«Философский словарь. Том 4»

Мадам Дасье в своем предисловии к «Илиаде» очень разумно замечает, вслед за Евстафием, епископом Фессалоникийским, и Юэ, епископом Авраншским, что у каждого соседнего с евреями народа был свой бог войны. Действительно, разве Иеффай не говорит аммонитянам: «Не владеешь ли ты тем, что дает тебе Хамос, бог твой? И мы владеем всем тем, что Господь Бог наш отдал нам во владение».

Разве мы не видим Бога Иудеи победителем в горах и отброшенным в долинах?

Что касается людей, борющихся с божествами, то это общепринятая идея. Иаков боролся всю ночь с ангелом. Если Юпитер послал обманчивый сон вождю греков, то Господь также послал обманчивого духа царю Ахаву. Эти эмблемы были часты и никого не удивляли. Гомер, таким образом, нарисовал идеи своего собственного века; он не мог нарисовать идеи поколений, которые сменили его.

У Гомера есть большие недостатки. Гораций признается в этом, и все люди со вкусом соглашаются с этим; есть только один комментатор, который достаточно слеп, чтобы не видеть их. Поуп, который сам был переводчиком греческого поэта, говорит: «Это обширная, но невозделанная страна, где мы встречаем все виды естественных красот, но которые не представляются так регулярно, как в саду; это обильный питомник, который содержит семена всех плодов; большое дерево, которое простирает лишние ветви, которые необходимо подрезать».

Мадам Дасье встает на сторону обширной страны, питомника и дерева и не хочет, чтобы что-то было сокращено. Она, несомненно, была женщиной, превосходящей свой пол, и оказала большую услугу литературе, как и ее муж, но когда она стала мужеподобной и превратилась в комментатора, она так переигрывала свою роль, что побудила людей искать недостатки у Гомера. Она была настолько упряма, что поссорилась даже с господином де Ла Мотом. Она писала против него, как глава колледжа, а Ла Мот ответил, как вежливая и остроумная женщина. Он перевел «Илиаду» очень плохо, но он очень хорошо атаковал мадам Дасье.

Мы не будем говорить об «Одиссее» здесь; мы скажем кое-что об этой поэме, рассматривая Ариосто.

О Вергилии.

Мне кажется, что вторая, четвертая и шестая книги «Энеиды» настолько выше всех греческих и латинских поэтов, без исключения, насколько статуи Жирардона превосходят все те, что предшествовали им во Франции.

Часто говорят, что Вергилий заимствовал многие фигуры Гомера и что он даже уступает ему в своих подражаниях, но он совсем не подражал ему в трех книгах, о которых я говорю; он там сам трогателен и ужасен для сердца. Возможно, он не был приспособлен для ужасающих деталей, но битв было достаточно. Гораций сказал о нем, прежде чем он попытался написать «Энеиду»:

Molle atque facetum Virgilio annuerunt gaudentes rure camoenæ. Плавны его строки, и элегантен его стиль, на Вергилия улыбаются сельские музы. — ФРЭНСИС.

«Facetum» здесь не означает шутливый, а приятный. Я не знаю, не найдем ли мы немного этой счастливой и волнующей мягкости в роковой страсти Дидоны. Я думаю, по крайней мере, что мы узнаем там автора тех восхитительных стихов, которые мы встречаем в его Эклогах: «Ut vidi, ut perii, ut me malus abstulit error!» — Я увидел, я погиб, и все же предавался своей боли. — (Драйден.)

Конечно, описание спуска в ад неплохо сочеталось бы с этими строками из четвертой Эклоги:

Ille Deum vitam accipiet, divisque videbit Permistos heroas, et ipse videbitur illis — Pacatumque reget patriis virtutibus orbem. Сыновья будут вести жизнь богов и будут видимы богами и героями, и сами будут видеть богов и героев. Он свяжет враждующие народы миром и будет править человечеством отцовскими добродетелями. — ДРАЙДЕН.

Я встречаю много таких простых, элегантных и волнующих отрывков в трех прекрасных книгах «Энеиды».

Вся четвертая книга наполнена трогательными стихами, которые доводят тех, у кого есть хоть какой-то слух или чувство, даже до слез, и чтобы указать на все красоты этой книги, необходимо было бы переписать ее целиком. И в мрачной картине ада, как эта благородная и волнующая нежность дышит в каждой строке.

Хорошо известно, сколько слез пролили император Август, Ливия и весь дворец, услышав только эту полустроку: «Tu Marcellus eris». — Новый Марцелл восстанет в тебе.

Гомер никогда не вызывает слез. Истинный поэт, по моему представлению, — это тот, кто трогает душу и смягчает ее, другие — лишь хорошие ораторы. Я далек от того, чтобы предлагать это мнение как правило. «Я высказываю свое мнение, — говорит Монтень, — не как хорошее, а как свое собственное».

О Лукане.

Если вы будете искать единство времени и действия у Лукана, вы потеряете свой труд, но где еще вы найдете его? Если вы ожидаете почувствовать какое-либо волнение или какой-либо интерес, вы не испытаете его в длинных деталях войны, предмет которой очень сух, а выражения напыщенны, но если вы хотите смелых идей, красноречивого рассуждения о возвышенном и философском мужестве, Лукан — единственный среди древних, у кого вы встретите это. Нет ничего прекраснее речи Лабиена к Катону у ворот храма Юпитера Аммона, если исключить ответ самого Катона:

Hœremus cuncti superis? temploque tacente Nil facimus non sponte Dei .... Steriles num legit arenas. Ut caneret paucis; mersit ne hoc pulvere verum! Estne Dei sedes nisi terra et pontus et aer, Et cœlum et virtus? Superos quid quærimus ultra? Jupiter est quodcumque vides quocumque moveris. И хотя наши жрецы немы, а храмы тихи, мы действуем по велению его могучей воли; можешь ли ты поверить, что огромный вечный разум был когда-либо ограничен Сиртами и ливийскими песками? Что он выбрал бы эту пустошь, эту бесплодную землю, чтобы учить немногих жителей вокруг? Есть ли место, которое Бог выбрал бы для любви, кроме этой земли, морей, того неба над головой и добродетельных умов, благороднейшего трона Юпитера? Зачем же нам искать дальше? Посмотри вокруг; как все, что ты видишь, изобилует Богом, Юпитер виден везде и всегда может быть найден. — РОУ.

Соберите вместе все, что древние поэты говорили о богах, и это по-детски по сравнению с этим отрывком из Лукана, но в обширной картине, в которой сто фигур, недостаточно, чтобы одна или две из них были прекрасно спроектированы.

О Тассо.

Буало разоблачил мишуру Тассо, но если в куске золотой ткани есть сотня блесток фальшивого золота, это простительно. В великом мраморном здании, воздвигнутом Гомером, много необработанных камней. Буало знал это, чувствовал это и ничего не сказал об этом. Мы должны быть справедливы.

Мы напоминаем читателю о том, что было сказано о Тассо в «Эссе об эпической поэзии», но мы должны здесь заметить, что его стихи знают наизусть по всей Италии. Если в Венеции кто-то в лодке поет строфу из «Освобожденного Иерусалима», ему отвечают из соседней лодки следующей.

