«Философский словарь. Том 9»

МАСТЕР ФИЛЕСАК. — Я поэтому говорю тебе, что согласно вере ты будешь проклят, как, к несчастью, уже проклят наш дорогой Генрих IV, что Сорбонна всегда предвидела.

ПАЖ. — Мой дорогой господин проклят! Слушайте этого нечестивого мерзавца! Трость! Трость!

МАСТЕР ФИЛЕСАК. — Будь терпелив, добрый юноша; ты обещал слушать меня спокойно. Разве не правда, что великий Генрих умер без исповеди? Разве не правда, что он умер, совершая смертный грех, будучи все еще влюбленным в принцессу Конде, и что у него не было времени принять таинство покаяния, так как Бог позволил заколоть его в левый желудочек сердца, вследствие чего он мгновенно задохнулся собственной кровью? Ты абсолютно не найдешь ни одного доброго католика, который не сказал бы того же, что и я.

ПАЖ. — Замолчи, мастер безумец; если бы я думал, что твои доктора учат доктрине столь отвратительной, я бы сжег их в их жилищах.

МАСТЕР ФИЛЕСАК. — Еще раз, будь спокоен; ты обещал быть таким. Его светлость маркиз Кочини, который является добрым католиком, сумеет помешать тебе совершить святотатство, причинив вред моим коллегам.

ПАЖ. — Но по совести, мастер Филесак, твоя партия действительно так думает?

МАСТЕР ФИЛЕСАК. — Будь уверен в этом; это наш катехизис.

ПАЖ. — Слушай; ибо я должен признаться тебе, что один из твоих сорбоннистов почти соблазнил меня в прошлом году. Он склонял меня надеяться на пенсию или бенефиций. С тех пор как король, заметил он, слушает мессу на латыни, ты, будучи лишь мелким дворянином, также можешь посещать ее без ущерба для достоинства. Бог заботится о Своих избранных, давая им митры, кресты и огромные суммы денег, в то время как вы, реформатского учения, ходите пешком и ничего не можете делать, кроме как писать. Признаюсь, я был поколеблен; но после того, что ты только что сказал мне, я бы в тысячу раз скорее стал магометанином, чем последователем твоего вероучения.

Паж был неправ. Мы не должны становиться магометанами, потому что мы возмущены; но мы должны простить чувствующего юношу, который любил Генриха IV. Мастер Филесак говорил согласно своей теологии; паж слушал свое сердце.

РАЗУМНЫЙ, ИЛИ ПРАВЫЙ.

В то время, когда вся Франция была увлечена системой Ло, и когда он был генеральным контролером, человек, который всегда был прав, пришел к нему однажды и сказал:

«Сэр, вы величайший безумец, величайший дурак или величайший мошенник, который когда-либо появлялся среди нас. Это много значит; но вот как я это докажу. Вы вообразили, что мы можем увеличить богатство государства в десять раз с помощью бумаги. Но эта бумага лишь представляет деньги, которые сами по себе являются лишь представителем подлинного богатства, продукта земли и производства. Отсюда следует, что вы должны были начать с того, чтобы дать нам в десять раз больше зерна, вина, сукна, льна и т. д.; этого недостаточно, они должны быть гарантированы к продаже. Теперь вы делаете в десять раз больше банкнот, чем у нас есть денег и товаров; ergo, вы в десять раз более безумны, глупы или мошенничны, чем все контролеры или суперинтенданты, которые предшествовали вам. Вот как быстро я докажу свою большую посылку».

Едва он начал свою большую посылку, как его отправили в Сен-Лазар. Когда он вышел из Сен-Лазара, где много учился и укрепил свой разум, он отправился в Рим. Он потребовал публичной аудиенции и чтобы его не прерывали в его речи. Он обратился к его святейшеству следующим образом:

«Святой отец, вы Антихрист, и вот как я докажу это вашему святейшеству. Я называю антихристом, согласно значению слова, того, кто делает все вопреки тому, что повелел Христос. Но Христос был беден, а вы очень богаты. Он платил подать, а вы взимаете ее. Он подчинялся властям, а вы стали одной из них. Он ходил пешком, а вы посещаете Кастель-Гандольфо в роскошной карете. Он ел все, что люди были готовы дать ему, а вы хотите, чтобы мы ели рыбу по пятницам и субботам, даже когда мы живем вдали от морей и рек. Он запретил Симону Бар-Ионе использовать меч, а у вас на службе много мечей и т. д. В этом смысле, следовательно, ваше святейшество — Антихрист. Во всех других смыслах я чрезвычайно почитаю вас и прошу об отпущении грехов in articulo mortis».

Мой вольнодумец был немедленно заключен в замок Святого Ангела. Когда он вышел из замка Святого Ангела, он направился в Венецию и потребовал аудиенции у дожа. «Ваша светлость, — воскликнул он, — совершаете большую экстравагантность каждый год, вступая в брак с морем; ибо, во-первых, люди вступают в брак только один раз с одним и тем же лицом; во-вторых, ваш брак напоминает брак Арлекина, который был выполнен лишь наполовину, так как не хватало согласия одной из сторон; в-третьих, кто сказал вам, что когда-нибудь другие морские державы не объявят вас неспособным к консуммации вашего брака?»

Высказав таким образом свое мнение, он был заперт в башне Святого Марка. Когда он вышел из башни Святого Марка, он направился в Константинополь, где добился интервью с муфтием и обратился к нему так: «Ваша религия содержит некоторые хорошие моменты, такие как поклонение Верховному Существу и необходимость быть справедливым и милосердным; тем не менее, это просто мешанина, составленная из иудаизма и утомительной кучи историй из сказок Матушки Гусыни. Если бы архангел Гавриил принес с какой-нибудь планеты листы Корана Магомету, вся Аравия увидела бы его спуск. Никто его не видел, следовательно, Магомет был дерзким самозванцем, который обманывал слабых и невежественных людей».

Он едва успел произнести эти слова, как был посажен на кол; тем не менее, он все время был прав.

РЕЛИКВИИ.

Этим именем обозначаются останки или оставшиеся части тела, или одежды человека, помещенного после его смерти Церковью в число блаженных.

Ясно, что Иисус осуждал только лицемерие иудеев, говоря: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры! потому что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников». Таким образом, православные христиане питают равное почитание к реликвиям и изображениям святых, и я не знаю чему еще. Доктор Генри осмеливается сказать, что когда кости или другие реликвии превращаются в червей, мы не должны поклоняться этим червям; иезуит Васкес решил, что мнение Генри абсурдно и тщетно, ибо не имеет значения, каким образом происходит разложение; «следовательно, — говорит он, — мы можем поклоняться реликвиям как в форме червей, так и в форме пепла».

