«Философский словарь. Том 2»

ФИЛОСОФСКИЙ СЛОВАРЬ

ТОМ II

Автор:

ВОЛЬТЕР

ИЗДАНИЕ ПРИМИРЕНИЯ

СОЧИНЕНИЯ ВОЛЬТЕРА

СОВРЕМЕННАЯ ВЕРСИЯ

С примечаниями Тобайаса Смоллетта, пересмотренными и осовремененными Новые переводы Уильяма Ф. Флеминга и Введение Оливера Х. Г. Ли КРИТИКА И БИОГРАФИЯ

АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ ДЖОН МОРЛИ

СОРОК ТРИ ТОМА Сто шестьдесят восемь рисунков, включающих репродукции редких старинных гравюр, стальных пластин, фотогравюр и любопытных факсимиле ТОМ VI

Э. Р. ДюМОН

ПАРИЖ — ЛОНДОН — НЬЮ-ЙОРК — ЧИКАГО

1901

СОЧИНЕНИЯ ВОЛЬТЕРА

«Между двумя служителями человечества, появившимися с разницей в восемнадцать сотен лет, существует таинственная связь. * * * * Скажем это с чувством глубокого уважения: ИИСУС ПЛАКАЛ: ВОЛЬТЕР УЛЫБАЛСЯ. Из этой божественной слезы и этой человеческой улыбки соткана сладость современной цивилизации».

ВИКТОР ГЮГО.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ — ТОМ II

БАСТИЛИЯ — Фронтиспис. ОБРАЗ КРАСОТЫ. АСТРОЛОГ. ТРИУМФ АЛЕКСАНДРА

Table of Contents

"For four hundred years the symbol of oppression. Within its walls the noblest had perished. It was a perpetual threat, it was the last and often the first argument of king and priest."

ВОЛЬТЕР

ФИЛОСОФСКИЙ СЛОВАРЬ.

В ДЕСЯТИ ТОМАХ

ТОМ II

ВИДИМОСТЬ — КАЛЕНДЫ

ВИДИМОСТЬ.

Всякая ли видимость обманчива? Даны ли нам чувства лишь для того, чтобы пребывать в постоянном заблуждении? Всё ли есть ошибка? Живем ли мы во сне, окруженные призрачными химерами? Мы видим, как солнце садится, когда оно уже за горизонтом; мы видим, как оно появляется, прежде чем оно взошло. Квадратная башня кажется круглой. Прямая палка, опущенная в воду, кажется сломанной.

Вы видите свое лицо в зеркале, и изображение кажется находящимся за стеклом: однако оно не находится ни за ним, ни перед ним. Это стекло, которое на вид и на ощупь кажется таким гладким и ровным, есть не что иное, как неравномерное скопление выступов и впадин. Самая тонкая и нежная кожа — это своего рода щетинистая сеть, отверстия которой несравненно больше нитей и заключают в себе бесконечное множество мельчайших волосков. Под этой сетью непрерывно проходят жидкости, и из нее исходят постоянные испарения, покрывающие всю поверхность. То, что мы называем большим, для слона очень мало, а то, что мы называем малым, для насекомых — целый мир. То же движение, которое было бы быстрым для улитки, показалось бы очень медленным в глазах орла. Эта скала, непроницаемая для стали, представляет собой сито, состоящее из большего количества пор, чем материи, и содержащее тысячи путей поразительной ширины, ведущих к ее центру, в котором обитают множества животных, которые, насколько нам известно, могут считать себя хозяевами вселенной.

Ничто не является таким, каким кажется, или находящимся там, где мы полагаем. Некоторые философы, устав от того, что тела постоянно их обманывают, в своей досаде провозгласили, что тел не существует и что нет ничего реального, кроме нашего разума. С таким же успехом они могли бы заключить, что, поскольку всякая видимость ложна, а природа души так же мало известна, как и природа материи, нет никакой реальности ни в теле, ни в душе. Возможно, именно это отчаяние познать что-либо заставило некоторых китайских философов сказать, что ничто есть начало и конец всех вещей. Эта философия, столь разрушительная для бытия, была хорошо известна во времена Мольера. Доктор Макфуриус представляет эту школу; обучая Сганареля, он говорит: «Вы не должны говорить: "Я пришел", а "мне кажется, что я пришел"; ибо вам может казаться, без того чтобы это было на самом деле». Но в наши дни комическая сцена — это не аргумент, хотя иногда она лучше аргумента; и часто в поиске истины столько же удовольствия, сколько в насмешке над философией.