Если бы Буало слушал эти концерты, он не смог бы ничего ответить. Поскольку о Тассо известно достаточно, я не буду повторять здесь ни похвал, ни критики. Я буду говорить более подробно об Ариосто.

Об Ариосто.

«Одиссея» Гомера, по-видимому, была первой моделью «Морганте», «Влюбленного Орландо» и «Неистового Орландо», и, что случается очень редко, последняя из поэм без спора является лучшей.

Спутники Улисса, превращенные в свиней; ветры, запертые в козьих шкурах; музыканты с рыбьими хвостами, которые съедали всех, кто приближался к ним; Улисс, который следовал за колесницей прекрасной принцессы, которая шла купаться совершенно нагой; Улисс, переодетый нищим, который просил милостыню, а затем убил всех любовников своей пожилой жены, при помощи только своего сына и двух слуг, — это воображения, которые породили все поэтические романы, написанные с тех пор в том же стиле.

Но роман Ариосто настолько полон разнообразия и настолько богат красотами всех видов, что, прочитав его один раз до конца, я хочу только начать его снова. Как велико очарование естественной поэзии! Я никогда не мог прочитать ни одной песни этой поэмы в прозаическом переводе.

То, что больше всего очаровывает меня в этом чудесном произведении, — это то, что автор всегда выше своего предмета и относится к нему игриво. Он говорит самые возвышенные вещи без усилий, и он часто заканчивает их поворотом шутливости, который не является ни неуместным, ни надуманным. Это одновременно «Илиада», «Одиссея» и «Дон Кихот», ибо его главный странствующий рыцарь сходит с ума, как испанский герой, и он бесконечно приятнее.

Предмет поэмы, которая состоит из столь многих вещей, в точности такой же, как у романа «Кассандра», который был когда-то так моден у нас и который полностью утратил свою знаменитость, потому что он имел только длину «Неистового Орландо» и мало его красот, и даже те немногие были во французской прозе, пять или шесть строф Ариосто затмят их все. Его поэма заканчивается тем, что большая часть героев и принцесс, которые не погибли во время войны, встречаются в Париже после тысячи приключений, точно так же, как персонажи в романе «Кассандра» все наконец встречаются снова в доме Палемона.

«Неистовый Орландо» обладает достоинством, неизвестным древним, — это его экзордиумы.

Каждая песнь подобна заколдованному дворцу, вестибюль которого всегда в другом вкусе — иногда величественный, иногда простой и даже гротескный. Он моральный, живой или галантный, и всегда естественный и правдивый.

БОГОЯВЛЕНИЕ.

Проявление, Явление, Иллюстрация, Сияние.

Нелегко понять, какое отношение это слово может иметь к трем королям или волхвам, которые пришли с востока под руководством звезды. Эта блестящая звезда была, очевидно, причиной того, что день ее появления получил название Богоявления.

Спрашивается, откуда пришли эти три короля? Какое место они назначили для своего свидания? Один из них, говорят, пришел из Африки; значит, он пришел не с Востока. Говорят, что они были тремя волхвами, но простой народ всегда предпочитал интерпретацию трех королей. Праздник королей празднуется повсюду, а праздник волхвов — нигде; люди едят королевский пирог, а не пирог волхвов, и восклицают «король пьет» — а не «волхвы пьют».

Более того, поскольку они привезли с собой много золота, ладана и смирны, они должны были быть людьми большого богатства и значения. Волхвы того времени отнюдь не были очень богаты. Тогда было не так, как во времена лже-Смердиса.

Тертуллиан — первый, кто утверждал, что эти три путешественника были королями. Святой Амвросий и святой Цезарий Арльский предполагают, что они были королями, и в доказательство этого цитируются следующие отрывки из Псалма 71: «Цари Фарсиса и островов поднесут ему дары. Цари Аравии и Савы принесут ему дары». Некоторые называли этих трех королей Магалат, Галгалат и Сараим, другие — Атос, Сатос и Параторас. Католики знали их под именами Гаспар, Мельхиор и Бальтазар. Епископ Осорио сообщает, что это был король Кранганора в королевстве Каликут, который предпринял это путешествие с двумя волхвами, и что этот король по возвращении в свою страну построил часовню Святой Деве.

Спрашивалось, сколько золота они дали Иосифу и Марии. Многие комментаторы заявляют, что они сделали им богатейшие подарки; они строят это на авторитете «Евангелия детства», которое утверждает, что Иосиф и Мария были ограблены в Египте Титом и Думахом, «но», говорят они, «эти люди никогда не ограбили бы их, если бы у них не было много денег». Эти два разбойника были впоследствии повешены; один был добрым вором, а другой — плохим. Но «Евангелие от Никодима» дает им другие имена; оно называет их Дисмас и Гестас.

То же «Евангелие детства» говорит, что это были волхвы, а не короли, которые пришли в Вифлеем; что они в действительности были ведомы звездой, но что звезда перестала появляться, пока они были в хлеву, и ангел появился в виде звезды, чтобы действовать вместо нее. Это евангелие утверждает, что визит трех волхвов был предсказан Зердуштом, которого мы называем Зороастром.

Суарес исследовал, что стало с золотом, которое подарили три короля или волхва; он утверждает, что сумма должна была быть очень большой и что три короля никогда не могли сделать маленький или умеренный подарок. Он говорит, что вся сумма была впоследствии отдана Иуде, который, действуя как стюард, оказался мошенником и украл всю сумму.

Все эти ребячества не могут повредить празднику Богоявления, который был впервые установлен Греческой церковью, как подразумевает термин, и впоследствии праздновался Латинской церковью.

РАВЕНСТВО.

Нет ничего яснее, чем то, что люди, обладающие способностями своей общей природы, находятся в состоянии равенства; они равны, когда выполняют свои животные функции и упражняют свое понимание. Король Китая, великий могол или турецкий паша не может сказать низшему из своего вида: «Я запрещаю тебе переваривать пищу, испражняться или думать». Все животные каждого вида находятся в равенстве друг с другом, и животные по природе имеют перед нами преимущества независимости. Если бык, ухаживая за телкой, отгоняется рогами другого быка, более сильного, чем он сам, он идет искать новую любовницу на другом лугу и живет в свободе. Петух после поражения находит утешение в другом курятнике. Не так с нами. Мелкий визирь ссылает бостанджи на Лемнос; визирь Азем ссылает мелкого визиря на Тенедос; паша ссылает визиря Азема на Родос; янычары заключают пашу в тюрьму и выбирают другого, который будет ссылать достойных мусульман именно тогда и туда, куда ему заблагорассудится, в то время как они будут чувствовать себя невыразимо обязанными ему за столь мягкое проявление его власти.

