновение деревенского стряпчего, действующего с неограниченной властью в округе, где он ранее практиковал, и вы получите некоторое представление о том, что здесь происходит, за исключением того, что я надеюсь, ни один класс людей в Англии не является настолько плохим, как те, что составляют большую часть Национального конвента. — Искренне ваша и т. д.

23 июля 1793 г.

События в Париже, которые хоть сколько-нибудь примечательны, распространяются так широко, что я не часто упоминаю о них, если только для того, чтобы отметить их влияние на провинции; но вы будете настолько введены в заблуждение официальными газетами относительно смерти Марата, что я считаю необходимым затронуть эту тему, пока она еще свежа в моей памяти. Если бы клубы, Конвент или секции Парижа рассматривались как выразители мнения народа, убийство этого беспокойного журналиста следовало бы считать величайшим национальным бедствием; но дело обстоит так, что департаменты по большей части, если не радуются, то безразличны, а многие из тех, кто приписывает ему честь мученичества или участвует в его апофеозе, гораздо больше удовлетворены как его христианской, так и языческой славой, чем тогда, когда он был жив, чтобы сеять анархию и грабежи. Почтение самого Конвента — это просто политическая пантомима. За последние двенадцать месяцев почти все лица, составляющие его, относились к Марату с презрением; и я прекрасно помню, как даже Дантон, один из членов Комитета общественного спасения, обвинял его в том, что он контрреволюционер.

Но народ, пользуясь местным популярным выражением, требует, чтобы его «электризовали». — О Сен-Фаржо почти забыли, а Марат должен служить тем же целям после смерти, которым он способствовал при жизни. Крайняя грубость и отсутствие чувств составляют характерную черту парижан; они невежественны, доверчивы и материалистичны, и Конвент не упускает случая воспользоваться этими качествами. Труп Марата, пристойно помещенный в гроб, произвел бы мало впечатления, и нужно было возбудить не жалость, а месть. Поэтому отвратительный объект — мертвый прокаженный — был выставлен на глаза столицы, называющей себя самой утонченной и просвещенной во всей Европе —

«И то, что лучше было бы предать забвению, вознесено высоко, чтобы отравить половину человечества».

Я не знаю, что больше применимо к выставлению тела Марата или к освящению его славы, но и то, и другое станет вечным клеймом на нравах и морали Парижа.

Если департаменты, однако, не проявляют интереса к потере Марата, то молодая женщина, убившая его, вызвала очень живой интерес. Малейшие анекдоты о ней собираются с жадностью и повторяются с восхищением; и это еще одно доказательство того, о чем вы слышали от меня ранее: ни патриотизм, ни гуманность не имеют здесь обильного роста. Французы аплодируют поступку, самому по себе ужасному и неоправданному, в то время как они едва ли имеют представление о мотиве, и такая жертва кажется им чем-то сверхъестественным. Якобинцы утверждают, что Шарлотта Корде была эмиссаром союзных держав или, скорее, мистера Питта; и парижане имеют любезность верить, что молодая женщина могла обречь себя на верную гибель по наущению другого, как будто те же принципы, которые побудили бы человека взяться за дипломатическое поручение, побудили бы ее пойти навстречу смерти.

Несколько дней назад я написала одной своей знакомой даме в Кан, чтобы попросить ее собрать для меня некоторую информацию об этой необыкновенной женщине, и я прилагаю отрывок из ее ответа, который только что получила:

«Мадемуазель Корде была уроженкой нашего департамента и с самых ранних лет была очень тщательно воспитана теткой, живущей в Кане. До двадцати лет она решила принять постриг, и ее послушничество только что закончилось, когда Учредительное собрание запретило все религиозные обеты на будущее: тогда она покинула монастырь и стала жить исключительно с теткой. Красота ее лица и особенно ее умственные способности, которые превосходили способности французских женщин в целом, сделали ее объектом большого восхищения. Она говорила необычайно хорошо, и ее речь часто касалась древних и таких предметов, которые указывали на тот мужской склад ума, который впоследствии оказался для нее столь роковым. Возможно, ее разговор был немного подернут той педантичностью, которую небезосновательно приписывают нашему полу, когда они обладают чуть большими знаниями, чем обычно, но, в то же время, не в такой степени, чтобы это было неприятно. Она редко высказывала какое-либо мнение о революции, но часто посещала муниципалитеты, чтобы ходатайствовать о пенсиях для изгнанных монашествующих или по любому другому поводу, где она могла быть полезна своим друзьям. С прибытием Петиона, Барбару и других членов бриссотинской фракции она стала посещать клубы и проявлять более живой интерес к политическим делам. Петион и особенно Барбару, казалось, пользовались большим уважением с ее стороны. Говорили даже, что она питала нежную привязанность к последнему; но я считаю, что это неправда. Я обедала с ней у ее тетки в воскресенье перед ее отъездом в Париж. Ничего примечательного в ее поведении не было, за исключением того, что она была очень взволнована смотром рекрутов, которые должны были выступить против Парижа, и, казалось, думала, что в этом случае может быть потеряно много жизней, не принеся при этом никакого облегчения стране. В следующий вторник она покинула Кан под предлогом посещения отца, который живет в Сансе. Тетка проводила ее до городских ворот, и расставание было крайне печальным с обеих сторон. Последующие события слишком хорошо известны, чтобы нуждаться в пересказе».