Как бы то ни было, святой Кирилл Александрийский признает, что происхождение реликвий — языческое; и вот описание их почитания, данное Феодоритом, который жил в начале христианской эры: «Они бегут к храмам мучеников, — говорит этот ученый епископ, — одни, чтобы просить о сохранении своего здоровья, другие — об исцелении от своих недугов; а бесплодные женщины — о плодовитости. Получив детей, эти женщины просят об их сохранении. Те, кто отправляется в путешествия, молят мучеников сопровождать и вести их; и по возвращении свидетельствуют им свою благодарность. Они поклоняются им не как богам, но почитают их как божественных людей; и заклинают их стать их заступниками».

«Приношения, которые выставлены в их храмах, являются публичными доказательствами того, что те, кто просил с верой, получили исполнение своих обетов и исцеление от своих расстройств. Некоторые вешают искусственные глаза, другие — ноги, а третьи — руки из золота и серебра. Эти памятники провозглашают добродетель тех, кто похоронен в этих гробницах, как их влияние провозглашает, что бог, за которого они пострадали, есть истинный Бог. Таким образом, христиане заботятся о том, чтобы давать своим детям имена мучеников, чтобы они могли быть обеспечены их защитой».

Наконец, Феодорит добавляет, что храмы богов были разрушены, а материалы послужили для строительства храмов мучеников: «Ибо Господь, — сказал он язычникам, — заменил Своими мертвецами ваших богов; Он показал тщетность последних и перенес на других почести, воздаваемые им». Именно на это горько жалуется знаменитый софист из Сард, оплакивая разрушение храма Сераписа в Канопе, который был снесен по приказу императора Феодосия I в 389 году.

«Люди, — говорит Эвнапий, — которые никогда не слышали о войне, были, однако, очень доблестны против камней этого храма; и главным образом против богатых приношений, которыми он был наполнен. Эти святые места были отданы монахам, позорному и бесполезному классу людей, которые, при условии, что носят черную и неопрятную одежду, держат тираническую власть над умами людей; и вместо богов, которых мы признаем через свет разума, эти монахи дают нам поклоняться головам преступников, наказанных за свои преступления, которые они засолили, чтобы сохранить их».

Народ суеверен, и именно суеверие сковывает его. Чудеса, сфабрикованные по поводу реликвий, стали магнитом, который притягивал со всех сторон богатства в церкви. Глупость и доверчивость зашли так далеко, что в 386 году тот же Феодосий был вынужден издать закон, которым запретил перевозить похороненные трупы с одного места на другое или отделять и продавать реликвии любого мученика.

В течение первых трех веков христианства довольствовались празднованием дня смерти мучеников, который называли их днем рождения, собираясь на кладбищах, где лежали их тела, чтобы молиться за них, как мы отмечали в статье о «Мессе». Тогда и не мечтали о времени, когда христиане будут воздвигать им храмы, перевозить их пепел и кости с одного места на другое, показывать их в ковчегах и, наконец, торговать ими; что возбудило алчность наполнить мир фальшивыми реликвиями.

Но Третий Карфагенский собор, состоявшийся в 397 году, включив в Писание Апокалипсис святого Иоанна, подлинность которого до тех пор оспаривалась, этот отрывок из главы VI: «Я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие» — узаконил обычай иметь реликвии мучеников под алтарями; и эта практика вскоре стала считаться настолько существенной, что святой Амвросий, вопреки желаниям народа, не хотел освящать церковь, где их не было; а в 692 году Константинопольский собор, Трулльский, даже приказал снести все алтари, под которыми не нашел реликвий.

Другой Карфагенский собор, напротив, в 401 году приказал епископам строить алтари, которые можно было бы видеть повсюду, в полях и на больших дорогах, в честь мучеников; из которых здесь и там выкапывали мнимые реликвии, основанные на снах и тщетных откровениях всякого рода людей.

Святой Августин рассказывает, что около 415 года Лукиан, священник города под названием Кафаргамата, в нескольких милях от Иерусалима, трижды видел во сне ученого Гамалиила, который объявил ему, что его тело, тело Авива, его сына, святого Стефана и Никодима похоронены в части его прихода, которую он указал ему. Он приказал ему от их имени и от своего собственного не оставлять их более в забвении в гробнице, в которой они находились несколько веков, но пойти и сказать Иоанну, епископу Иерусалимскому, чтобы он пришел и немедленно выкопал их, если хочет предотвратить беды, которыми угрожали миру. Гамалиил добавил, что это перенесение должно быть совершено в епископство Иоанна, который умер около года спустя. Повеление небес заключалось в том, чтобы тело святого Стефана было перевезено в Иерусалим.

Либо Лукиан не понял ясно, либо ему не повезло — он копал и ничего не нашел; что вынудило ученого иудея явиться очень простому и невинному монаху и указать ему более точно место, где лежали священные реликвии. Лукиан нашел там сокровище, которое искал, согласно тому, как Бог открыл ему. В этой гробнице был камень, на котором было выгравировано слово «cheliel», что означает «венец» на иврите, как «stephanos» на греческом. При открытии гроба Стефана земля задрожала, распространилось восхитительное благоухание, и множество больных исцелилось. Тело святого превратилось в пепел, за исключением костей, которые были перевезены в Иерусалим и помещены в церковь Сиона. В тот же час пролился сильный дождь, до которого была великая засуха.

Авит, испанский священник, который был тогда на Востоке, перевел на латынь эту историю, которую Лукиан написал по-гречески. Поскольку испанец был другом Лукиана, он получил небольшую часть пепла святого, несколько костей, полных масла, которое было видимым доказательством их святости, превосходящим свежеприготовленные духи и самые приятные ароматы. Эти реликвии, привезенные Орозием на остров Менорка, за восемь дней обратили пятьсот сорок иудеев.

Впоследствии они узнали из различных видений, что некоторые монахи из Египта имели реликвии святого Стефана, которые привезли туда чужестранцы. Поскольку монахи, не будучи тогда священниками, не имели своих собственных церквей, они взяли это сокровище, чтобы перевезти его в церковь, которая была недалеко от Усалы. Над церковью некоторые люди вскоре увидели звезду, которая, казалось, шла перед святым мучеником. Эти реликвии оставались в этой церкви недолго; епископ Усалы, найдя удобным обогатить свою собственную, перевез их, посадив на колесницу, в сопровождении толпы людей, которые пели хвалу Богу, в сопровождении большого количества светильников и свечей.

Таким образом, реликвии были перенесены на возвышенное место в церкви и помещены на трон, украшенный драпировками. Впоследствии их положили на маленькую кровать в месте, которое было заперто, но в котором было оставлено маленькое окно, чтобы можно было касаться тканей, которые исцеляли от различных расстройств. Немного пыли, собранной на ковчеге, внезапно исцелило парализованного. Цветы, которые были преподнесены святому, приложенные к глазам слепого, дали ему зрение. Было даже семь или восемь трупов, возвращенных к жизни.

Святой Августин, который пытается оправдать это почитание, отличая его от поклонения, которое подобает одному лишь Богу, вынужден согласиться, что он сам знал нескольких христиан, которые поклонялись гробницам и изображениям. «Я знаю нескольких, которые пьют до великого излишества на гробницах и которые, устраивая пиры для мертвых, сами падали на тех, кто был похоронен».