Если бы Земля была на самом деле такой, какой, как можно предположить, ей следовало бы быть — если бы люди повсюду находили на ней легкое и верное пропитание, а климат соответствовал бы их природе, — то для одного человека было бы явно невозможно подчинить себе другого. Пусть земной шар был бы покрыт полезными плодами; пусть воздух, от которого зависит наша жизнь, не приносил бы нам болезней и преждевременной смерти; пусть человеку не требовалось бы иного жилища, чем оленю или косуле, — в таком случае у Чингисханов и Тамерланов не было бы иных слуг, кроме их собственных детей, которые были бы весьма достойными людьми и с любовью помогали бы им в старости.

В том естественном состоянии, в котором пребывают все дикие четвероногие, птицы и пресмыкающиеся, люди были бы столь же счастливы, как и сейчас. Господство было бы лишь химерой — абсурдом, о котором никто бы и не подумал, ибо зачем искать слуг, когда не требуется никакой службы?

Если бы какому-нибудь индивиду с тираническими наклонностями и сильной рукой пришло в голову подчинить себе своего менее могущественного соседа, его успех был бы невозможен; угнетенный оказался бы на Дунае раньше, чем угнетатель завершил бы свои приготовления на Волге.

Все люди, следовательно, были бы неизбежно равны, если бы у них не было потребностей; именно нужда, присущая нашему виду, ставит одного человека в подчинение другому; неравенство — это не настоящая беда, а зависимость. Не имеет большого значения, называют ли одного человека его высочеством, а другого его святейшеством, но мне тяжело быть слугой другого.

Многочисленная семья возделала хорошую почву, две маленькие соседние семьи живут на неплодородных и бесплодных землях. Поэтому двум бедным семьям придется либо служить богатой, либо уничтожить ее. Это легко осуществимо. Одна из двух нуждающихся семей идет и предлагает свои услуги богатой в обмен на хлеб, другая нападает на нее и терпит поражение. Семья, которая служит, — это истоки домашних слуг и рабочих, побежденная — истоки рабов.

В нашем печальном мире невозможно предотвратить разделение людей, живущих в обществе, на два класса: богатых, которые повелевают, и бедных, которые подчиняются, а эти два класса подразделяются на множество других, которые также имеют свои соответствующие оттенки различий.

Вы приходите и говорите после того, как жребий брошен: «Я такой же человек, как и вы; у меня две руки и две ноги; столько же гордости, как у вас, или даже больше; ум столь же беспорядочный, непоследовательный и противоречивый, как и ваш собственный. Я гражданин Сан-Марино, или Рагузы, или Вожирара; дайте мне мою долю земли». В нашем известном полушарии около пятидесяти тысяч миллиардов акров пригодной для обработки земли, хорошей и плохой. Число нашей двуногой бесперой расы в этих пределах составляет тысячу миллионов; то есть ровно по пятьдесят акров на каждого: воздайте мне должное; дайте мне мои пятьдесят акров.

Ответ таков: «Идите и возьмите их среди кафров, готтентотов и самоедов; договоритесь с ними полюбовно; здесь все доли уже заняты. Если вы хотите иметь пищу, одежду, жилье и тепло среди нас, работайте на нас, как это делал ваш отец, — служите нам или развлекайте нас, и вам заплатят; если нет, вы будете вынуждены стать нищим, что было бы крайне унизительно для вашей возвышенной натуры и, безусловно, исключило бы то фактическое равенство с королями или даже сельскими кюре, на которое вы так благородно претендуете».

Не все бедные несчастны. Большинство рождается в таком состоянии, и постоянный труд не дает им слишком остро ощущать свое положение; но когда они начинают чувствовать его очень сильно, тогда следуют войны, подобные войнам народной партии против сената в Риме, и войны крестьянства в Германии, Англии и Франции. Все эти войны рано или поздно заканчивались подчинением народа, потому что у знатных есть деньги, а деньги в государстве решают все; я говорю «в государстве», ибо дело обстоит иначе между нацией и нацией. Та нация, которая лучше использует железо, всегда подчинит себе другую, у которой больше золота, но меньше мужества.

Каждый человек рождается с жадным стремлением к власти, богатству и удовольствиям, а также с большой склонностью к праздности. Каждый человек, следовательно, хотел бы обладать состоянием и женами или дочерьми других, быть их господином, держать их в подчинении своим прихотям и ничего не делать, или, по крайней мере, делать только то, что совершенно приятно. Вы ясно видите, что при таких милых наклонностях для людей так же невозможно быть равными, как для двух проповедников или профессоров богословия не завидовать друг другу.

Человеческий род, устроенный так, как он есть, не может существовать, если не будет бесконечного числа полезных индивидов, не обладающих никакой собственностью, ибо, безусловно, человек в достатке не оставит свою землю, чтобы прийти и возделывать вашу; и если вам нужна пара обуви, вы не заставите юриста сделать ее для вас. Равенство, таким образом, является одновременно самой естественной и самой химерической вещью из возможных.

Поскольку люди доводят все до крайности, если имеют возможность это сделать, это неравенство зашло слишком далеко; во многих странах утверждалось, что ни один гражданин не имеет права покидать ту, в которой он родился. Смысл такого закона должен явно заключаться в следующем: «Эта страна настолько жалка и плохо управляется, что мы запрещаем каждому человеку покидать ее, опасаясь, что в противном случае все ее покинут». Сделайте лучше: пробудите во всех своих подданных желание остаться с вами, а в иностранцах — желание приехать и поселиться среди вас.

Каждый человек имеет право придерживаться частного мнения о своем равенстве с другими людьми, но из этого не следует, что повар кардинала должен брать на себя смелость приказывать своему господину готовить ему обед. Повар, однако, может сказать: «Я такой же человек, как и мой господин; я родился, как и он, в слезах и умру, как и он, в муках, при соблюдении тех же общих церемоний. Мы оба выполняем одни и те же животные функции. Если турки захватят Рим, и я тогда стану кардиналом, а мой господин — поваром, я возьму его к себе на службу». Этот язык совершенно разумен и справедлив, но, в ожидании того, как Великий Турок захватит Рим, повар обязан выполнять свой долг, иначе все человеческое общество будет ниспровергнуто.

Что касается человека, который не является ни поваром кардинала, ни наделен какой-либо должностью в государстве — что касается индивида, который не имеет связей и которому противно, что его везде принимают с видом покровительства или презрения, который ясно видит, что многие знатные люди и титулованные особы не обладают большими знаниями, умом или добродетелью, чем он сам, и который устал от того, что его время от времени держат в их передних, — что должен делать такой человек? Он должен держаться в стороне.

ЕССЕИ.

Чем более суеверна и варварска нация, чем упорнее она стремится к войне, несмотря на свои поражения; чем больше она разделена на фракции, колеблющиеся между королевскими и жреческими притязаниями; и чем больше она может быть опьянена фанатизмом, тем вернее среди этой нации найдется число граждан, объединившихся для того, чтобы жить в мире.

Случается во время повальной болезни, что небольшой кантон запрещает всякое общение с большими городами. Он оберегает себя от распространяющейся заразы, но остается жертвой других недугов.