На суде и во время казни мадемуазель Корде была тверда и скромна; и мне говорили, что в последние минуты ее облик был интересен до такой степени, что не поддается описанию. Она была высокой, хорошо сложенной и красивой — особенно ее глаза были прекрасными и выразительными — даже ее наряд не был оставлен без внимания, и простое белое неглиже добавляло прелести этой самоотверженной жертве. В целом невозможно точно установить мотивы, которые побудили ее убить Марата. Ее письмо к Барбару выражает лишь республиканские чувства; однако трудно представить, что молодая женщина, добровольно избравшая жизнь в монастыре, могла действительно так думать. Я не могу не предположить, что ее связь с депутатами возникла лишь из идеи, что они могут стать орудием восстановления упраздненного правительства, а ее исповедание республиканских принципов после ареста, вероятно, было сделано с целью спасти Дюперре и других членов партии, которые все еще находились во власти Конвента. Выбор Марата все еще требует объяснения. Он был, действительно, самым яростным из якобинцев, но не самым опасным, и смерть нескольких других могла бы быть более полезной для дела. Марат был, однако, явным гонителем священников и религии, и если мы припишем какое-либо влияние прежним привычкам мадемуазель Корде, мы можем предположить, что они сыграли некоторую роль в выборе ее жертвы. Ее отказ от услуг конституционного священника на эшафоте подкрепляет это мнение. Мы отдаем своего рода невольную дань восхищения такой твердости духа у молодой и красивой женщины; и я не припомню, чтобы история сохранила что-либо подобное героизму Шарлотты Корде. Любовь, месть и амбиции часто приносили в жертву своих жертв и поддерживали мужество своих добровольцев во время наказания; но женщина, движимая не личными мотивами, чувствительная только к несчастьям своей страны, патриотичная как по чувству, так и по размышлению, и жертвующая собой из принципа, является уникальной в анналах человеческой природы. И все же, отдавая должное такому примеру стойкости и филантропической преданности, я не могу не выразить искреннего сожаления по поводу акта, к которому это привело. В то время, когда так много душ раздражены отчаянием и угнетением, этот пример может быть крайне пагубным, и делу, каким бы хорошим оно ни было, всегда вредит использование таких средств для его поддержки. Ничто не может освятить убийство; и если бы французы не были более мстительными, чем гуманными, преступления республиканской партии нашли бы минутное прибежище в этой неразумной попытке наказать их.

Моя подруга, маркиза де ____, покинула Париж и сейчас находится в Перонне, куда она пригласила меня провести несколько недель; так что мое следующее письмо, скорее всего, будет датировано оттуда. Мистер Д____ пытается получить паспорт в Англию. Он начинает жалеть, что остался здесь. Его характер, естественно нетерпимый к ограничениям, плохо сочетается с той долей свободы, которой пользуются наши республиканцы. Телесные лишения и ментальные запреты множатся так быстро, что раздражительные люди, подобные ему, и болезненные, подобные миссис С____ и мне, не могли бы выбрать худшего места жительства; и, поскольку мы теперь единодушны в этом вопросе, я надеюсь вскоре покинуть страну. В вашем последнем письме вы отмечаете, что в моем столь долгом пребывании здесь есть доля лени, как и дружбы; но если бы поступки всегда анализировались так строго и нам не позволялось извлекать немного заслуг из наших слабостей, сколько великих характеров было бы низведено до общего уровня. Вольтер ввел своего рода моду на анекдоты и на прослеживание всех событий до пустяковых причин, что сделало гораздо больше для разрушения старомодной системы или достоинства человеческой природы, чем сухие максимы Ларошфуко, софизмы Мандевиля или даже злобное остроумие Свифта. Это также еще один эффект прогресса философии; и этот своего рода моральный донкихотизм, постоянно находящийся в поиске зла и более удовлетворенный его обнаружением, чем опечаленный его существованием, может быть очень философским; но он, по крайней мере, мрачен и обескураживает; и нам позволительно сомневаться, становится ли человечество мудрее или лучше, узнавая, что те, кто был наиболее примечателен мудростью или добродетелью, временами находились под влиянием тех же глупостей и страстей, что и другие люди. Ваша немилосердная проницательность, как видите, привела меня к отступлению, и я, сама того не желая, связала мотивы своего пребывания с размышлениями о «Всеобщей истории» Вольтера, письмах Барийона и всей секретной биографии наших современных библиотек. Это, скажете вы, лишь глава о «важности человека для самого себя»; но общественные дела сейчас настолько запутаны и отвратительны, что мы рады поощрять любой ход мыслей, не связанный с ними.

Комиссары, о которых я немного рассказала в предыдущем письме, уехали, и недавно у нас были Шабо, бывший капуцин и патриот, особо отмеченный в Конвенте, и некий Дюмон, стряпчий из соседней деревни. Они, как и все остальные из этих миссионеров, наделены неограниченными полномочиями и внушают опасения и ужас, где бы ни появились.

Национальная гвардия Амьена еще не полностью покорилась духу времени, и Шабо намекнул на проект разоружения их и даже попытался арестовать некоторых из их офицеров; но, будучи предупрежденными о его замысле, они две ночи оставались под ружьем, и капуцин, который не склонен к воинственности, был настолько встревожен этим признаком сопротивления, что покинул город с большей поспешностью, чем церемонностью. В своей речи в соборе он внушал весьма назидательные доктрины о разделе собственности и праве на грабеж; и вполне вероятно, если бы он не уехал, амьенцы рискнули бы под этим предлогом арестовать его. Некоторые из них ухитрились, несмотря на часового, выставленного у жилья этих великих людей, наклеить на дверь две фигуры с именами Шабо и Дюмона в «роковом положении несчастных храбрецов»; и хотя определенные события в жизни этих депутатов, возможно, сделали эту перспективу их последних минут не совсем новой, я не припомню, чтобы Акенсайд или какой-либо другой автор включил виселицу в число объектов, которые, хотя и не приятны сами по себе, могут быть примирены с разумом через привычку. Поэтому я желаю, чтобы наши представители в ответ на этот назидательный портрет их конца не навлекли на город месть, которую будет нелегко умилостивить. Я не астролог, но в нашем подлунном мире соединение стряпчего и монаха-ренегата не может предвещать счастливого исхода; и я искренне стремлюсь вновь оказаться под более благотворным влиянием вашего английского полушария. — Искренне ваша.

Перонн, 29 июля 1793 г.

Все попытки получить паспорта оказались бесплодными, и с тем родом недовольной покорности, которая является следствием необходимости, я теперь считаю себя прикованной здесь до самого мира. Я рассталась с мистером и миссис Д____ вчера утром, разочарование действует на них в полную силу. Первый совершает более долгие прогулки, чем обычно, разражается филиппиками против тираний всех видов и клянется десять раз на дню, что французы — самый шумный народ на земле; последняя расстроена и по этой причине воображает, что больна, и с большой изобретательностью подсчитывает все риски и неудобства, которым мы можем подвергнуться, оставаясь здесь. Надеюсь, по возвращении найти их более примирившимися.

В Виллар-де-Бретонне, по дороге сюда, некоторые люди с большой веселостью рассказывали мне, что англичане высадились на побережье Пикардии. Такое сообщение (ибо я не сочла его возможным) во время последней войны заставило бы меня дрожать, но я выслушала это без тревоги, ни в одном случае не видя, чтобы люди проявляли тот интерес к общественным событиям, который прежде делал пребывание во Франции неприятным для представителя враждебной нации. Дело не в том, что они стали более либеральными или лучше информированными — никаких перемен такого рода не обнаружили даже самые ярые сторонники революции; но они стали более безразличными, и те, кто не является решительными врагами нынешнего правительства, по большей части беспокоятся о событиях войны так же мало, как если бы она велась в Южном море.