Действительно, только что обратившись из язычества и будучи очарованными тем, что нашли обожествленных людей в христианской церкви, хотя и под другими именами, народ почитал их так же, как почитал своих ложных богов; и было бы грубым самообманом судить об идеях и практиках простонародья по идеям просвещенных и философствующих епископов. Мы знаем, что мудрецы среди язычников делали те же различия, что и наши святые епископы. «Мы должны, — говорил Гиерокл, — признавать и служить богам так, чтобы тщательно отличать их от верховного Бога, который является их творцом и отцом. Мы не должны слишком сильно возвеличивать их достоинство. И, наконец, поклонение, которое мы им оказываем, должно относиться к их единственному творцу, которого вы можете правильно назвать Богом богов, потому что Он есть Господин всего и самый превосходный из всех». Порфирий, который, подобно святому Павлу, называет верховного Бога Богом, который выше всего, добавляет, что мы не должны приносить Ему в жертву ничего чувственного или материального, потому что, будучи чистым Духом, все материальное нечисто для Него. Его можно достойно почитать только мыслями и чувствами души, которая не осквернена никакой греховной страстью.

Одним словом, святой Августин, заявляя с наивностью, что он не осмеливается свободно говорить о нескольких подобных злоупотреблениях из-за того, что это дает повод для скандала благочестивым людям или педантам, показывает, что епископы использовали хитрость для обращения язычников, как святой Григорий рекомендовал два века спустя для обращения Англии. Этот папа, будучи спрошен монахом Августином о некоторых остатках церемоний, наполовину гражданских и наполовину языческих, от которых новообращенные англичане не хотели отрекаться, ответил: «Мы не можем сразу лишить твердые умы всех их привычек; мы не достигаем вершины крутой скалы прыжком, а восходим шаг за шагом».

Ответ того же папы Константине, дочери императора Тиберия Константина и жене Маврикия, которая требовала от него голову святого Павла, чтобы поместить ее в храм, который она построила в честь этого апостола, не менее примечателен. Святой Григорий передал принцессе, что тела святых сияют столькими чудесами, что они не осмеливаются даже приближаться к их гробницам, чтобы молиться, не будучи охваченными страхом. Что его предшественник (Пелагий II), желая перенести немного серебра из гробницы святого Петра в другое место, на четыре фута дальше, явился ему с ужасными знамениями. Что он (Григорий), желая произвести некоторые ремонтные работы в памятнике святого Павла, так как он немного осел спереди, и тот, кто заботился об этом месте, имея дерзость поднять некоторые кости, которые не касались гробницы апостола, чтобы перевезти их в другое место, явился ему также в ужасном виде, и он немедленно умер. Что его предшественник также, желая отремонтировать гробницу святого Лаврентия, саван, который окружал тело мученика, был неосторожно обнаружен; и хотя рабочие были монахами и служителями церкви, все они умерли в течение десяти дней, потому что видели тело святого. Что когда римляне давали реликвии, они никогда не касались священных тел, а довольствовались тем, что клали некоторые ткани, с которыми они приближались к ним, в ящик. Что эти ткани имеют ту же силу, что и реликвии, и совершают столько же чудес. Что некоторые греки, сомневаясь в этом факте, папа Лев взял ножницы и в их присутствии отрезал немного ткани, которая приближалась к святым телам, и из нее пошла кровь. Что на западе Рима святотатство — касаться тел святых; и что если кто-нибудь попытается, он может быть уверен, что его преступление не останется безнаказанным. По этой причине греков нельзя убедить принять обычай перевозки реликвий. Что некоторые греки, осмелившиеся выкопать некоторые тела ночью возле церкви святого Павла, намереваясь перевезти их в свою страну, были обнаружены, что убедило их в том, что реликвии были фальшивыми. Что восточные, утверждая, что тела святого Петра и святого Павла принадлежат им, приехали в Рим, чтобы забрать их в свою страну; но прибыв в катакомбы, где покоятся эти тела, когда они хотели забрать их, внезапная молния и ужасный гром разогнали встревоженную толпу и заставили их отказаться от своего предприятия. Что те, кто внушил Константине требование головы святого Павла у него, не имели иной цели, кроме как заставить его потерять ее расположение. Святой Григорий заключает следующими словами: «У меня есть та уверенность в Боге, что вы не будете лишены плода вашей доброй воли, ни добродетели святых апостолов, которых вы любите всем сердцем и всем разумом; и что, если у вас нет их телесного присутствия, вы всегда будете наслаждаться их защитой».

Тем не менее церковная история делает вид, что перенесение реликвий было одинаково частым на Востоке и Западе; и автор примечаний к этому письму далее отмечает, что тот же святой Григорий впоследствии давал несколько святых тел, и что другие папы давали их до шести или семи одному лицу.

После этого можем ли мы удивляться благосклонности, которую реликвии находят в умах людей и королей? Проповеди, наиболее часто произносимые среди древних французов, были составлены на реликвиях святых. Именно так короли Гонтран, Сигиберт и Хильперик разделили государства Клотаря и договорились владеть Парижем сообща. Они принесли клятву на реликвиях святого Полиевкта, святого Илария и святого Мартина. Тем не менее Хильперик завладел этим местом и просто принял предосторожность иметь ковчег с количеством реликвий, который он носил как защиту во главе своих войск, в надежде, что покровительство этих новых покровителей укроет его от наказания, причитающегося за его клятвопреступление. Наконец, катехизис Тридентского собора одобрил обычай клясться реликвиями.

Далее отмечается, что короли Франции первой и второй династий хранили в своих дворцах большое количество реликвий; прежде всего, шапку и мантию святого Мартина; и что они носили их в своих свитах и в своих армиях. Эти реликвии посылались из дворцов в провинции, когда приносилась клятва верности королю или заключался какой-либо договор.

РЕЛИГИЯ.

РАЗДЕЛ I. Эпикурейцы, у которых не было религии, рекомендовали удаление от общественных дел, изучение и согласие. Эта секта была обществом друзей, ибо дружба была их главным догматом. Аттик, Лукреций, Меммий и несколько других подобных людей могли жить весьма достойно вместе; это мы видим во всех странах; философствуйте сколько угодно между собой. Группа любителей может дать концерт изысканной и научной музыки; но пусть они остерегаются исполнять такой концерт перед невежественной и грубой толпой, чтобы их инструменты не разбили об их головы. Если у вас есть хотя бы деревня для управления, она должна иметь религию.

Я говорю здесь не об ошибке, а о единственном благе, единственно необходимом, единственно доказанном и втором явленном.

Если бы человеческий разум мог принять религию — я не говорю, приближающуюся к нашей, — но хотя бы не столь плохую, как все остальные религии в мире, — что это была бы за религия?