К этому разряду лиц относились гимнософисты в Индии и некоторые секты философов среди греков. Таковыми были также пифагорейцы в Италии и Греции, и терапевты в Египте. Таковы в наши дни те первобытные люди, называемые квакерами и данкерами в Пенсильвании, и очень близкими к ним были первые христиане, которые жили вместе вдали от городов.

Ни одно из этих обществ не было знакомо с ужасным обычаем связывать себя клятвой в отношении принятого ими образа жизни, опутывать себя вечными цепями, лишать себя, из религиозных соображений, великого права и первого принципа человеческой природы, каковым является свобода; короче говоря, вступать в то, что мы называем обетами. Св. Василий был первым, кому пришла в голову идея этих обетов, этой клятвы рабства. Он привнес в мир новую чуму и превратил в яд то, что было изобретено как лекарство.

В Сирии существовали общества, в точности подобные обществам ессеев. Об этом мы узнаем от иудея Филона в его трактате «О свободе доброго». Сирия всегда была суеверной и мятежной, и всегда находилась под игом тиранов. Преемники Александра превратили ее в театр ужасов. Отнюдь не удивительно, что среди такого множества угнетенных и преследуемых существ некоторые, более гуманные и рассудительные, чем остальные, должны были уйти от всякого общения с большими городами, чтобы жить сообща, в честной бедности, вдали от пагубных глаз тирании.

Во время гражданских войн последних Птолемеев подобные убежища формировались в Египте, а когда эта страна была покорена римским оружием, терапевты обосновались в уединенном месте в окрестностях озера Мерид.

Представляется весьма вероятным, что существовали греческие, египетские и еврейские терапевты. Филон, восхвалив Анаксагора, Демокрита и других философов, которые приняли их образ жизни, выражается следующим образом:

«Подобные общества встречаются во многих странах; Греция и другие регионы пользуются институтами такого утешительного характера. Они обычны в Египте в каждом округе, и особенно в округе Александрии. Самые достойные и нравственные представители населения удалились за озеро Мерид в уединенное, но удобное место, образующее пологий склон. Воздух там очень целебный, а деревни в окрестностях достаточно многочисленны» и т. д.

Таким образом, мы видим, что повсюду существовали общества людей, которые стремились найти убежище от беспорядков и фракций, от наглости и алчности угнетателей. Все они, без исключения, испытывали полное отвращение к войне, рассматривая ее точно в том же свете, в каком мы рассматриваем разбой на большой дороге и убийство.

Таковыми, почти, были литераторы, которые объединились во Франции и основали Академию. Они тихо удалились от мятежных и жестоких сцен, которые опустошали страну в царствование Людовика XIII. Таковыми были также люди, основавшие Королевское общество в Лондоне, в то время как варварские идиоты, называемые пуританами и епископалами, перерезали друг другу глотки из-за толкования нескольких отрывков из трех или четырех старых и непонятных книг.

Некоторые ученые мужи придерживались мнения, что Иисус Христос, который соизволил появиться на некоторое время в небольшом округе Капернаума, в Назарете и некоторых других маленьких городах Палестины, был одним из тех ессеев, которые бежали от суеты дел и возделывали добродетель в мире. Но имя «ессей» ни разу не встречается в четырех Евангелиях, в апокрифах, или в Деяниях, или в Посланиях апостолов.

Хотя, однако, имени и не найти, сходство в различных пунктах наблюдается — братство, общность имущества, строгость нравственного поведения, физический труд, отрешенность от богатства и почестей; и, прежде всего, ненависть к войне. Настолько велика эта ненависть, что Иисус Христос повелевает своим ученикам, когда их бьют по одной щеке, подставлять и другую, а когда грабят, отбирая плащ, отдавать и верхнюю одежду. На этом принципе христиане вели себя в течение двух первых веков, не имея алтарей, храмов или магистратур — все были заняты своими соответствующими ремеслами или занятиями, все вели уединенную и тихую жизнь.

Их ранние сочинения свидетельствуют о том, что им не разрешалось носить оружие. В этом они совершенно напоминали наших квакеров, анабаптистов и меннонитов наших дней, которые гордятся тем, что следуют буквальному смыслу Евангелия. Ибо хотя в Евангелии есть много отрывков, которые при неправильном понимании могут порождать насилие — как случай с торговцами, изгнанными из храмовых портиков, фраза «заставь их прийти», опасности, в которые были брошены те, кто не превратил один талант своего господина в пять талантов, и обращение с теми, кто пришел на свадьбу без свадебного наряда, — хотя, говорю я, все это может показаться противоречащим миролюбивому духу Евангелия, все же существует так много других отрывков, которые предписывают терпение вместо борьбы, что отнюдь не удивительно, что в течение двухсот лет христиане питали к войне абсолютное отвращение.

На этом фундаменте было основано многочисленное и почтенное общество пенсильванцев, как и малые секты, которые подражали им. Когда я называю их почтенными, это отнюдь не из-за их отвращения к великолепию католической церкви. Я оплакиваю, несомненно, как и должен, их заблуждения. Именно их добродетель, их скромность и их дух мира я уважаю.

Разве великий философ Бейль не был прав, когда заметил, что христианин первых времен нашей религии был бы очень плохим солдатом, или что солдат был бы очень плохим христианином?

Эта дилемма представляется неразрешимой; и в этом пункте, на мой взгляд, заключается великое различие между древним христианством и древним иудаизмом.

Закон первых иудеев прямо гласит: «Как только вы войдете в какую-либо страну с намерением овладеть ею, уничтожьте все огнем и мечом; убивайте без пощады стариков, женщин и детей у груди; убейте даже всех животных; разграбьте все и сожгите все. Это ваш Бог повелевает вам так поступать». Это предписание дается не в одном случае, а в двадцати различных случаях, и всегда исполняется.

Магомет, преследуемый жителями Мекки, защищается как храбрый человек. Он заставляет своих побежденных преследователей склониться к его ногам и стать его учениками. Он утверждает свою религию прозелитизмом и мечом.

Иисус, появляясь между временами Моисея и Магомета, в уголке Галилеи, проповедует прощение обид, терпение, кротость и снисходительность, сам умирает под воздействием смертной казни и желает той же участи для Своих первых учеников.

Я спрашиваю откровенно, были бы св. Варфоломей, св. Андрей, св. Матфей и св. Варнава приняты среди кирасиров императора или среди королевской гвардии Карла XII?

Сделал бы св. Петр сам, хотя он и отсек ухо Малху, хорошего офицера? Возможно, св. Павел, привыкший поначалу к резне и имевший несчастье быть кровавым гонителем, — единственный, из кого мог бы получиться воин. Порывистость его темперамента и огонь его воображения сделали бы его грозным полководцем. Но, несмотря на эти качества, он не предпринял никаких усилий, чтобы отомстить Гамалиилу с оружием в руках. Он не действовал как Иуды, Февды и Бар-Кохбы, которые собирали войска: он следовал заповедям Иисуса Христа; он страдал; и, согласно рассказу, который мы имеем о его смерти, он был обезглавлен.

Составить армию из христиан, следовательно, в ранний период христианства было противоречием в терминах.