Вы не видите сети, впадин, нитей, неровностей, испарений той белой и нежной кожи, которую вы боготворите. Животные, в тысячу раз меньше клеща, различают все эти объекты, ускользающие от вашего зрения; они селятся, питаются и путешествуют по ним, как по обширной стране, и те, что на правой руке, совершенно не подозревают, что на левой есть существа их собственного вида. Если бы вы были настолько несчастны, что увидели бы то, что видят они, ваша очаровательная кожа привела бы вас в ужас.

Гармония концерта, который вы слушаете с наслаждением, должна производить на определенные классы мельчайших животных эффект ужасного грома; и, возможно, она их убивает. Мы видим, осязаем, слышим, чувствуем вещи только так, как они должны быть увидены, осязаемы, услышаны или прочувствованы нами самими.

Все находится в должной пропорции. Законы оптики, которые показывают вам объект в воде там, где его нет, и преломляют прямую линию, находятся в полном согласии с теми, что заставляют солнце казаться вам имеющим диаметр в два фута, хотя оно в миллион раз больше Земли. Чтобы увидеть его в истинных размерах, потребовался бы глаз, собирающий его лучи под углом, равным его диску, что невозможно. Таким образом, наши чувства помогают нам гораздо больше, чем обманывают.

Движение, время, твердость, мягкость, размеры, расстояние, приближение, сила, слабость, видимость, любого рода — все относительно. И кто создал эти отношения?

КСТАТИ.

Все великие успехи, любого рода, основаны на вещах, сделанных или сказанных кстати.

Арнольд Брешианский, Ян Гус и Иероним Пражский пришли не совсем кстати; народ тогда был недостаточно просвещен; изобретение книгопечатания еще не выставило злоупотребления, на которые они жаловались, перед глазами каждого. Но когда люди начали читать — когда народ, стремившийся избежать чистилища, но в то же время не желавший слишком дорого платить за индульгенции, начал открывать глаза, реформаторы шестнадцатого века пришли как нельзя кстати и преуспели.

В другом месте было замечено, что Кромвель при Елизавете или Карле II, или кардинал де Рец, когда Людовик XIV правил самостоятельно, были бы весьма заурядными личностями.

Если бы Цезарь родился во времена Сципиона Африканского, он не покорил бы Римскую республику; и Магомет, если бы он мог воскреснуть в наши дни, был бы не более чем шерифом Мекки. Но если бы Архимед и Вергилий вернулись, один остался бы лучшим математиком, а другой — лучшим поэтом своей страны.

АРАБЫ;

И, МЕЖДУ ПРОЧИМ, О КНИГЕ ИОВА. Если кто-либо желает получить глубокие знания о древностях Аравии, можно предположить, что он не узнает больше, чем о древностях Оверни и Пуату. Однако несомненно, что арабы имели некоторое значение задолго до Магомета. Сами евреи говорят, что Моисей женился на арабке, а его тесть Иофор, по-видимому, был человеком большого здравого смысла.

Мекка считается, и не без оснований, одним из древнейших городов в мире. Действительно, доказательством ее древности служит то, что только суеверие могло побудить к строительству города в таком месте, ибо он находится в песчаной пустыне, где вода солоновата, так что люди умирают от голода и жажды. Страна в нескольких милях к востоку — самая восхитительная на земле, лучше всего орошаемая и самая плодородная. Там арабы должны были строиться, а не в Мекке. Но достаточно было какому-нибудь шарлатану, какому-нибудь лжепророку высказать свои бредни, чтобы сделать Мекку священным местом и прибежищем соседних народов. Так был построен храм Юпитера Аммона посреди песков. Аравия простирается с северо-востока на юго-запад, от пустыни Иерусалима до Адена или Эдема, примерно на пятидесятом градусе северной широты. Это огромная страна, примерно в три раза больше Германии. Очень вероятно, что ее песчаные пустыни были принесены туда водами океана и что ее морские заливы когда-то были плодородными землями.

Вере в древность этого народа способствует то обстоятельство, что ни один историк не говорит о том, что он был покорен. Он не был покорен даже Александром, ни каким-либо царем Сирии, ни римлянами. Арабы, напротив, покорили сотни народов, от Инда до Гаронны; и, потеряв впоследствии свои завоевания, они удалились в свою собственную страну и не смешивались ни с каким другим народом.