Боюсь, я рискнула бы обвинением в неправдивости, если бы описала крайнее невежество и невнимательность французов в отношении общественных деятелей и мер. Они не делают никаких выводов из прошлого, не строят никаких предположений на будущее и, воскликнув «Il ne peut pas durer comme cela» (Так продолжаться не может), с покорностью, которая, безусловно, не является ни благочестивой, ни философской, оставляют остальное на волю Провидения. Даже те, кто более информирован, настолько запутываются в политике Греции и Рима, что не замечают, насколько мало она применима к их собственной стране. Действительно, кажется, что ни одна современная эпоха или народ не достойны знаний француза. Я часто отмечала в ходе нашей переписки, как мало они знакомы с тем, что касается Англии или англичан; и едва ли проходит день, чтобы у меня не было повода сделать то же самое наблюдение.

Мой провожатый сюда, который является другом мадам де Т____ и считается «bien instruit» (хорошо образованным), был очень удивлен, когда я сказала ему, что население и размеры Лондона превышают парижские — что у нас есть хорошие фрукты и овощи лучше, чем те, что можно найти во многих частях Франции. Я видела, что он подозревает мою правдивость, и в таких случаях у француза всегда есть такая решительная и непроницаемая недоверчивость, которая исключает всякую надежду убедить его. Он слушает с своего рода самодовольной любезностью, которая говорит вам, что он не считает ваши утверждения чем-то большим, чем преувеличениями национального тщеславия, но что его вежливость не позволяет ему противоречить вам. Я не знаю ничего более отвратительно дерзкого, чем его невежество, которое окопалось за формами вежливости и, делая вид, что уклоняется от спора, присваивает себе заслугу терпимости и умеренности: однако это часто замечал каждый, кто много жил во французском обществе: ибо первая эмоция француза, услышавшего что-либо, что стремится поставить другую страну вровень с Францией, — это сомнение; это сомнение мгновенно подкрепляется тщеславием — и через несколько секунд он совершенно удовлетворен тем, что это невозможно.

Нужно быть действительно придирчивым, чтобы возражать против этого, если бы это проистекало из того патриотического чувства, столь обычного для англичан; но здесь это все тщеславие, чистое тщеславие: француз должен видеть, что его страну и его любовницу обожают, хотя он часто не очень-то заботится ни о той, ни о другой. Я была в разных частях Франции в самые критические периоды революции — я беседовала с людьми всех партий и всех рангов — и я утверждаю, что никогда еще не встречала ни одного человека, у которого была бы хоть крупица настоящего патриотизма. Если бы был принят афинский закон, который обрекал на смерть всех, кто был бы безразличен к общественному благу во время опасности, я боюсь, здесь произошло бы прискорбное обезлюдение, даже среди самых громких поборников демократии.

От Амьена до Перонна не более тридцати миль, однако путешествие в тридцать миль сейчас не стоит предпринимать необдуманно; лошади настолько изработаны и так плохо кормлены, что немногие преодолевают такое расстояние без отдыха и бережного обращения. Если вы хотите взять других и продолжить свой путь, вы не можете, или если вы ждете, пока ваши собственные лошади отдохнут, в награду за свою гуманность вы остаетесь голодным сами. Поскольку хлеб очень дорог, ни одна семья не может получить больше, чем достаточно для собственного потребления, и те, кто путешествует, не запасшись заранее, рискуют не найти ничего в дороге.

Перонн в истории примечателен главным образом тем, что его никогда не брали, и башней, где Людовик XI был заключен на короткое время, будучи перехитренным — что несколько удивительно для монарха, который кичился своими талантами к интригам — Карлом Смелым, герцогом Бургундским. Его современная репутация проистекает из избрания аббата Мори своим представителем и из приверженности политическим принципам, во всех отношениях аналогичным такому выбору.

Я нашла маркизу сильно изменившейся внешне, а ее здоровье — значительно подорванным частыми тревогами и постоянными опасениями, которым она была подвержена в Париже. К счастью, против нее нет никаких обвинений, кроме ее ранга и состояния, ибо она совершенно невиновна в каких-либо политических взглядах; так что я надеюсь, ей позволят вязать чулки, ухаживать за своими птицами и собаками и читать романы в покое. — Искренне ваша и т. д.

1 августа 1793 г.

Когда впервые было предложено создание ассигнатов, много изобретательности было потрачено на предположения и много красноречия проявлено в рассуждениях о различных бедах, которые могут из них проистечь; однако гений партии, как бы обычно ни преуспевал в мрачных перспективах, в то время не воображал и половины неудобств, которыми была чревата эта мера. Действительно, легко было предвидеть, что огромная циркуляция бумаги, как и любой другой валюты, должна увеличить цену на все; но чрезмерное обесценивание ассигнатов, неизбежно влияющее на их количество, породило цепочку побочных эффектов большего масштаба, чем даже те, что опасались изначально. За последние двенадцать месяцев вся страна стала монополистами — желание реализовать капитал настолько овладело всеми слоями населения, что едва ли найдется предмет потребления, который не был бы скуплен и припрятан. Можно было бы действительно предположить, что ничто не является скоропортящимся, кроме национального кредита — дворянин, купец, лавочник, все, у кого есть ассигнаты, участвуют в этих спекуляциях, и нужды наших расточительных наследников не толкают их к ресурсам для получения денег более причудливым способом, чем торговля, практикуемая здесь сейчас, чтобы избавиться от них. Я знаю одного щеголя, который конвертировал свою ипотеку на национальные домены в ворвань, и генерала, который придал этим «воздушным ничто» субстанцию и форму пеньки и кожи!*

* В недавней моде на монополии во Франции один человек, заметивший огромное ежедневное потребление лука, чеснока и лука-шалота, задумал проект сделать весь округ Амьена данником за этот незаменимый товар. В результате он посетил несколько рыночных дней и скупил все, что попадалось ему на пути. Сельские жители, обнаружив готовую продажу своего лука, хлынули со всех сторон, и наш проектировщик обнаружил, что по мере того, как он покупал, рынок становился все более обильно снабжаемым, и что товар, который он надеялся монополизировать, неисчерпаем.