Несомненно, что христиане не зачислялись в войска империи, пока дух, которым они были одушевлены, не изменился. В первые два века они питали ужас к храмам, алтарям, свечам, ладану и очистительной воде. Порфирий сравнивает их с лисицами, которые говорили: «виноград зелен». «Если бы, — говорил он, — вы могли иметь прекрасные храмы, вызолоченные золотом, и большие доходы для духовенства, вы бы тогда страстно полюбили храмы». Впоследствии они пристрастились ко всему, что ненавидели. Таким образом, питая отвращение к профессии воина, они в конце концов вступили в войну. Христиане во времена Диоклетиана были столь же отличны от христиан времен апостолов, как мы — от христиан третьего века.

Я не могу постичь, как столь просвещенный и смелый ум, как у Монтескье, мог сурово порицать другой гений, гораздо более точный, чем его собственный, и возражать против следующего справедливого замечания, сделанного Бейлем: «общество истинных христиан могло бы жить счастливо вместе, но они плохо защищались бы, будучи атакованы врагом».

«Они были бы, — говорит Монтескье, — гражданами, бесконечно просвещенными в вопросе своих обязанностей и пылко стремящимися их исполнить. Они были бы полностью осведомлены о правах естественной защиты. Чем больше они думали бы, что обязаны религии, тем больше они думали бы, что обязаны своей стране. Принципы христианства, глубоко запечатленные в их сердцах, были бы бесконечно мощнее, чем ложная честь монархий, человеческие добродетели республик или рабский страх, который действует при деспотизме».

Конечно, автор «Духа законов» не размышлял над словами Евангелия, когда говорил, что истинные христиане были бы полностью осведомлены о правах естественной защиты. Он не вспомнил заповедь отдать верхнюю одежду после того, как был взят плащ; и, получив удар по одной щеке, подставить и другую. Здесь принцип естественной защиты самым решительным образом уничтожен. Те, кого мы называем квакерами, всегда отказывались воевать; но в войне 1756 года, если бы они не получили помощи от других англичан и не позволили этой помощи действовать, они были бы полностью раздавлены.

Разве не бесспорно, что люди, которые думали и чувствовали как мученики, очень плохо воевали бы как гренадеры? Каждое предложение этой главы «Духа законов» кажется мне ложным. «Принципы христианства, глубоко запечатленные в их сердцах, были бы бесконечно мощнее» и т. д. Да, мощнее, чтобы предотвратить их использование меча, чтобы заставить их трепетать при пролитии крови ближнего, чтобы заставить их смотреть на жизнь как на бремя, от которого было бы их величайшим счастьем избавиться.

«Если бы, — говорит Бейль, — их назначили оттеснять ветеранские корпуса пехоты или атаковать полки кирасиров, их видели бы как овец среди волков».

Бейль был совершенно прав. Монтескье не заметил, что, пытаясь опровергнуть его, он рассматривал только наемных и кровожадных солдат наших дней, а не ранних христиан. Казалось бы, он желал предотвратить несправедливые обвинения, которые он испытывал со стороны фанатиков, принеся им в жертву Бейля. Но он ничего от этого не выиграл. Это два великих человека, которые, кажется, придерживаются разных мнений, но которые, если бы были одинаково свободны в своих высказываниях, оказались бы одного мнения.

«Ложная честь монархий, человеческие добродетели республик, рабский страх, который действует при деспотизме»; ничего из этого не идет на составление солдата, как утверждает «Дух законов». Когда мы набираем полк, из которого четвертая часть дезертирует в течение двух недель, никто из завербованных не думает о чести монархии: они даже не знают, что это такое. Наемные войска республики Венеция знают свою страну; но ничего не знают о республиканской добродетели, о которой никто никогда не говорит на площади Св. Марка. Одним словом, я не верю, что на лице земли есть хоть один человек, который завербовался в свой полк из принципа добродетели.

Также не из рабского страха турки и русские сражаются с яростью и неистовством львов и тигров. Страх не внушает мужества. И не преданностью русские победили армии Мустафы. Было бы, на мой взгляд, весьма желательно, чтобы столь изобретательный человек искал истину, а не проявления. Когда мы хотим наставлять человечество, мы должны забыть о себе и не иметь в виду ничего, кроме истины.

ВЕЧНОСТЬ.

В юности я восхищался всеми рассуждениями Сэмюэля Кларка. Я любил его личность, хотя он был убежденным арианином, как и Ньютон, и я до сих пор чту его память, потому что он был хорошим человеком; но впечатление, которое его идеи оставили на моем еще нежном мозгу, было стерто, когда этот мозг стал более твердым. Я обнаружил, например, что он оспаривал вечность мира с таким же малым мастерством, с каким доказывал реальность бесконечного пространства.

Я питаю такое уважение к Книге Бытия и к церкви, которая ее принимает, что рассматриваю ее как единственное доказательство сотворения мира пять тысяч семьсот восемнадцать лет назад, согласно вычислениям латинян, и семь тысяч семьдесят восемь лет, согласно грекам. Вся античность верила, что материя, по крайней мере, вечна; и величайшие философы приписывали вечность также устройству вселенной.

Они все ошибаются, как мы хорошо знаем; но мы можем верить, без богохульства, что вечный Создатель всех вещей сотворил и другие миры, помимо нашего.

ЕВХАРИСТИЯ.

На эту деликатную тему мы не будем говорить как богословы. Подчиняясь сердцем и разумом религии, в которой мы родились, и законам, по которым мы живем, мы не будем иметь ничего общего с полемикой; она слишком враждебна всем религиям, которые она хвастается поддерживать, — всем законам, которые она претендует объяснять, и особенно той гармонии, которую она во все времена изгоняла из мира.

Половина Европы анафематствует другую по поводу Евхаристии; и кровь текла потоками от Балтийского моря до подножия Пиренеев в течение почти двух столетий из-за одного слова, которое означает нежное милосердие.

Различные нации в этой части мира с ужасом смотрят на систему пресуществления. Они восклицают против этого догмата как против последнего усилия человеческого безумия. Они цитируют знаменитый отрывок Цицерона, который говорит, что люди, исчерпав все безумные экстравагантности, на которые они способны, все же никогда не приходили к идее поедания Бога, которому они поклоняются. Они говорят, что, поскольку почти все популярные мнения построены на двусмысленностях и злоупотреблении словами, так и система римских католиков относительно Евхаристии и пресуществления основана исключительно на двусмысленности; что они истолковали буквально то, что могло означать только фигурально; и что ради простых словесных споров, ради абсолютных заблуждений мир в течение шестисот лет был залит кровью.

Их проповедники на кафедрах, их ученые в своих публикациях и народ в своих беседах непрестанно повторяют, что Иисус Христос не брал Свое тело в Свои две руки, чтобы дать Своим ученикам поесть; что тело не может находиться в ста тысячах мест одновременно, в хлебе и в вине; что Бог, который сформировал вселенную, не может состоять из хлеба, который превращается в фекалии, и из вина, которое вытекает в виде мочи; и что это учение может естественным образом подвергнуть христианство насмешкам наименее разумных и презрению и проклятию остальной части человечества.