Не была ли бы это та религия, которая предложила бы нам поклонение верховному, единственному, бесконечному, вечному Существу, творцу мира, дающему ему движение и жизнь, «cui nec simile, nec secundum»? Та, что воссоединила бы нас с этим Существом существ как награду за наши добродетели и отделила бы нас от Него как наказание за наши преступления?

Та, что допускала бы очень немногие догматы, изобретенные неразумной гордыней, эти вечные предметы споров, и учила бы чистой морали, о которой никогда не возникало бы никаких разногласий?

Та, что не делала бы сущность поклонения состоящей из суетных церемоний, вроде плевания вам в рот, или отсечения у вас кончика крайней плоти, или лишения вас одного из яичек, — видя, что человек может исполнять все социальные обязанности с двумя яичками и целой крайней плотью, и без того, чтобы кто-то другой плевал ему в рот?

Та, что призывала бы служить ближнему своему из любви к Богу, вместо того чтобы преследовать и резать его во имя Божье? Та, что терпимо относилась бы ко всем остальным и, заслужив тем самым добрую волю всех, была бы единственно способна сделать человечество нацией братьев?

Та, что имела бы величественные церемонии, чтобы поразить простолюдинов, не имея при этом таинств, которые вызывают отвращение у мудрых и раздражают неверующих?

Та, что предлагала бы людям больше поощрений к социальным добродетелям, чем искуплений за социальные преступления?

Та, что обеспечивала бы своим служителям доход, достаточный для их достойного содержания, но никогда не позволяла бы им узурпировать достоинства и власть, которые могли бы сделать их тиранами?

Та, что создавала бы удобные приюты для больных и престарелых, но никогда — для праздности?

Значительная часть этой религии уже живет в сердцах многих государей; и она восторжествует, когда статьи о вечном мире, предложенные аббатом де Сен-Пьером, будут подписаны всеми властителями.

РАЗДЕЛ II. Прошлой ночью я предавался размышлениям; я был поглощен созерцанием природы, восхищаясь необъятностью, путями и взаимосвязями тех бесконечных миров, которые выше восхищения простолюдинов.

Я еще больше восхищался разумом, который управляет этим огромным механизмом. Я сказал себе: человек должен быть слеп, чтобы не впечатлиться этим зрелищем; он должен быть глуп, чтобы не признать его творца; он должен быть безумен, чтобы не поклоняться ему. Какую дань поклонения я должен воздать ему? Не должна ли эта дань быть одинаковой во всем пространстве, поскольку одна и та же Верховная Сила в равной степени царит во всем этом пространстве?

Разве мыслящее существо, обитающее на звезде Млечного Пути, не обязано воздавать ему такое же почтение, как мыслящее существо на этом маленьком шаре, где находимся мы? Свет одинаков для Сириуса, как и для нас; мораль тоже должна быть одинаковой.

Если чувствующее и мыслящее существо на Сириусе рождено нежными отцом и матерью, которые трудились ради его благополучия, оно обязано им такой же любовью и долгом, как мы здесь обязаны своим родителям. Если кто-то на Млечном Пути видит другого хромым и нуждающимся и не помогает ему, хотя способен это сделать, он виновен в глазах каждого мира.

Сердце везде имеет одни и те же обязанности; на ступенях престола Бога, если у Него есть престол, и на дне великой бездны, если есть бездна.

Я был погружен в эти размышления, когда один из тех гениев, что наполняют пространства между мирами, спустился ко мне. Я узнал то же самое эфирное создание, которое ранее являлось мне, чтобы сообщить, что суды Божьи отличаются от наших и насколько доброе дело предпочтительнее споров.

Он перенес меня в пустыню, сплошь покрытую костями, наваленными друг на друга; и между этими грудами мертвецов были аллеи вечнозеленых деревьев, а в конце каждой аллеи — высокий человек величественного вида, с состраданием взирающий на эти печальные останки.

«Увы! мой архангел, — сказал я, — куда ты меня привел?» «К запустению», — ответил он. «А кто эти прекрасные старые патриархи, которых я вижу неподвижными и печальными в конце этих зеленых аллей и которые, кажется, оплакивают это огромное множество мертвецов?» «Бедное человеческое создание! ты узнаешь, — ответил гений, — но сначала ты должен поплакать».

Он начал с первой груды. «Это, — сказал он, — двадцать три тысячи евреев, которые танцевали перед тельцом, вместе с двадцатью четырьмя тысячами, которые были убиты во время насилия над мадианитянками; число убитых за подобные проступки или ошибки достигает почти трехсот тысяч».

«На следующих аллеях — кости христиан, перебитых друг другом из-за метафизических споров. Они разделены на несколько куч по четыре столетия каждая; их необходимо было разделить, ибо если бы они были все вместе, они достигли бы неба».

«Что! — воскликнул я, — неужели братья так обращались со своими братьями; и неужели мне выпало несчастье быть одним из этого братства?»

Genius inspiring the muses.

«Здесь, — сказал дух, — двенадцать миллионов американцев, убитых в своей собственной стране за то, что не были крещены». «Ах! Боже мой! почему эти ужасные скелеты не оставили белеть в полушарии, где родились эти тела и где их убивали столькими различными способами? Почему все эти отвратительные памятники варварства и фанатизма собраны здесь?» «Для твоего наставления».

«Раз уж ты хочешь наставить меня, — сказал я гению, — скажи мне, есть ли какой-либо другой народ, кроме христиан и евреев, который рвение и религия, к несчастью превращенные в фанатизм, побудили к стольким ужасным жестокостям?» «Да, — сказал он, — магометане были запятнаны такими же бесчеловечными актами, но редко; и когда их жертвы взывали «amman!» (милосердия!) и предлагали им дань, они прощали их. Что касается других народов, ни один из них с начала мира никогда не вел чисто религиозной войны. А теперь следуй за мной!» Я последовал.

Немного дальше этих груд мертвецов мы нашли другие груды; там были мешки с золотом и серебром; и каждая куча имела свою этикетку: «Имущество еретиков, вырезанных в восемнадцатом веке, в семнадцатом, в шестнадцатом» и так далее. «Золото и серебро убитых американцев» и т. д.; и все эти кучи были увенчаны крестами, митрами, посохами и тиарами, украшенными драгоценными камнями.

«Что! мой гений, неужели именно ради обладания этими богатствами были накоплены эти трупы?»

«Да, сын мой».

Я пролил слезы; и когда своим горем я заслужил право быть приведенным в конец зеленых аллей, он проводил меня туда.

«Созерцай, — сказал он, — героев человечества, которые были благодетелями земли и которые объединились, чтобы изгнать из мира, насколько могли, насилие и грабеж. Расспроси их».

Я подошел к первому из этой группы; на его голове была корона, а в руке — маленькое кадило. Я смиренно спросил его имя. «Я, — сказал он, — Нума Помпилий; я наследовал разбойнику и должен был управлять разбойниками; я научил их добродетели и поклонению Богу; после меня они неоднократно забывали и то, и другое. Я запретил помещать какое-либо изображение в храмах, потому что божество, которое оживляет природу, не может быть изображено. Во время моего правления у римлян не было ни войн, ни мятежей; и моя религия не делала ничего, кроме добра. Каждый соседний народ приходил почтить мои похороны, что случилось только со мной...»