Никогда не будучи подвластными другим народам и не смешиваясь с ними, более чем вероятно, что они сохранили свои нравы и свой язык. Действительно, арабский язык в некотором смысле является материнским языком всей Азии вплоть до Инда; или, скорее, преобладающим языком, ибо материнских языков никогда не существовало. Их гений никогда не менялся. Они до сих пор сочиняют свои «Тысячу и одну ночь», как они делали это, когда воображали некоего Бака или Вакха, который прошел через Красное море с тремя миллионами мужчин, женщин и детей; который останавливал солнце и луну и заставлял потоки вина бить ключом от удара своего жезла, который, когда он хотел, превращал в змею.

Народ столь изолированный, чья кровь остается несмешанной, не может изменить свой характер. Арабы пустыни всегда были склонны к грабежам, а те, что жили в городах, любили басни, поэзию и астрономию. В историческом предисловии к Корану говорится, что когда у какого-либо из их племен появлялся хороший поэт, другие племена никогда не упускали случая отправить послов к тому, на которое Бог соизволил ниспослать столь великий дар.

Племена ежегодно собирались через представителей на открытом месте под названием Окад, где читались стихи, почти так же, как это делается сейчас в Риме в саду академии Аркадии, и этот обычай продолжался до времен Магомета. В его время каждый вывешивал свои стихи на дверях храма в Мекке. Лабид, сын Рабии, считался Гомером Мекки; но, увидев вторую главу Корана, которую вывесил Магомет, он пал перед ним на колени и сказал: «О Магомет, сын Абдаллы, сын Моталиба, сын Ахема, ты — поэт более великий, чем я, — ты, несомненно, пророк Божий».

Арабы Мадена, Наида и Саны были не менее щедры, чем те, что жили в пустыне, были склонны к грабежам. Среди них один друг считался обесчещенным, если отказывал в помощи другому. В их сборнике стихов, озаглавленном «Тограид», рассказывается, что «однажды в храме Мекки три араба спорили о щедрости и дружбе и не могли прийти к согласию относительно того, кто из тех, кто подавал величайшие примеры этих добродетелей, заслуживает предпочтения. Некоторые были за Абдаллу, сына Джафара, дядю Магомета; другие за Каиса, сына Саада; а третьи за Арабада из племени Ас. После долгого спора они договорились послать друга Абдаллы к нему, друга Каиса к Каису, а друга Арабада к Арабаду, чтобы испытать их всех троих и прийти и доложить собранию».

«Тогда друг Абдаллы пошел и сказал ему: "Сын дяди Магомета, я в пути и лишен всего". Абдалла ехал на своем верблюде, нагруженном золотом и шелком; он поспешно спешился, отдал ему своего верблюда и вернулся домой пешком».

«Второй пошел и обратился к своему другу Каису, сыну Саада. Каис еще спал, и один из его слуг спросил путешественника, что ему нужно. Путешественник ответил, что он друг Каиса и нуждается в его помощи. Слуга сказал ему: "Я не буду будить своего господина; но вот семь тысяч золотых монет, это все, что у нас сейчас есть в доме. Возьми также верблюда из конюшни и раба; думаю, этого будет достаточно, пока ты не доберешься до своего дома". Когда Каис проснулся, он отчитал слугу за то, что тот не дал больше».

«Третий отправился к своему другу Арабаду из племени Ас. Арабад был слеп и выходил из своего дома, опираясь на двух рабов, чтобы помолиться Богу в храме Мекки. Как только он услышал голос своего друга, он сказал ему: "У меня нет ничего, кроме моих двух рабов; я прошу тебя взять их и продать; я дойду до храма, как смогу, со своей палкой"».

«Три спорщика, вернувшись на собрание, правдиво рассказали о том, что произошло. Многие похвалы были расточены Абдалле, сыну Джафара, — Каису, сыну Саада, — и Арабаду из племени Ас, но предпочтение было отдано Арабаду».

У арабов есть несколько подобных историй, но у наших западных народов их нет. Наши романы не в этом вкусе. У нас, правда, есть несколько таких, которые строятся только на хитрости, как у Боккаччо, «Гусман де Альфараче», «Жиль Блас» и т. д.