В этом мнении Тиллотсоны, Смолриджи, Клоды, Дайе, Амиро, Местреза, Дюмулены, Блондели и бесчисленное множество реформаторов шестнадцатого века — все согласны; в то время как миролюбивый магометанин, хозяин Африки и прекраснейшей части Азии, улыбается с презрением на наши споры, а остальной мир совершенно не знает о них.

Еще раз повторяю, что я не имею ничего общего с полемикой. Я верю с живой верой во все, чему учит католическая апостольская религия по вопросу Евхаристии, не понимая ни единого слова из этого.

Вопрос в том, как наложить наибольшие ограничения на преступления. Стоики говорили, что они носят Бога в своих сердцах. Таково выражение Марка Аврелия и Эпиктета, самых добродетельных из человечества, которых почти можно было бы назвать богами на земле. Они понимали под словами «я ношу Бога внутри себя» ту часть божественной вселенской души, которая оживляет каждое разумное существо.

Католическая религия идет дальше. Она говорит: «Вы будете иметь внутри себя физически то, что стоики имели метафизически. Не задавайтесь вопросом, что это такое, что Я даю вам есть и пить, или просто есть. Только верьте, что то, что Я так даю вам, есть Бог. Он внутри вас. Будет ли тогда ваше сердце осквернено чем-либо несправедливым или низким? Смотрите же, люди принимают Бога внутри себя, посреди величественной церемонии, при свете сотни свечей, под влиянием самой изысканной и чарующей музыки и у подножия алтаря из вызолоченного золота. Воображение пленено, душа охвачена экстазом и тает! Почитатель едва дышит; он отрешен от всякого земного объекта, он соединен с Богом, Он в нашей плоти и в нашей крови! Кто осмелится, или кто даже будет способен после этого совершить хоть один проступок или даже допустить саму мысль о нем? Было явно невозможно придумать таинство, лучше приспособленное для удержания человечества в добродетели».

Тем не менее Людовик XI, принимая Бога таким образом внутри себя, отравляет своего собственного брата; архиепископ Флоренции, создавая Бога, и Пацци, принимая Его, убивают Медичи в соборе. Папа Александр VI, встав с постели своей незаконнорожденной дочери, преподает Бога Цезарю Борджиа, своему незаконнорожденному сыну, и оба уничтожают через повешение, яд и меч всех, кто владеет двумя акрами земли, которые они находят желанными.

Юлий II создает и ест Бога; но, с кирасой на спине и шлемом на голове, он обагряет свои руки в крови и резне. Лев X содержит Бога в своем теле, свою любовницу в своих объятиях, а деньги, вымогаемые продажей индульгенций, — в своих и сестры своей сундуках.

Тролле, архиепископ Упсальский, велит зарезать сенаторов Швеции у себя на глазах, держа в руке папскую буллу. Фон Гален, епископ Мюнстерский, ведет войну со всеми своими соседями и становится знаменитым своим грабежом.

Аббат Н. полон Бога, говорит только о Боге, передает Бога всем женщинам или слабым и слабоумным лицам, которыми он может руководить, и грабит своих кающихся, забирая их имущество.

К каким выводам мы должны прийти из этих противоречий? Что все эти лица никогда по-настоящему не верили в Бога; что они еще меньше, если это возможно, верили, что ели Его тело и пили Его кровь; что они никогда не воображали, что проглотили Бога; что если бы они твердо в это верили, они никогда не совершили бы ни одного из этих преднамеренных преступлений; одним словом, что это самое чудесное средство предотвращения человеческих злодеяний было самым неэффективным? Чем возвышеннее такая идея, тем решительнее она тайно отвергается человеческим упрямством.

Дело в том, что все наши великие преступники, которые стояли во главе правительства, а также те, кто подчиненно делил власть, не только никогда не верили, что принимают Бога внутрь себя, но и вообще не верили в Бога; по крайней мере, они полностью стерли такую идею из своих умов. Их презрение к таинству, которое они создавали или совершали, распространилось в конечном итоге на презрение к самому Богу. Какой же ресурс у нас остается против грабежа, наглости, насилия, клеветы и преследования? Тот, чтобы убедить сильного человека, который угнетает слабого, что Бог действительно существует. Он, по крайней мере, не будет смеяться над этим мнением; и, хотя он может не верить, что Бог внутри него, он все же может верить, что Бог пронизывает всю природу. Непостижимая тайна шокировала его. Но смог бы он сказать, что существование воздающего и карающего Бога — это непостижимая тайна? Наконец, хотя он не уступает свою веру католическому епископу, который говорит ему: «Смотри, это твой Бог, которого человек, освященный мною, положил тебе в рот», он может поверить языку всех звезд и всех одушевленных существ, одновременно восклицающих: «Бог — наш творец!»

КАЗНЬ.

РАЗДЕЛ I. Да, мы здесь повторяем наблюдение: повешенный человек ни на что не годен; хотя какой-нибудь палач, столь же склонный к шарлатанству, как и к жестокости, мог убедить несчастных простаков в своем округе, что жир повешенного человека — это лекарство от эпилепсии.

Кардиналу Ришелье, когда он ехал в Лион, чтобы насладиться зрелищем казни Сен-Мара и де Ту, сообщили, что палач сломал ногу. «Какая ужасная вещь, — говорит он канцлеру Сегье, — у нас нет палача!» Я, безусловно, признаю, что это должно было быть ужасное бедствие. Это была жемчужина, которой не хватало в его короне. В конце концов, однако, нашелся старый достойный человек, который после двенадцати ударов саблей срубил голову невинного и философски настроенного де Ту. Какая необходимость требовала этой смерти? Какая польза могла быть извлечена из судебного убийства маршала де Марильяка?

Я пойду дальше. Если бы Максимилиан, герцог Сюлли, не принудил того замечательного короля Генриха IV уступить казни маршала Бирона, который был покрыт ранами, полученными на его службе, возможно, Генрих никогда не подвергся бы покушению сам; возможно, этот акт милосердия, благоразумно проявленный после осуждения, успокоил бы все еще бушующий дух Лиги; возможно, крик не гремел бы тогда непрестанно в ушах народа — король всегда защищает еретиков, король постыдно обращается с добрыми католиками, король — скряга, король — старый развратник, который в возрасте пятидесяти семи лет влюбился в юную принцессу Конде и заставил ее мужа бежать из королевства вместе с ней. Все эти угли всеобщего недовольства, вероятно, не были бы сами по себе достаточны, чтобы воспламенить мозг фанатичного фельяна Равальяка.

Что касается того, что обычно называют правосудием, то есть практики убийства человека за то, что он украл корону у своего господина; или сжигания его, как это было в случае с Симоном Мореном за то, что он сказал, будто имел беседы со Святым Духом; и как это было в случае с безумным старым иезуитом по имени Малагрида за то, что он напечатал определенные разговоры, которые святая дева вела со св. Анной, своей матерью, находясь во чреве, — эта практика, должно быть признано, не соответствует ни человечности, ни разуму и не может принести ни малейшей пользы.