Я поклонился и перешел ко второму. Это был прекрасный старик лет ста, одетый в белую мантию; его средний палец был приложен к губам, а другой рукой он разбрасывал бобы позади себя. В нем я узнал Пифагора. Он заверил меня, что у него никогда не было золотого бедра и что он никогда не был петухом, но что он управлял кротонцами с такой же справедливостью, с какой Нума управлял римлянами примерно в то же время, каковая справедливость была самой необходимой и самой редкой вещью в мире. Я узнал, что пифагорейцы дважды в день проверяли свою совесть. Какие добрые люди! И как далеко мы отстали от них! И все же мы, которые тринадцать сотен лет были не чем иным, как убийцами, утверждаем, что эти мудрецы были горды.

Чтобы угодить Пифагору, я не сказал ему ни слова, а пошел дальше к Зороастру, который был занят тем, что концентрировал небесный огонь в фокусе вогнутого зеркала, в центре вестибюля со ста воротами, каждые из которых вели к мудрости. На главных из этих ворот я прочел слова, которые являются квинтэссенцией всей морали и пресекают все споры казуистов: «Когда ты сомневаешься, является ли действие добрым или злым, воздержись от него».

«Конечно, — сказал я своему гению, — варвары, которые принесли в жертву всех тех жертв, чьи кости я видел, не читали этих прекрасных слов».

Затем мы увидели Залевкоса, Фалеса, Анаксимандра и всех других мудрецов, которые искали истину и практиковали добродетель.

Когда мы подошли к Сократу, я быстро узнал его по сломанному носу. «Что ж, — сказал я, — значит, вы среди доверенных лиц Всевышнего! Все жители Европы, за исключением турок и крымских татар, которые ничего не знают, произносят ваше имя с благоговением. Настолько это великое имя почитаемо, настолько оно любимо, что пытались обнаружить имена ваших преследователей. Мелит и Анит известны благодаря вам, как Равальяк известен благодаря Генриху IV; но об Аните я знаю только имя. Я не знаю точно, кто был тот негодяй, которым вы были оклеветаны и который преуспел в том, чтобы добиться вашего осуждения на чашу с цикутой».

«Я никогда не думал об этом человеке с момента моего приключения, — ответил Сократ, — но теперь, когда вы напомнили мне о нем, я очень жалею его. Это был нечестивый жрец, который тайно торговал кожей, торговлей, считавшейся у нас постыдной. Он отдал своих двух детей в мою школу; другие ученики упрекали их тем, что их отец — кожевник, и они были вынуждены уйти. Разгневанный отец не переставал стараться, пока не настроил против меня всех жрецов и всех софистов. Они убедили совет пятисот, что я нечестивец, который не верит, что луна, Меркурий и Марс — божества. Я действительно думал, как и сейчас, что есть только один Бог, хозяин всей природы. Судьи отдали меня в руки государственного отравителя, и он сократил мою жизнь на несколько дней. Я умер со спокойствием в возрасте семидесяти лет, и с тех пор я веду счастливую жизнь со всеми этими великими людьми, которых вы видите, и из которых я — наименьший...»

Насладившись некоторое время беседой с Сократом, я прошел со своим проводником в беседку, расположенную над рощами, где все эти мудрецы древности, казалось, вкушали сладость покоя.

Здесь я увидел человека кроткого и простого вида, которому, как мне показалось, было около тридцати пяти лет. Он с состраданием смотрел на далекие груды побелевших скелетов, через которые меня провели к обители мудрецов. Я был поражен, увидев его ноги опухшими и окровавленными, руки в таком же состоянии, бок пронзенным, а ребра обнаженными от бичевания. «Боже мой! — сказал я, — возможно ли, чтобы один из праведных и мудрых был в таком состоянии? Я только что видел того, с кем обошлись весьма гнусным образом; но нет никакого сравнения между его наказанием и вашим. Злые жрецы и злые судьи отравили его. Неужели это тоже жрецы и судьи так жестоко убили вас?»

С великой любезностью он ответил: «Да».

«И кто были эти чудовища?»

«Это были лицемеры».

«Ах! вы сказали всё! Одним этим словом я понимаю, что они осудили бы вас на худшее из наказаний. Значит, вы доказали им, как Сократ, что луна не богиня, а Меркурий не бог?»

«Нет; эти планеты были совершенно ни при чем. Мои соотечественники даже не знали, что такое планета; они все были отъявленными невеждами. Их суеверия были совсем не такими, как у греков».

«Тогда вы хотели научить их новой религии?»

«Вовсе нет; я просто сказал им: «Любите Бога всем сердцем своим, а ближнего своего, как самого себя; ибо это всё». Судите сами, не так ли этот завет стар, как сама вселенная; судите сами, принес ли я им новое поклонение. Я постоянно говорил им, что пришел не отменить их закон, а исполнить его; я соблюдал все их обряды; я был обрезан, как и все они; я был крещен, как самые ревностные из них; как они, я платил корбан; как они, я соблюдал Пасху; и ел, стоя, ягненка, приготовленного с латуком. Я и мои друзья ходили молиться в их храм; мои друзья тоже посещали храм после моей смерти. Короче говоря, я исполнил все их законы без единого исключения».

«Что! Неужели эти негодяи не могли даже упрекнуть вас в том, что вы отступили от их законов?»

«Конечно, нет».

«Почему же тогда они привели вас в то состояние, в котором я сейчас вас вижу?»

«Должен ли я сказать вам? — Они были горды и эгоистичны; они видели, что я знаю их; они видели, что я делаю их известными гражданам; они были сильнее; они отняли у меня жизнь; и такие, как они, всегда будут делать то же самое, если смогут, с каждым, кто окажет им слишком много справедливости».

«Но разве вы ничего не говорили, разве вы ничего не делали, что могло бы послужить им предлогом?»

«Злодеи находят предлог во всем».

«Разве вы не говорили им однажды, что пришли принести не мир, а меч?»

«Это была ошибка какого-то писца. Я говорил им, что принес не меч, а мир. Я никогда ничего не писал; то, что я говорил, могло быть неверно переписано без всякого злого умысла».

«Значит, вы ничем не способствовали, своими речами, плохо переданными или плохо истолкованными, тем ужасным грудам костей, мимо которых я прошел по пути к вам?»

«Я с ужасом смотрел на тех, кто был виновен во всех этих убийствах».

«А эти памятники власти и богатства — гордыни и алчности — эти сокровища, эти украшения, эти знаки величия, которые, ища мудрости, я видел накопленными по пути — они исходят от вас?»

«Это невозможно; я и мои жили в бедности и смирении; мое величие было только в добродетели».

Я был готов умолять его иметь доброту просто сказать мне, кто он такой; но мой проводник предостерег меня воздержаться. Он сказал мне, что я не создан для постижения этих возвышенных тайн. Я заклял его сказать мне только, в чем состоит истинная религия.