Товары, купленные по таким мотивам, не продаются, как вы можете себе представить, до тех пор, пока искушение получить непомерную прибыль не соблазнит владельца рискнуть минутным обладанием ассигнатами, которые снова распределяются подобным образом. Таким образом, многие предметы первой необходимости изымаются из обращения, и когда наступает реальный дефицит, они предъявляются народу, обремененные всеми накопленными доходами от этих промежуточных бартеров.

Эта неблагородная и пагубная торговля, которую алчность и страх некоторое время поддерживали в большой активности, наконец привлекла внимание Конвента, и теперь приняты очень суровые законы против монополий всех видов. Владелец любого количества товаров сверх того, что он может предположительно потребить, обязан заявить об этом в свой муниципалитет и выставить статьи, которыми он торгует, в письменном виде над своей дверью. Эти пункты, как и вся остальная часть декрета, кажутся очень мудрыми и справедливыми; но я сомневаюсь, не приведет ли суровость наказания, приложенного к любому его нарушению, к тому, что цели, намеченные для достижения, будут сорваны. Ложная декларация карается шестью годами тюремного заключения, а полное несоблюдение — смертью. Блэкстон отмечает, что именно определенность, а не суровость наказания делает законы эффективными; и так должно быть всегда среди гуманного народа. Чрезмерное желание наживы не часто рассматривается человечеством как очень преступное, и те, кто охотно подверг бы его адекватному наказанию в виде штрафа и конфискации, будут колебаться, чтобы стать средством причинения смерти правонарушителю или лишения его свободы. Поэты с незапамятных времен претендовали на своего рода исключительную юрисдикцию над грехом алчности: но, к сожалению, умы, однажды закаленные этим пороком, не часто чувствительны к нападкам насмешки; и я никогда не слышала, чтобы какой-либо поэт, от Плавта до Мольера, исправил хоть одного скрягу. Поэтому я не сожалею, что наше законодательство посягнуло на эту ветвь поэтической прерогативы, и лишь желаю, чтобы на смену мягкому режиму Муз пришло что-то менее жесткое, чем тюрьма или гильотина. Это правда, что в данном случае не обычная и привычная практика алчности вызвала суровость законов, а вид, столь разрушительный и обширный по своим последствиям, что многое можно сказать в защиту любого наказания, кроме смерти; и таково всеобщее недоверие к бумажным деньгам, что я действительно верю, что если бы не была принята какая-то подобная мера, ни одного предмета, поддающегося монополии, не осталось бы для потребления. Есть, однако, те, кто парирует правительству и утверждает, что корень зла — в расточительстве и хищениях его агентов, что также делает огромную эмиссию бумаги более необходимой; и они правы по факту, хотя и не в своем выводе, ибо, поскольку зло действительно существует, какова бы ни была причина, безусловно, мудро попытаться исправить его.

Положение Валансьена, который, как предполагается, находится накануне сдачи — прогресс повстанцев в Вандее — недовольство на Юге — и обвинение в предательстве столь многих генералов, и в частности Кюстина — все вместе, кажется, крайне взволновало общественность: однако это скорее волнение неопределенности, чем то, что вызвано каким-либо глубоким впечатлением надежды или страха. Народ желает избавиться от своего нынешнего положения, но не имеет никаких определенных взглядов на будущее; и, действительно, в этой части страны, где у них нет ни лидеров, ни единства, им было бы очень трудно принять более активное участие.

Партия федералистов чахнет просто потому, что это не более чем партия, и партия, главы которой не вызывают ни интереса, ни уважения. Я заключаю, что вы узнаете из газет обо всех более важных событиях, и я ограничиваюсь, как обычно, такими деталями, которые, как мне кажется, с меньшей вероятностью дойдут до вас. Гуманность англичан должна часто изгонять их политические антагонизмы, когда они читают о том, что происходит здесь; и тысячи моих соотечественников должны в этот момент оплакивать вместе со мной положение, до которого доведена Франция проектами, в которых здравый смысл может различить лишь грань между злодейством и глупостью.

Всякая явная привязанность к роялизму теперь осторожно избегается, но роялисты не уменьшаются от преследований, и усердие, с которым они распространяют свои мнения, почти равно всей вооруженной силе республиканцев. Нелегко печатать памфлеты или газеты, но есть определенные лавки, которые, можно подумать, обнаруживаются инстинктом, где продается множество таинственных эмблем королевской власти, таких как веера, не имеющие видимых украшений, кроме пейзажей и т. д., но при открытии посвященными представляющие собой сносные сходства с Королевской семьей; табакерки с секретными крышками, содержащие миниатюрные бюсты покойного короля; и музыка, напечатанная настолько искусно, что то, что обычному глазу предлагает лишь какую-то популярную мелодию, при складывании так, чтобы соединить головы и хвосты нот, образует предложения весьма предательского содержания и отнюдь не лестные для существующего правительства. Я знала, что эти запрещенные безделушки покупались по экстравагантным ценам самыми известными патриотами и офицерами, которые публично не дышат ничем, кроме непоколебимой демократии и ненависти к королям. И все же, хотя эти вещи распространяются с крайней осторожностью, у каждого есть что-то подобное, и, как говорит Чарльз Сёрфейс: «Что касается меня, я не вижу, кто не в курсе секрета».

Вера в религиозные чудеса взорвана, и только в политические вера народа может упражняться. Мы недавно видели выставленного на ярмарках и рынках теленка, появившегося на свет с трехцветной кокардой на голове; и на расписном полотне, которое возвещает об этом феномене, изображен портрет этого естественного революционера с мэром и муниципалитетом в их официальных шарфах, обращающимися к четвероногому патриоту с великой церемонией.

Мы отправляемся рано завтра утром в Суассон, который находится примерно в двадцати лье отсюда. Путешествие не очень желательно в нынешних обстоятельствах, но у мадам де Ф____ есть там некоторые дела, которые нельзя хорошо доверить третьему лицу. Времена, однако, имеют очень враждебный вид, и мы намерены, если возможно, отсутствовать всего три дня. — Искренне ваша.

Суассон, 4 августа 1793 г.