Мы уже спрашивали, какая польза могла бы последовать для государства от казни того бедного человека, известного под именем безумца, который, ужиная с монахами, произнес определенные бессмысленные слова и который вместо того, чтобы быть подвергнутым очищению и кровопусканию, был предан виселице?

Мы далее спрашиваем, было ли абсолютно необходимо, чтобы другой безумец, который был в гвардии и который нанес себе несколько легких порезов тесаком, как многие другие самозванцы, чтобы получить вознаграждение, был также повешен по приговору парламента? Было ли это преступление такой огромной тяжести? Была ли какая-либо неминуемая опасность для общества в спасении жизни этого человека?

Какая необходимость могла быть в том, чтобы Ла Барру отрубили руку и вырезали язык, чтобы его подвергли пытке обычной и чрезвычайной и сожгли заживо? Таков был приговор, вынесенный Солонами и Ликургами Абвиля! Что он сделал? Убил ли он своего отца и мать? Были ли у людей основания опасаться, что он сожжет город? Его обвиняли в недостатке почтения в некоторых секретных обстоятельствах, которые сам приговор не уточняет. Он, как говорили, пел старую песню, о которой никто не мог дать отчета; и видел процессию капуцинов, проходящую на расстоянии, не поприветствовав ее.

Безусловно, кажется, что некоторые люди получают огромное удовольствие от того, что Буало называет убийством ближнего в надлежащей форме и церемонии, и причинением ему невыразимых мучений. Эти люди живут на сорок девятой параллели широты, что в точности соответствует положению ирокезов. Будем надеяться, что они когда-нибудь станут цивилизованными.

Среди этой нации варваров всегда можно найти две или три тысячи человек большой доброты и любезности, обладающих правильным вкусом и составляющих отличное общество. Они в конце концов облагородят остальных.

Я хотел бы спросить тех, кто так любит воздвигать виселицы, костры и эшафоты и пускать свинцовые пули через человеческий мозг, страдают ли они всегда от ужасов голода и убивают ли они своих ближних из опасения, что их больше, чем можно прокормить?

Я был однажды в полном ужасе, увидев список дезертиров, составленный за короткий период всего в восемь лет. Их было шестьдесят тысяч. Это были шестьдесят тысяч соотечественников, которых должны были застрелить под бой барабанов; и с которыми, если бы они были хорошо обеспечены и умело управляемы, целая провинция могла бы быть присоединена к королевству.

Я также спросил бы некоторых из этих субалтерн-Драконов, не нужны ли в их стране дороги или перекрестки, нет ли необработанных земель, которые нужно распахать, и могут ли люди, которые повешены или расстреляны, принести какую-либо пользу?

Я не буду обращаться к ним с точки зрения человечности, но с точки зрения пользы: к сожалению, они часто не обращают внимания ни на то, ни на другое; и хотя М. Беккариа встретил аплодисменты Европы за то, что доказал, что наказания должны быть соразмерны преступлениям, ирокезы вскоре нашли адвоката, оплачиваемого священником, который утверждал, что пытать, вешать, колесовать и сжигать во всех случаях без исключения — это, безусловно, лучший путь.

РАЗДЕЛ II. Но именно Англия, более чем любая другая страна, отличилась суровым наслаждением убивать людей под притворным мечом закона. Не упоминая огромного числа принцев крови, пэров королевства и выдающихся граждан, которые погибли публичной смертью на эшафоте, достаточно вспомнить казнь королевы Анны Болейн, королевы Екатерины Говард, леди Джейн Грей, королевы Марии Стюарт и короля Карла I, чтобы оправдать сарказм, который часто применялся, что историю Англии должен был бы писать палач.

После этого острова, как утверждается, Франция — страна, в которой смертные казни были наиболее обычными. Я ничего не скажу о казни королевы Брунгильды, ибо я в нее не верю. Я прохожу мимо бесчисленных эшафотов и останавливаюсь перед эшафотом графа Монтекукколи, который был четвертован в присутствии Франциска I и всего его двора, потому что Франциск, дофин, умер от плеврита.

Это событие произошло в 1536 году. Карл V, победоносный на всех побережьях Европы и Африки, опустошал тогда Прованс и Пикардию. Во время той кампании, которая началась для него удачно, юный дофин, восемнадцати лет, разгорячился во время игры в теннис в маленьком городе Турнон. Будучи в сильном поту, он пьет ледяную воду и в течение пяти дней умирает от плеврита. Весь двор и вся Франция восклицают, что император Карл V приказал отравить дофина Франции. Это обвинение, одинаково ужасное и абсурдное, время от времени повторялось вплоть до настоящего времени. Малерб в одной из своих од говорит о Франциске, которого Кастилия, не будучи в силах справиться с ним в бою, лишила сына.

Мы не будем останавливаться, чтобы исследовать, был ли император не в силах справиться с оружием Франциска I, потому что он покинул Прованс после того, как полностью разграбил его, и является ли отравление дофина его кражей; но эти плохие строки определенно показывают, что отравление дофина Франциска Карлом V было принято по всей Франции как неоспоримая истина.

Даниэль не оправдывает императора. Эно в своем «Хронологическом обзоре» говорит: «Франциск, дофин, отравлен». Именно так все писатели копируют друг друга. Наконец, автор «Истории Франциска I» решается, подобно мне, исследовать этот факт.

Несомненно, что граф Монтекукколи, который был на службе у дофина, был приговорен некими комиссарами к четвертованию как виновный в отравлении этого принца.

Историки говорят, что этот Монтекукколи был его виночерпием. У дофинов нет такого офицера: но я допущу, что они были. Как мог этот джентльмен в тот самый момент подмешать яд в стакан свежей воды? Носил ли он всегда яд в кармане, готовый на случай, если его господин попросит пить? Он был не единственным человеком, присутствовавшим при дофине, которого, по-видимому, вытирали и растирали досуха некоторые из его слуг после того, как игра в теннис была закончена. Хирурги, которые вскрывали тело, заявили, как говорят, что принц принял мышьяк. Если бы принц сделал это, он должен был бы чувствовать невыносимые боли в горле, вода была бы окрашена, и случай не лечили бы как плеврит. Хирурги были невежественными самозванцами, которые говорили именно то, что от них требовалось сказать; факт, который случается каждый день.

Francis I. and his sister.

Какой интерес мог иметь этот офицер в уничтожении своего господина? Кто был более склонен продвинуть его состояние? Но, говорят, намеревались также отравить короля. Вот новая трудность и новая невероятность.

Кто должен был компенсировать ему это двойное преступление? Карл V, отвечают — еще одна невероятность, столь же сильная. Зачем начинать с юноши всего восемнадцати с половиной лет, у которого, более того, было два брата? Как можно было добраться до короля? Монтекукколи не прислуживал за его столом.

Карлу V нечего было выигрывать, отнимая жизнь у юного дофина, который никогда не обнажал меча и у которого, безусловно, были бы могущественные мстители. Это было бы преступление одновременно низкое и бесполезное. Он не боялся отца, как мы должны верить, самого храброго рыцаря французского двора; однако он боялся сына, который едва достиг возраста детства!