«Разве я не сказал вам уже? — Любите Бога и ближнего своего, как самого себя».

«Что! Можем ли мы любить Бога и при этом есть мясо в пятницу?»

«Я всегда ел то, что мне давали; ибо я был слишком беден, чтобы давать обед кому-либо».

«Можем ли мы любить Бога и быть справедливыми, и при этом быть достаточно благоразумными, чтобы не доверять все приключения своей жизни человеку, которого не знаешь?»

«Таков был всегда мой обычай».

«Могу ли я, делая добро, быть избавлен от совершения паломничества к Святому Иакову Компостельскому?»

«Я никогда не был в той стране».

«Должен ли я заточить себя в месте уединения с глупцами?»

«Что касается меня, я всегда совершал небольшие путешествия из города в город».

«Должен ли я принять сторону греческой или латинской Церкви?»

«Когда я был в мире, я никогда не делал различия между евреем и самаритянином».

«Что ж, если это так, я принимаю вас за своего единственного учителя».

Затем он кивнул мне, что наполнило меня утешением. Видение исчезло, и я остался с чистой совестью.

РАЗДЕЛ III. Вопросы о религии.

ПЕРВЫЙ ВОПРОС.

Уорбертон, епископ Глостерский, автор одного из самых ученых трудов, когда-либо написанных, так выражается («Божественное посольство Моисея», I, 8): «Религия, общество, которое не основано на вере в будущую жизнь, должно поддерживаться чрезвычайным Провидением. Иудаизм не основан на вере в будущую жизнь; следовательно, иудаизм поддерживался чрезвычайным Провидением».

Многие богословы восстали против него; и, поскольку все аргументы обратимы, так и его аргумент был обращен против него самого; ему сказали:

«Всякая религия, которая не основана на догмате бессмертия души и на вечных наградах и наказаниях, обязательно ложна. Но эти догматы были неизвестны евреям; следовательно, иудаизм, далеко не поддерживаемый Провидением, был, по вашим собственным принципам, ложной и варварской религией, которой наносился удар по Провидению».

У этого епископа были и другие противники, которые утверждали против него, что бессмертие души было известно евреям еще во времена Моисея; но он очень ясно доказал им, что ни Декалог, ни Левит, ни Второзаконие не сказали ни слова о такой вере; и что смешно пытаться искажать и портить некоторые отрывки других книг, чтобы извлечь из них истину, которая не провозглашена в книге закона.

Епископ, написавший четыре тома, чтобы доказать, что еврейский закон не предлагал ни наказаний, ни наград после смерти, так и не смог ответить своим противникам удовлетворительным образом. Они сказали ему: «Либо Моисей знал этот догмат и поэтому обманул евреев, не сообщив его, либо он не знал его, и в этом случае он знал недостаточно, чтобы основать хорошую религию. Действительно, если бы религия была хорошей, почему она должна была быть отменена? Истинная религия должна быть для всех времен и всех мест; она должна быть как свет солнца, просвещающий все народы и поколения».

Этому прелату, просвещенному, как он есть, было нелегко выбраться из стольких трудностей. Но какая система свободна от них?

ВТОРОЙ ВОПРОС.

Другой ученый человек, и гораздо более великий философ, который является одним из самых глубоких метафизиков нашего времени, выдвигает очень сильные аргументы, чтобы доказать, что политеизм был первобытной религией человечества и что люди начали с веры в нескольких богов, прежде чем их разум был достаточно просвещен, чтобы признать одно только Верховное Существо.

Напротив, я осмелюсь полагать, что вначале они признавали одного только Бога, и что впоследствии человеческая слабость приняла нескольких. Мое представление об этом таково:

Несомненно, что деревни существовали до того, как были построены большие города, и что все люди были разделены на мелкие общины, прежде чем объединились в великие империи. Очень естественно, что жители деревни, напуганные громом, опечаленные потерей урожая, обиженные жителями соседней деревни, чувствуя каждый день свою собственную слабость, чувствуя повсюду невидимую силу, вскоре должны были сказать: есть некое Существо над нами, которое делает нам добро и зло.

Мне кажется невозможным, чтобы они сказали: есть две силы; ибо зачем больше одной? Во всем мы начинаем с простого; затем приходит сложное; а после, благодаря высшему свету, мы снова возвращаемся к простому. Таков путь человеческого разума!

Но что это за существо, к которому так взывают вначале? Это солнце? Это луна? Я так не думаю. Давайте рассмотрим, что происходит в умах детей; они почти как умы неосведомленных людей. Они не поражены ни красотой, ни полезностью светила, которое оживляет природу, ни помощью, которую оказывает нам луна, ни регулярными изменениями ее курса; они не думают об этих вещах; они слишком привыкли к ним. Мы поклоняемся, мы взываем, мы стремимся умилостивить только то, чего боимся. Все дети смотрят на небо с безразличием; но когда гремит гром, они дрожат и бегут прятаться. Первые люди, несомненно, делали то же самое. Только секта философов могла первой наблюдать за движением планет, заставить восхищаться ими и заставить поклоняться им; простые земледельцы, без всяких знаний, не знали о них достаточно, чтобы принять столь благородное заблуждение.

Тогда деревня ограничилась бы тем, что сказала: есть сила, которая гремит и градом бьет по нам, которая заставляет наших детей умирать; давайте умилостивим ее. Но как мы умилостивим ее? Мы видим, что небольшими подарками мы успокоили гнев раздраженных людей; давайте тогда сделаем небольшие подарки этой силе. Она также должна получить имя. Первое, что приходит на ум, — это «вождь», «хозяин», «господин». Эта сила тогда называется «Мой Господин». Возможно, по этой причине первые египтяне называли своего бога «кнеф»; сирийцы — «Адонай»; соседние народы — «Ваал», или «Бел», или «Мелх», или «Молох»; скифы — «Папей»; все эти имена означают «господин», «хозяин».

Таким образом, почти вся Америка оказалась разделенной на множество мелких племен, каждое из которых имело своего бога-покровителя. Мексиканцы также, и перуанцы, образуя великие нации, имели только одного бога — одни поклонялись Манко Капаку, другие — богу войны. Мексиканцы называли свое воинственное божество «Уицилопочтли», как евреи называли своего Господа «Саваоф».

Не из превосходного и развитого разума каждый народ так начал с признания одного только Божества; будь они философами, они поклонялись бы Богу всей природы, а не богу деревни; они исследовали бы те бесконечные отношения между всеми вещами, которые доказывают существование Существа, создающего и сохраняющего; но они ничего не исследовали — они чувствовали. Таков прогресс нашего слабого понимания. Каждая деревня чувствовала бы свою слабость и свою потребность в защитнике; она вообразила бы это покровительственное и ужасное существо, обитающее в соседнем лесу, или на горе, или в облаке. Она вообразила бы только одного, потому что у клана был только один вождь на войне; она вообразила бы его телесным, потому что невозможно было представить его иначе. Она не могла поверить, что у соседнего племени нет своего бога. Поэтому Иеффай сказал жителям Моава: «Вы законно владеете тем, что ваш бог Хамос заставил вас завоевать; вы должны, следовательно, позволить нам наслаждаться тем, что наш бог дал нам своими победами».