«И вы можете ехать через Бове, если хотите, по каковой причине многие и едут через Бове»; и странник, который сворачивает со своего пути, чтобы проехать через Суассон, должен руководствоваться тем же рассуждением, ибо сознание того, что он воспользовался своей свободой воли, будет единственной наградой за посещение Суассона. Это к слову; поскольку мое путешествие сюда не было продиктовано любопытством, у меня нет права жаловаться; и все же, так или иначе, связывая воедино идею о знаменитой вазе, древней резиденции первых французских королей и другие обстоятельства, столь же мало связанные, как я полагаю, с современной историей, я в своем воображении причислила Суассон к тем местам, которые должна была увидеть с интересом. Однако я нахожу его лишь унылым, прилично выглядящим городом, довольно большим, но не слишком густонаселенным. В новом административном делении Франции он является столицей департамента Эна и, разумеется, местом пребывания администрации.

Мы выехали из Перонна рано и, будучи столь удачливы, что не встретили никаких случайных задержек, прибыли в пределах лье от Суассона рано днем. Мадам де Ф____, вспомнив о знакомом, у которого есть замок недалеко от нашей дороги, решила остановиться на час или два; ибо, как она сказала, ее друг был так «привязан к деревне», что она непременно застанет его там. Мы действительно застали этого месье, столь «привязанного к деревне», дома, чрезвычайно напудренного, одетого в камзол из полосатого шелка и занятого карточной игрой в теплый день третьего августа. Замок был расположен так, как обычно располагаются французские замки, чтобы впитывать все шумы и запахи деревни — построенный с большим фасадом и множеством окон, расположенных столь «разумно», что в нем невозможно было ни охладиться летом, ни согреться зимой.

Мы вышли прогуляться после того, как выпили кофе, и я узнала, что этот любитель деревни не держит в своих руках ни единого акра земли, но та часть, что непосредственно примыкает к дому, возделывается за определенную долю прибыли фермером, который живет в жалкого вида строении по соседству, где я видела, как доярка управляется со своим хозяйством среди свиней, уток и индеек, которые, казалось, имели туда самый свободный доступ.

Перед нашим прибытием в Суассон маркиза (которая, хотя и не считает меня аристократкой, знает, что я отнюдь не республиканка) попросила меня быть осторожной в выражении своих чувств, так как граф де ____, к которому мы направлялись, очень горячо принял принципы революции и из-за этого подвергся сильному осуждению со стороны своей семьи. Мадам де Ф____ добавила, что не видела его больше года, но полагает, что он все еще «чрезвычайно патриотичен».

Мы прибыли к месье де ____ как раз в тот момент, когда семья села за очень скромный ужин, и я заметила, что их серебряная посуда была заменена оловянной. После того как первые приветствия закончились, стало вскоре заметно, что политические взгляды графа сильно изменились. Он человек рассудительный, склонный к размышлениям, и, кажется, действительно желает блага своей стране. Он полагает, как и многие другие, что все благие результаты, которые могли быть достигнуты революцией, будут утрачены из-за презрения и ненависти, которые республиканское правительство навлекло на нее.

У месье де ____ двое сыновей, которые весьма достойно отличились в армии, и он сам принес большие денежные жертвы; но это не уберегло его от многочисленных обысков и всякого рода неприятностей. Вся семья временами пребывает в задумчивости, и месье де ____ сказал нам в момент, когда дам не было рядом, что взятие Валансьена вызвало бурное брожение в Париже и что он серьезно опасается за тех, кому выпало несчастье выделяться своим рангом или быть ненавистными из-за своих предполагаемых принципов — что он сам и все, кого подозревали в привязанности к конституции восемьдесят девятого года, гораздо более страшатся и, разумеется, более подозрительны, чем изначальные аристократы — и «в конце концов», что он по-французски смирился с худшим, что может случиться.

Я только что просмотрела газеты за день и вижу, что дебаты в Конвенте полны инвектив против англичан. На валах Лилля очень кстати было найдено письмо, которое призвано убедить народ в том, что британское правительство распределило деньги и фосфорные спички в каждом городе Франции — первые, чтобы спровоцировать восстание, вторые, чтобы поджечь зерно. Вы решите, что это письмо — фальшивка, и оно придумано и исполнено с такой малой изобретательностью, что я сомневаюсь, обманет ли оно хоть на мгновение даже самых невежественных людей.

«Национальный Конвент, во имя попранного человечества, разоблачает перед всем миром, и перед народом Англии в частности, низкое, вероломное и злодейское поведение британского правительства, которое не колеблется использовать огонь, яд, убийства и любые другие преступления, чтобы добиться торжества тирании и уничтожения прав человека». (Декрет от 1 августа 1793 г.)

Королеву перевели в Консьержери, или общую тюрьму, и издан декрет о предании ее суду; но, возможно, в данный момент (каков бы ни был результат в будущем) они лишь надеются, что ее положение послужит сдерживающим фактором для врага; по крайней мере, я слышала, как многие сомневались, намерены ли они серьезно продолжать этот процесс, которым так долго угрожали. Возможно, я уже упоминала вам, что Конвент никогда не казался способным на что-то великое или последовательное и что все их действия были окрашены той легкомысленностью и низостью, которые, я почти склонна верить, присущи французскому характеру. Только что, среди длинной череды декретов, объекты которых имеют первостепенное значение, они вставили один об уничтожении всех королевских гробниц до десятого августа, а другой — о сокращении расходов на детей короля, в частности на их питание, до самых необходимых нужд. Если бы наши английские революционеры так себя вели, они могли бы изгнать изваяния монархов из Вестминстерского аббатства и вести весьма успешную войну против поклонников готической древности; но ни Стюарты, ни католическая религия не имели бы от них больших причин для страха.

Мы весь день бродили по городу, и я не заметила, чтобы успехи врага вызывали хоть какое-то сожаление. Когда я была во Франции три года назад, вы, возможно, помните, что мои письма обычно содержали рассказы о наших затруднениях и задержках из-за страха и невежества людей. В одном месте они опасались вторжения иностранных войск, в другом — что граф д'Артуа собирается сжечь все зерно. Короче говоря, вся страна кишела заговорами и контрзаговорами, каждый из которых был более абсурдным и необъяснимым, чем заговоры Отса со всем его племенем иезуитов. В настоящее время, когда мощная армия вторгается на границы, а людям во многих местах нечего есть, они, кажется, очень мало беспокоятся о первом и столь же мало склонны винить аристократов в последнем.

Действительно удивительно, после всех усилий, которые были предприняты, чтобы возбудить ненависть и негодование против англичан, что я не слышала ни об одном случае, когда бы их оскорбили или потревожили. Каким бы неудобствам они ни подвергались, это были действия правительства, а не народа; и, возможно, это первая война между двумя нациями, в которой дело обстояло иначе.