Но, как нас информируют, этот Монтекукколи по случаю поездки в Феррару, свою собственную страну, был представлен императору, и что этот монарх задал ему многочисленные вопросы, касающиеся великолепия королевского стола и экономии его хозяйства. Это, безусловно, решающее доказательство того, что итальянец был нанят Карлом V для отравления королевской семьи!

О! но не сам император побудил его совершить это преступление: он был подтолкнут к нему Антонио де Лейва и маркизом ди Гонзага. Да, поистине, Антонио де Лейва, восьмидесяти лет, и один из самых добродетельных рыцарей в Европе! и этот благородный ветеран, более того, был настолько неблагоразумен, что предложил осуществить эту схему отравления совместно с принцем Гонзага. Другие упоминают маркиза дель Васто, которого мы называем дю Гаст. Презренные самозванцы! Будьте хотя бы согласны между собой. Вы говорите, что Монтекукколи признался в факте перед своими судьями. Видели ли вы оригинальные документы, связанные с процессом?

Вы утверждаете, что несчастный был химиком. Это, значит, ваши единственные доказательства, ваши единственные причины для того, чтобы подвергнуть его самой ужасной из казней: он был итальянцем, он был химиком, и Карла V ненавидели. Его слава тогда действительно спровоцировала низкую месть. Боже мой! Ваш суд приказывает знатному человеку быть четвертованным по голому подозрению в тщетной надежде опозорить этого могущественного императора.

Некоторое время спустя ваши подозрения, всегда легкие и изменчивые, возлагают это отравление на Екатерину Медичи, жену Генриха II, тогда дофина, а впоследствии короля Франции. Вы говорите, что, чтобы царствовать, она уничтожила ядом первого дофина, который стоял между ее мужем и троном. Жалкие самозванцы! Еще раз говорю, будьте последовательны! Екатерине Медичи было в то время всего семнадцать лет.

Говорили, что сам Карл V приписывал это убийство Екатерине, и цитируют историка Перу, чтобы доказать это. Это, однако, ошибка. Вот слова историка:

«В этом году дофин Франции умер в Париже с явными признаками отравления. Его друзья приписали это приказам маркиза дель Васто и Антонио де Лейва, что привело к казни графа Монтекукколи, который имел обыкновение переписываться с ними: низкое и абсурдное подозрение людей столь высокопочтенных, так как от уничтожения дофина мало что можно было выиграть. Он еще не был известен своей доблестью, как и его братья, которые были следующими в очереди на престолонаследие после него.

«За одним предположением последовало другое. Делали вид, что это убийство было совершено по приказу герцога Орлеанского, его брата, по наущению его жены, Екатерины Медичи, которая была амбициозна стать королевой, чем, в сущности, она в конечном итоге и стала. Хорошо замечено неким автором, что ужасная смерть герцога Орлеанского, впоследствии Генриха II, была наказанием небес на нем за отравление своего брата — по крайней мере, если он действительно отравил его — практика, слишком распространенная среди принцев, с помощью которой они освобождаются с малыми затратами от камней преткновения на своем пути, но часто и явно наказываемая Богом».

Синьор ди Пера, мы мгновенно замечаем, не является абсолютным Тацитом; кроме того, он принимает Монтекукколи, или Монтекукуло, как он его называет, за француза. Он говорит, что дофин умер в Париже, тогда как это было в Турноне. Он говорит о явных признаках отравления по общему слуху; но ясно, что он приписывает обвинение Екатерины Медичи только французам. Это обвинение одинаково несправедливо и экстравагантно с обвинением против Монтекукколи.

В самом деле, этот изменчивый темперамент, столь характерный для французов, во все периоды нашей истории приводил к самым трагическим катастрофам. Если мы вернемся от несправедливой казни Монтекукколи к казни рыцарей-тамплиеров, мы увидим серию самых жестоких наказаний, основанных на самых легкомысленных предположениях. Реки крови текли во Франции вследствие легкомысленного характера и поспешного суждения французского народа.

Мы можем лишь отметить то жалкое удовольствие, которое некоторые люди, и особенно обладатели слабых умов, тайно получают от разговоров или писаний о публичных казнях, подобно тому, как они черпают его из тем о чудесах и колдовстве. В «Библейском словаре» Кальме можно найти множество прекрасных гравюр с изображениями наказаний, применявшихся у евреев. Эти гравюры совершенно достаточны, чтобы внушить ужас любому чувствительному человеку. Пользуясь случаем, заметим, что ни евреи, ни какой-либо другой народ никогда не помышляли о том, чтобы прибивать людей к кресту гвоздями; и что не существует даже единого тому примера. Это вымысел какого-то художника, основанный на совершенно ошибочном мнении.

РАЗДЕЛ III. Мудрецы, рассеянные по всему свету — ибо мудрецы существуют, — присоединяйтесь к философу Беккариа и во всеуслышание провозглашайте, что наказания должны быть соразмерны преступлениям:

Что после того, как двадцатилетний юноша, проведший полгода с отцом, матерью или возлюбленной вместо того, чтобы вернуться в свой полк, был застрелен, он уже не может принести никакой пользы своему отечеству:

Что если вы повесите на публичной виселице служанку, укравшую у своей госпожи дюжину салфеток, она не сможет прибавить к числу ваших граждан дюжину детей, которых вы, можно считать, задушили в зародыше вместе с их родительницей; что нет никакой соразмерности между дюжиной салфеток и человеческой жизнью; и, наконец, что вы фактически поощряете домашнее воровство, ибо ни один хозяин не будет настолько жесток, чтобы вешать своего кучера за кражу нескольких овсов, но каждый хозяин стал бы добиваться наказания, которое было бы просто соразмерно проступку:

Что все судьи и законодатели виновны в смерти всех тех детей, которых несчастные, соблазненные женщины бросают, оставляют на произвол судьбы или даже душат из-за той же слабости, что дала им жизнь.

По этому поводу я без колебаний расскажу о том, что только что произошло в столице одной мудрой и могущественной республики, которая, однако, при всей своей мудрости, к несчастью, сохранила некоторые варварские законы тех старых, нелюдимых и бесчеловечных времен, называемых некоторыми временами чистоты нравов. Недалеко от этой столицы был найден мертвым новорожденный младенец; была схвачена девушка по подозрению в том, что она является матерью; ее заперли в темницу; ее подвергли строгому допросу; она ответила, что не могла быть матерью этого ребенка, так как в настоящее время беременна. Ей было приказано пройти осмотр у некоторого числа так называемых (совершенно неуместно в данном случае) мудрых женщин — комиссии матрон. Эти бедные, слабоумные создания объявили, что она не беременна и что признаки беременности вызваны неправильной задержкой. Несчастной женщине угрожали пыткой; ее разум пришел в смятение и ужас; она призналась, что убила своего предполагаемого ребенка; она была приговорена к смертной казни; и прямо во время вынесения приговора у нее начались родовые схватки. Этот весьма впечатляющий случай научил судей не выносить легкомысленно смертные приговоры.