Этот язык, используемый одним чужеземцем по отношению к другим чужеземцам, весьма примечателен. Евреи и моавитяне изгнали коренных жителей страны; ни у тех, ни у других не было никакого права, кроме права силы; и одни говорят другим: «Ваш бог защитил вас в вашей узурпации; позвольте нашему богу защитить нас в нашей».

Иеремия и Амос оба спрашивают, какое право имел бог Мелхом захватить страну Гада? Из этих отрывков очевидно, что древние приписывали каждой стране бога-покровителя. Мы находим другие следы этого богословия у Гомера.

Очень естественно, что, когда воображение людей разгорячено, а их умы приобрели некоторые смутные знания, они вскоре должны были умножить своих богов и поспешно назначить покровителей стихиям, морям, лесам, источникам и полям. Чем больше они наблюдали за звездами, тем больше они поражались восхищением. Как, действительно, они могли поклоняться божеству ручья и не поклоняться солнцу? Первый шаг сделан, земля вскоре была бы покрыта богами; и от звезд люди в конце концов перешли бы к кошкам и луку.

Разум, однако, будет продвигаться к совершенству; время в конце концов нашло философов, которые увидели, что ни лук, ни кошки, ни даже звезды не устроили порядок природы. Все эти философы — вавилоняне, персы, египтяне, скифы, греки и римляне — признавали верховного, награждающего и карающего Бога.

Они не сразу сказали это народу; ибо всякий, кто плохо отозвался бы о луке и кошках перед жрецами и старухами, был бы побит камнями; всякий, кто упрекнул бы некоторых египтян в том, что они едят своих богов, был бы сам съеден — как Ювенал рассказывает, что египтянин был в действительности убит и съеден совершенно сырым в спорном конфликте.

Что же тогда они сделали? Орфей и другие установили мистерии, которые посвященные клялись клятвами проклятия не раскрывать — каковых мистерий главным было поклонение верховному Богу. Эта великая истина проложила себе путь через полмира, и число посвященных стало огромным. Правда, древняя религия все еще существовала; но поскольку она не противоречила догмату о единстве Бога, ей было позволено существовать. И зачем ее нужно было отменять? Римляне признавали «Deus optimus maximus», а у греков был свой Зевс — их верховный бог. Все остальные божества были лишь промежуточными существами; герои и императоры были причислены к богам, т. е. к блаженным; но несомненно, что Клавдий, Октавий, Тиберий и Калигула не рассматривались как творцы неба и земли.

Короче говоря, кажется доказанным, что во времена Августа все, у кого была религия, признавали высшего, вечного Бога с несколькими порядками вторичных богов, поклонение которым называлось идолопоклонством.

Законы евреев никогда не поощряли идолопоклонство; ибо, хотя они признавали малахим, ангелов и небесных существ низшего порядка, их закон не предписывал, чтобы они поклонялись этим вторичным божествам. Они поклонялись ангелам, это правда; то есть они падали ниц, когда видели их; но поскольку это случалось нечасто, для них не было установлено ни церемониального, ни законного поклонения. Херувимы ковчега не получали никакого почтения. Вне всякого сомнения, евреи, по крайней мере со времен Александра, открыто поклонялись одному только Богу, как бесчисленное множество посвященных тайно поклонялось Ему в своих мистериях.

ТРЕТИЙ ВОПРОС.

Именно в то время, когда поклонение Верховному Богу было повсеместно установлено среди всех мудрых в Азии, в Европе и в Африке, зародилась христианская религия.

Платонизм существенно помог пониманию ее догматов. «Логос», который у Платона означал «мудрость», разум Верховного Существа, стал у нас «словом» и вторым лицом Бога. Глубокая метафизика, выше человеческого разума, была недоступным святилищем, в которое была облечена религия.

Здесь нет необходимости повторять, как Мария была впоследствии объявлена матерью Бога; как была установлена единосущность Отца и «слова»; как и исхождение «pneuma», божественного органа божественного Логоса; как и две природы и две воли, вытекающие из ипостаси; и, наконец, высшее вкушение — душа, питаемая, как и тело, плотью и кровью Богочеловека, обожаемого и съедаемого в виде хлеба, присутствующего для глаз, ощутимого на вкус и все же аннигилированного. Все таинства были возвышенными.

Во втором веке начали изгонять дьяволов во имя Иисуса; прежде их изгоняли во имя Иеговы или Иахо; ибо святой Матфей рассказывает, что враги Иисуса, сказав, что Он изгоняет дьяволов во имя князя дьявольского, Он ответил: «Если Я изгоняю дьяволов Вельзевулом, то кем ваши сыновья изгоняют их?»

Неизвестно, в какое время евреи признали Вельзевула, который был чужим богом, князем дьяволов; но известно, ибо Иосиф Флавий говорит нам, что в Иерусалиме были назначены экзорцисты для изгнания дьяволов из тел одержимых; то есть тех, кто был поражен странными болезнями, которые тогда в большей части мира приписывались злым гениям.

Эти демоны тогда изгонялись истинным произношением Иеговы, которое теперь утрачено, и другими церемониями, ныне забытыми.

Этот экзорцизм Иеговой или другими именами Бога все еще использовался в первые века церкви. Ориген, споря против Цельса, говорит ему: «Если, призывая Бога или клянясь Им, вы называете Его «Богом Авраама, Исаака и Иакова», вы этими словами совершите вещи, природа и сила которых таковы, что злые духи подчиняются тем, кто их произносит; но если вы назовете его другим именем, как «Бог ревущего моря» и т. д., никакого эффекта не будет произведено. Имя «Израиль», переданное на греческий, ничего не сделает; но произнесите его на иврите с другими требуемыми словами, и вы совершите заклинание».

Тот же Ориген имеет эти примечательные слова: «Есть имена, которые сильны по своей собственной природе. Таковы те, что используются мудрецами Египта, магами Персии и браминами Индии. То, что называется «магией», не является тщетным и химерическим искусством, как утверждают стоики и эпикурейцы. Имена «Саваоф» и «Адонай» были созданы не для сотворенных существ, а принадлежат таинственному богословию, которое имеет отношение к Творцу; отсюда сила этих имен, когда они расположены и произносятся по правилам».

Ориген, говоря так, не высказывает свое частное мнение; он лишь повторяет всеобщее мнение.

Все тогда известные религии допускали своего рода магию, которая различалась на небесную магию и адскую магию, некромантию и теургию — все было чудом, гаданием, оракулом. Персы не отрицали чудес египтян, а египтяне — чудес персов. Бог позволил первобытным христианам быть убежденными в истинности оракулов, приписываемых Сивиллам, и оставил им несколько других неважных ошибок, которые не были существенным ущербом для их религии. Еще одна очень примечательная вещь заключается в том, что христиане первобытных веков питали отвращение к храмам, алтарям и изображениям. Ориген признает это (№ 347). Все было впоследствии изменено, вместе с дисциплиной, когда Церковь приняла постоянную форму.