Сегодня днем я сопровождала мадам де ____ в дом богатого купца, где у нее были дела, и который, как она мне сказала, был ярым патриотом, но его пыл теперь значительно поостыл. Он только что вернулся из департамента [здесь используется для обозначения места, где ведутся государственные дела], куда его привели дела; и он уверяет нас, что в целом агенты республики были более недоступными, более наглыми, коррумпированными и невежественными, чем любые, кто служил при старом правительстве. Он возражал против выплаты мадам де ____ суммы денег исключительно ассигнатами с изображением короля*; и этот знаменитый патриот охотно дал бы мне сто ливров за фунт стерлингов.

Ассигнаты с изображением — то есть с портретом короля; в то время они ценились гораздо выше тех, что были выпущены после его смерти.

Мы вернемся в Перонн завтра, и я воспользовалась часом между картами и ужином, который французы обычно тратят на переодевание, чтобы набросать свои заметки. В некоторых семьях, полагаю, ужин в неглиже — это вопрос экономии, в других — удобства; но мне всегда кажется, что это выглядит как подготовка к очень основательной трапезе; и, по сути, ужин в этой стране — не просто церемония для обоих полов.

Я узнала в разговоре с месье де ____, чьи сыновья были при Фамаре, когда лагерь был взят штурмом, что резня была ужасной и что потери французов в этом случае исчислялись несколькими тысячами. В Англии вы узнаете об этом гораздо точнее, но вряд ли вообразите, что здесь никогда не публиковалось официального отчета и что в целом люди не знают об этом обстоятельстве и обо всех сопутствующих ему бедствиях. В Англии у вас есть оппозиционные газеты, которые с лихвой восполняют упущения правительственных ведомостей и часто с большим удовольствием останавливаются на потерях и поражениях своей страны; здесь никто не осмелится опубликовать хоть малейшее событие, которое, как они полагают, правительство желает скрыть. Мне говорят, что ведущая черта республиканских правительств — быть чрезвычайно ревнивыми к свободе печати, и Франция в этом отношении поистине республиканская. Прощайте.

Перонн, август 1793 г.

Я часто сожалела, мой дорогой брат, что мои письма в последнее время были скорее призваны удовлетворить ваше любопытство, нежели вашу привязанность. В этот момент я чувствую иначе, и я радуюсь, что тревога и опасность моего положения, вероятно, не станут вам известны, пока я уже не буду им подвержена. Я несколько дней нездорова, и все же мое тело, валетудинарий, каким я являюсь в лучшем случае, сейчас — лучшая часть меня; ибо мой разум был настолько расстроен ожиданием и ужасом, что я надеюсь восстановить здоровье задолго до того, как смогу успокоить свои нервы.

По возвращении из Суассона я обнаружила из газет, что был издан декрет об аресте всех уроженцев стран, с которыми Франция находится в состоянии войны и которые не проживали там постоянно с 1789 года. Это известие, как вы можете себе представить, достаточно встревожило меня, и я не теряла времени даром, консультируясь по этому поводу с друзьями мадам де ____, которые в целом были того мнения, что декрет — лишь угроза и что он слишком несправедлив, чтобы быть приведенным в исполнение. Поскольку прошло несколько дней, а никаких шагов предпринято не было, я начала думать, что они правы, и мой дух несколько воспрял; когда однажды вечером, готовясь ко сну, моя горничная внезапно вошла в комнату, и, прежде чем она успела дать мне какие-либо объяснения, комната наполнилась вооруженными людьми. Как только я собралась с силами, чтобы спросить о цели этого несвоевременного визита, я узнала, что все это военное облачение нужно для того, чтобы наложить печати на мои бумаги и препроводить мою особу в ратушу! Я знала, что протестовать бесполезно, и поэтому сделала усилие, чтобы успокоиться и подчиниться. Дело, однако, еще не было закончено, мои бумаги должны были быть опечатаны — и хотя они были не очень объемными, процесс оказался сложнее, чем вы можете себе представить, так как никто из присутствующих раньше не занимался подобными делами. Начались дебаты о том, как это должно быть сделано, и после весьма шумной дискуссии было мудро решено опечатать двери и окна всех комнат, отведенных для моего пользования. Затем они обнаружили, что у них нет печати, подходящей для этой цели, и была проведена новая консультация о целесообразности использования шифра, предложенного им одним из Национальной гвардии.

Когда этот важный вопрос был наконец решен, двери моей спальни, гардеробной и комнат, с которыми они сообщались, были тщательно заколочены, хотя и не без замечания с моей стороны, что я всего лишь гостья у мадам де ____ и что приказ об изъятии моих бумаг или аресте моей особы не является мандатом на то, чтобы сделать часть ее дома бесполезной. Но с невежеством и двумя десятками штыков спорить было невозможно, и я не могла получить разрешения даже взять немного белья из своих комодов. Спускаясь по лестнице, я обнаружила, что двор и подходы к саду были надежно охраняемы, и с этим многочисленным эскортом, в сопровождении мадам де ____, я была доставлена в ратушу. Не знаю, какого сопротивления они ожидали от одинокой женщины, но, судя по их предосторожностям, они, должно быть, сочли это приключение весьма опасным. Когда мы прибыли в ратушу, было около одиннадцати часов: зал был переполнен, и молодой человек в грязной льняной куртке и брюках, с видом оборванца и лицом убийцы, с большой яростью разглагольствовал против англичан, которые, как он утверждал, все были агентами Питта (особенно женщины) и должны были поджечь зерно и развратить гарнизоны укрепленных городов. Люди слушали эти ужасные проекты с глупым удивлением и, по большей части, казались либо очень безразличными, либо очень недоверчивыми. Как только эта подстрекательская речь была закончена, меня представили неприятному оратору, который, как я узнала, был представителем народа. Было очень легко заметить, что мои силы совсем истощены и что я с трудом могу держаться на ногах; но это не помешало представителю народа обращаться со мной с той нескрываемой грубостью, которая обычно является следствием внезапного прилива власти у ограниченных и вульгарных умов. После множества дерзких вопросов, угроз тюрьмой для меня самой и восклицаний ненависти и мести против моей страны, когда я представила нескольких друзей мадам де ____, которые должны были поручиться за меня, я была освобождена и вернулась домой ни жива ни мертва.