ЧЕТВЕРТЫЙ ВОПРОС.

Когда религия однажды установлена в государстве, все трибуналы заняты тем, чтобы извратить продолжение или возобновление большинства вещей, которые делались в этой религии до того, как она была публично принята. Основатели имели обыкновение собираться в частном порядке, вопреки магистратам; но теперь никакие собрания не разрешены, кроме публичных, под надзором закона, и все скрытые ассоциации запрещены. Максимой раньше было, что «лучше повиноваться Богу, чем человеку»; теперь принята противоположная максима, что «следовать законам государства — значит повиноваться Богу». Ничего не было слышно, кроме одержимостей и вселений; дьявол был тогда выпущен на волю в мир, но теперь дьявол сидит дома. Чудеса и предсказания были необходимы; теперь они больше не допускаются: человек, который на площадях предсказывал бы бедствия, был бы отправлен в сумасшедший дом. Основатели тайно получали деньги верующих; но теперь человек, который собирал бы деньги для своего собственного распоряжения, не будучи уполномоченным законом, был бы доставлен в суд, чтобы ответить за это. Таким образом, строительные леса, которые служили для возведения здания, больше не используются.

ПЯТЫЙ ВОПРОС.

После нашей собственной святой религии, которая, несомненно, является единственной хорошей, какая религия была бы наименее предосудительной?

Не была ли бы это та, которая была бы самой простой; та, которая учила бы многому в морали и очень немногим догматам; та, которая стремилась бы сделать людей справедливыми, не делая их абсурдными; та, которая не предписывала бы веру в вещи невозможные, противоречивые, оскорбительные для Божества и пагубные для человечества; и не смела бы угрожать вечными муками всякому, кто обладает здравым смыслом? Не была ли бы это та, которая не поддерживала бы свою веру рукой палача и не заливала бы землю кровью для поддержки непонятных софизмов; та, в которой двусмысленное выражение, игра слов и две-три подкрепленные хартии не были бы достаточны, чтобы сделать сувереном и богом жреца, который часто является инцестуозным, убийцей и отравителем; которая не делала бы королей подвластными этому жрецу; та, которая учила бы только поклонению одному Богу, справедливости, терпимости и человечности.

ШЕСТОЙ ВОПРОС.

Было сказано, что религия язычников была абсурдной во многих пунктах, противоречивой и пагубной; но не было ли ей приписано больше вреда, чем она когда-либо причинила, и больше абсурдов, чем она когда-либо проповедовала?

Покажите мне во всей древности храм, посвященный Леде, лежащей с лебедем, или Европе с быком. Была ли когда-нибудь прочитана проповедь в Афинах или в Риме, чтобы убедить молодых женщин сожительствовать со своей домашней птицей? Являются ли басни, собранные и украшенные Овидием, религиозными? Не похожи ли они на нашу «Золотую легенду», на наш «Цветник святых»? Если бы какой-нибудь брамин или дервиш пришел и возразил против нашей истории о святой Марии Египетской, которая, не имея чем заплатить морякам, перевезшим ее в Египет, дала каждому из них вместо денег то, что называется «одолжениями», мы бы сказали брамину: преподобный отец, вы ошибаетесь; наша религия — это не «Золотая легенда».

Мы упрекаем древних в их оракулах и чудесах; если бы они могли вернуться в этот мир и чудеса нашей Леди Лоретской и нашей Леди Эфесской могли быть подсчитаны, в чью пользу был бы баланс?

Человеческие жертвоприношения были установлены почти у каждого народа, но очень редко применялись на практике. Среди евреев были принесены в жертву только дочь Иеффая и царь Агаг; ибо Исаак и Ионафан — нет. Среди греков история об «Ифигении» не является хорошо подтвержденной; и человеческие жертвоприношения были очень редки среди древних римлян. Короче говоря, религия язычников пролила очень мало крови, в то время как наша залила ею землю. Наша, несомненно, единственная хорошая, единственная истинная; но мы причинили столько вреда с ее помощью, что, когда мы говорим о других, мы должны быть скромными.

СЕДЬМОЙ ВОПРОС.

Если человек хочет убедить иностранцев или своих собственных соотечественников в истинности своей религии, не должен ли он действовать с самой вкрадчивой мягкостью и самым привлекательным умеренностью? Если он начинает с того, что говорит им, что то, что он объявляет, доказано, он найдет множество людей неверующих; если он осмеливается сказать им, что они отвергают его доктрину только постольку, поскольку она осуждает их страсти; что их сердца развратили их умы; что их рассуждения только ложны и горды, он вызывает у них отвращение; он настраивает их против себя; он сам разрушает то, что хотел бы утвердить.

Если религия, которую он объявляет, истинна, сделают ли ее насилие и наглость более истинной? Выходите ли вы из себя, когда говорите, что необходимо быть мягким, терпеливым, благодетельным, справедливым и исполнять все обязанности общества? Нет; потому что каждый разделяет ваше мнение. Почему же тогда вы оскорбляете своего брата, проповедуя ему таинственную систему метафизики? Потому что его мнение раздражает ваше самолюбие. Вы настолько горды, что требуете, чтобы ваш брат подчинил свой разум вашему; уязвленная гордость порождает гнев; у него нет другого источника. Человек, получивший двадцать ран в битве, не впадает в ярость; но богослов, уязвленный отказом в вашем согласии, сразу становится яростным и непримиримым.

ВОСЬМОЙ ВОПРОС.

Не должны ли мы тщательно различать религию государства от теологической религии? Религия государства требует, чтобы имамы вели реестры обрезанных, викарии или пасторы — реестры крещеных; чтобы были мечети, церкви, храмы, дни, посвященные отдыху и поклонению, обряды, установленные законом; чтобы служители этих обрядов пользовались уважением без власти; чтобы они учили народ доброй морали, и чтобы служители закона следили за моралью служителей храмов. Эта религия государства не может в любое время вызвать никакого беспокойства.

Иначе обстоит дело с теологической религией: это источник всех мыслимых безумств и беспорядков; это родитель фанатизма и гражданских раздоров; это враг человечества. Бонза утверждает, что Фо — бог, что он был предсказан факирами, что он родился от белого слона и что каждый бонза может определенными гримасами сделать Фо. Талапойн говорит, что Фо был святым человеком, чье учение бонзы извратили, и что Саммонокодом — истинный Бог. После тысячи аргументов и противоречий две фракции соглашаются передать вопрос далай-ламе, который проживает в трехстах лье отсюда и который не только бессмертен, но и непогрешим. Две фракции посылают к нему торжественную депутацию; и далай-лама начинает, согласно своему божественному обычаю, с раздачи им содержимого своего ночного горшка.