Вы не должны делать вывод из того, что я рассказала, что я была как-то особенно выделена в этом случае, ибо, хотя я не знакома с англичанами здесь, я понимаю, что со всеми ними обошлись примерно так же. Как только представитель покинул город, с помощью настойчивых просьб мы убедили муниципалитет снять печати с комнат и ограничиться отбором и изъятием моих бумаг, что было сделано вчера комиссией, официально назначенной для этой цели. Я не знаю качеств добрых граждан, которым было поручено это важное дело, но, судя по их костюмам, я заключила, что они провели бы время с большей пользой в предыдущую часть дня у наковальни и колодки. Несомненно, однако, что они взялись за дело, значительно превышающее их силы. Они действительно перерыли все мои сундуки и комоды и с большим рвением ныряли на дно кувшинов для воды и цветочных ваз, но забыли обыскать большой портфель, лежавший на столе, вероятно, не зная, для чего он нужен; а мой слуга вынес несколько писем, пока я развлекала их видом синей мухи через микроскоп. Сначала они были в большом замешательстве, не зная, входят ли книги и музыка в категорию бумаг, и очень хотели сжечь историю Франции, потому что обнаружили по титульному листу, что она «о королях»; но самой сложной частью этой важной операции было составление письменного отчета. Однако, поскольку только один из компании умел писать, споров о том, кто будет писцом, не возникло, хотя было много споров о способе исполнения. Я не видела сочинения, но слышала, что в нем говорилось «как то», что они нашли печати нетронутыми, «как то», что они их сняли, и разные «как то» в том же духе. Когда все было закончено, а мои бумаги сложены в ящик, я наконец избавилась от своих гостей и осталась в своих комнатах.

Невозможно объяснить такое обращение с англичанами каким-либо способом рассуждения, который не исключал бы как справедливость, так и политику; и, рассматривая это лишь как симптом той отчаянной злобы, которая совершает зло не как средство, а как цель, я крайне встревожена нашим положением. В этот момент вся французская политика, кажется, сосредоточена на попытке сделать англичан ненавистными как нацию и как личностей. Конвент, клубы и улицы Парижа оглашаются низкими оскорблениями такого толка; и в первом из них неким Гарнье было внесено предложение добиться убийства мистера Питта. Кутон, член Комитета общественного спасения, предложил и провел декрет, объявляющий его врагом человечества; а граждане Парижа оглушены криками разносчиков о заговорах мистера Питта с королевой, чтобы «заморить голодом всю Францию» и «перерезать всех патриотов». Среди стольких усилий* спровоцировать уничтожение англичан удивительно, если принять во внимание кровожадный характер, который французский народ проявил в последнее время, что мы все еще в безопасности, и это, по сути, объясняется лишь их нежеланием принимать какое-либо участие в злобе своего правительства.

* Когда наш представитель появился в Абвиле с намерением арестовать англичан и других иностранцев, народ, для которого эти миссионеры с неограниченными полномочиями были еще в новинку, встревожился и стал опасаться, что он приехал также разоружить их Национальную гвардию. Улицы были переполнены, ратуша была осаждена, и гражданин Дюмон счел необходимым успокоить горожан следующим прокламацией. Одна часть его цели, обеспечение личной безопасности, была достигнута ею; но цель возбудить народ против англичан провалилась — настолько, что мне сказали, что даже низшие классы, будучи далеки от того, чтобы верить злобным клеветам, распространяемым против англичан, открыто сожалели об их аресте. «Граждане, по прибытии к вам я и не думал, что злоба будет настолько успешной, чтобы встревожить вас мотивами моего визита. Могли ли аристократы льстить себя надеждой заставить вас поверить, что у меня было намерение разоружить вас? Будьте глухи, умоляю вас, к столь абсурдной клевете и хватайте тех, кто ее распространяет. Я приехал сюда, чтобы брататься с вами и помочь вам избавиться от тех недовольных и иностранцев, которые стремятся уничтожить республику самыми адскими маневрами. Задуман ужасный заговор. Наши урожаи должны быть сожжены с помощью фосфорных спичек, а все патриоты убиты. Женщины, священники и иностранцы — инструменты, используемые коалиционными деспотами и Англией прежде всего, чтобы осуществить эти преступные замыслы. Закон от первого числа этого месяца приказывает арестовать всех иностранцев, родившихся в странах, с которыми республика находится в состоянии войны и которые не поселились во Франции до июля 1789 года. Во исполнение этого закона я потребовал проведения обысков. Я настаивал на сохранении общественного спокойствия. Я, следовательно, выполнил свой долг и только то, что все добрые граждане должны одобрить».

Я только что получила несколько строк от миссис Д____, написанных по-французски и опущенных в почту без печати. Я вижу по содержанию, хотя она и не вдается в детали, что обстоятельства, подобные тем, что я описала, имели место и в Амьене. В дополнение к моим другим тревогам, у меня перспектива долгой разлуки с друзьями; ибо, хотя я не в заключении, я не могу, пока декрет, по которому меня арестовали, остается в силе, покинуть город Перонн. Я не часто смотрела в будущее с такой малой надеждой или такой малой уверенностью, и хотя первоклассный философ мог бы смириться с конкретным событием, быть готовым ко всему — дело более трудное.

Истории Греции и Рима долгое время составляли главные ресурсы французского красноречия, и лишь несколько дней назад оратор обнаружил, что все это хорошее знание бесполезно — не потому, как вы могли бы вообразить, что моральный характер и политическое положение французов отличаются от таковых у греков и римлян, а потому, что они превосходят всех людей, когда-либо существовавших, и должны цитироваться как модели, вместо того чтобы опускаться до копирования. «Поэтому, — продолжает этот якобинский мудрец (чье имя Анрио и который весьма популярен), — давайте сожжем все библиотеки и все древности и не будем иметь иного руководства, кроме самих себя — давайте отрубим головы всем депутатам, которые голосовали не в соответствии с нашими принципами, вышлем или заключим в тюрьму всех дворян и духовенство и гильотинируем королеву и генерала Кюстина!»

Это обычные темы для обсуждения в клубах, да и сам Конвент не намного приличнее. Я дрожу, когда вспоминаю, что нахожусь в стране, где член законодательного органа предлагает награды за убийство, а лидер общества, которое претендует на то, чтобы информировать и просвещать народ, выступает в пользу сожжения всех книг. Французы накануне того, чтобы явить собой странное зрелище нации, просвещенной наукой, привыкшей к благам законов и наслаждению искусствами, внезапно становящейся варварской по системе и погружающейся в невежество по выбору. Когда готы делили самые любопытные антиквариаты на вес, не были ли они более цивилизованными, чем парижанин 1793 года, который тревожит прах Генриха IV или разрушает памятник Тюренну по декрету? Я сама была вынуждена совершить поступок, вполне в духе времени, но не могла, не рискуя собственной безопасностью, поступить иначе; и я допоздна сидела прошлой ночью с целью сжечь Берка, которого привезла с собой, но, к счастью, так хорошо спрятала, что он избежал недавней инквизиции. Я действительно принесла эту жертву благоразумию с большим нежеланием — каждый день, подтверждая утверждения мистера Берка или исполняя его предсказания, настолько увеличивал мое почтение к этой работе, что я рассматривала ее как своего рода политический оракул. Я не уничтожила ее, однако, без извиняющегося апострофа к доброжелательности автора, которая, я уверена, пострадала бы, если бы он стал причиной, пусть и невольно, того, что женщина попала в тюрьму или на гильотину.

«Как случайности насмехаются, и перемены наполняют чашу изменений разными напитками». На том же очаге, в смешанном пламени, была сожжена сама конституция 1789 года, на которую книга мистера Берка была порицанием и которая теперь подвергла бы меня равной опасности, если бы была найдена у меня. Собирая пепел этих двух сочинений, направленность которых столь различна (ибо таков цвет момента, что я не хотела бы, чтобы даже слуга подозревал, что я сжигала кучу бумаг), я не могла не морализировать о переменчивости общественного мнения. Галльские противники мистера Берка теперь в большинстве своем проскрибированы и анафематствованы больше, чем он сам. Возможно, еще через год его бюст будет воздвигнут на пьедестале, который сейчас поддерживает бюст Брута или Лепелетье.

Письма, которые я написала вам с тех пор, как связь была прервана, вместе с некоторыми другими бумагами, которые я стремлюсь сохранить, я до сих пор всегда носила при себе, и я не знаю, заставит ли меня какая-либо опасность, лишь вероятная, расстаться с ними. Вы не будете, я думаю, подозревать меня в том, что я придаю какое-то значение своим писаниям из тщеславия; и если я иду на некоторый личный риск, храня их, то это потому, что положение этой страны столь необычно, а события, которые происходят почти ежедневно, столь важны, что заметки любого, кому не повезло быть зрителем, могут заинтересовать, даже без преимущества литературных талантов. Ваша.

Перонн, 24 августа 1793 г.

Я сегодня впервые вышла с момента ареста англичан, и, хотя у меня здесь мало знакомых, мое приключение в ратуше принесло мне своего рода популярность. Меня приветствовали многие люди, которых я не знала, и засыпали выражениями сожаления о том, что случилось, или поздравлениями с тем, что я так хорошо отделалась.

Французы обычно не слишком чувствительны к страданиям других, и для моего тщеславия некоторое огорчение, что я не могу, не ценой упреков совести, приписать любезности, которые я испытала по этому случаю, своим личным достоинствам. Мне, несомненно, было бы весьма лестно рассказать о нежном и всеобщем интересе, который я вызвала даже среди этого холоднокровного народа, который едва ли чувствует что-то за себя: но правда в том, что они склонны принимать сторону любого, кого считают преследуемым своим правительством; а их представитель Дюмон настолько презираем в своем частном характере и ненавидим в своем публичном, что достаточно было быть плохо принятой им, чтобы обеспечить себе значительную долю общественного расположения.

Это расположение немало утешает в то время, когда вся ярость олигархической тирании, хотя и бессильная против англичан как нации, подло истощает себя на немногих беспомощных индивидах, находящихся в ее власти. Затруднения накапливаются, и если бы агенты мистера Питта не писали столь любезно письма, и эти письма не перехватывались бы как раз тогда, когда они наиболее необходимы, Комитет общественного спасения был бы в затруднении, как их объяснить.

Ассигнаты пришли в такой упадок, какого еще не было, за один луидор давали сто тридцать ливров; и, как будто это не естественный результат обстоятельств, подобных нынешним, переписка между двумя англичанами сообщает нам, что это дело рук мистера Питта, который с несравненной изобретательностью умудрился послать курьеров в каждый город Франции, чтобы договориться с банкирами об этой цели. Но если верить Барреру, одному из членов Комитета, эта чудовищная политика мистера Питта не останется неотмщенной, ибо другое перехваченное письмо содержит заверения, что сто тысяч человек взялись за оружие в Англии и готовятся выступить против нечестивой метрополии, которая дает приют этому ненавистному министру.

Мое положение все то же — у меня нет надежды вернуться в Амьен, и есть веские причины опасаться за свое спокойствие здесь. У меня был долгий разговор сегодня утром с двумя людьми, которых Дюмон оставил здесь, чтобы поддерживать порядок в городе во время своего отсутствия. Предметом было убедить их дать мне разрешение покинуть Перонн, но мне не удалось. Они, я полагаю, были не прочь удовлетворить меня, но боялись вовлечь себя. Один из них выразил большую симпатию к англичанам, но был очень яростен в своем неодобрении их формы правления, которую назвал «отвратительной». Моя трусость не позволила мне много спорить в ее защиту (ибо я считаю этих людей более опасными, чем шпионов старой полиции), и я лишь рискнула заметить с большой неуверенностью, что, хотя английское правительство и было монархическим, власть Короны была очень ограничена; и что, поскольку главными предметами наших жалоб в настоящее время были не наши институты, а некоторые практические ошибки, они могли бы быть исправлены без каких-либо насильственных или радикальных изменений; и что наше дворянство не было ни многочисленным, ни привилегированным и отнюдь не было ненавистным большинству народа. «А, у вас есть дворянство в Англии, это, возможно, милорды», — воскликнул наш республиканец, и это подействовало на всю мою систему защиты, как дымоход моего дяди Тоби, ибо с политическим критиком, который, как я обнаружила, был невежествен даже в существовании третьей ветви власти, обсуждать английскую конституцию было невозможно; однако этот реформатор правительств и ненавистник королей обладает властью, делегированной ему, более обширной, чем у английского суверена, хотя я сомневаюсь, может ли он писать на своем собственном языке; и его моральная репутация еще менее в его пользу, чем его невежество — ибо до революции он был известен лишь как своего рода мошенник и не раз был близок к осуждению за подделку документов. Это, однако, описание людей, которые сейчас в основном заняты, ибо ни один честный человек не принял бы таких поручений и не выполнил бы возложенных на них услуг.