Об Иове, арабе.

Ясно, что арабы, по крайней мере, обладали благородными и возвышенными идеями. Те, кто наиболее сведущ в восточных языках, полагают, что Книга Иова, которая является глубочайшей древностью, была сочинена арабом из Идумеи. Самым ясным и несомненным доказательством является то, что еврейский переводчик оставил в своем переводе более сотни арабских слов, которых, по-видимому, не понимал.

Иов, герой произведения, не мог быть евреем, ибо он говорит в сорок второй главе, что, будучи восстановлен в своем прежнем положении, он разделил свое имущество поровну между своими сыновьями и дочерьми, что прямо противоречит еврейскому закону.

Весьма вероятно, что если бы эта книга была сочинена после периода, к которому мы относим Моисея, автор — который говорит о столь многих вещах и не скупится на примеры — упомянул бы о каком-нибудь из поразительных чудес, совершенных Моисеем, которые, несомненно, были известны всем народам Азии.

Уже в первой главе Сатана предстает перед Богом и просит разрешения искушать Иова. Сатана был неизвестен в Пятикнижии; это было халдейское слово; новое доказательство того, что арабский автор находился в окрестностях Халдеи.

Считалось, что он мог быть евреем, потому что еврейский переводчик поставил Иегова вместо Эль, или Бел, или Садай. Но какой человек, обладающий хоть малейшими знаниями, не знает, что слово Иегова было общим для финикийцев, сирийцев, египтян и всех народов соседних стран?

Еще более сильное доказательство — то, на которое нет ответа, — это знание астрономии, которое проявляется в Книге Иова. Здесь упоминаются созвездия, которые мы называем Арктур, Орион, Плеяды и даже «тайники юга». Теперь, евреи не имели знаний о сфере; у них даже не было термина для обозначения астрономии; но арабы, подобно халдеям, всегда славились своим мастерством в этой науке.

Таким образом, кажется вполне доказанным, что Книга Иова не могла быть написана евреем и что она была древнее всех еврейских книг. Филон и Иосиф Флавий были слишком благоразумны, чтобы включать ее в число книг еврейского канона. Это, бесспорно, арабская притча или аллегория.

Это еще не все. Мы извлекаем из нее некоторые знания об обычаях древнего мира, и особенно Аравии. Здесь мы читаем о торговле с Индией; торговле, которую арабы вели во все времена, но о которой евреи даже не слышали.

Здесь мы также видим, что искусство письма было в большом почете и что они уже создавали большие книги.

Нельзя отрицать, что комментатор Кальме, каким бы глубоким он ни был, нарушает все правила логики, утверждая, что Иов возвещает бессмертие души и воскресение тела, когда говорит:

«Ибо я знаю, что Искупитель мой жив. И хотя после того, как черви уничтожат это тело, в плоти моей я узрю Бога. Но вы должны сказать: почему мы преследуем его? — видя, что корень дела найден во мне. Бойтесь меча; ибо гнев приносит наказание мечом, чтобы вы знали, что есть суд».

Можно ли понимать под этими словами что-либо иное, кроме его надежды на исцеление? Бессмертие души и воскресение тела в последний день — это истины, столь несомненно возвещенные в Новом Завете и столь ясно доказанные отцами и соборами, что нет нужды приписывать первое знание о них арабу. Эти великие тайны не объясняются ни в одном отрывке еврейского Пятикнижия; как же тогда они могут быть объяснены в одном стихе Иова, да еще столь неясным образом? У Кальме нет лучшего основания видеть в словах Иова бессмертие души и всеобщее воскресение, чем у него было бы для обнаружения постыдной болезни в недуге, которым он был поражен. Ни физика, ни логика не принимают сторону этого комментатора.

Что касается этой аллегорической Книги Иова: будучи явно арабской, мы вправе сказать, что она не имеет ни точности, ни метода, ни ясности. И все же это, возможно, самая древняя книга, которая была написана, и самый ценный памятник, который был найден по эту сторону Евфрата.

АРАРАТ.

Это гора в Армении, на которой покоился ковчег. Долгое время велись споры о том, был ли потоп всемирным — затопил ли он всю землю без исключения или только ту часть земли, которая была тогда известна. Те, кто полагал, что он распространился только на существовавшие тогда племена, основывали свое мнение на бесполезности затопления незаселенных земель, что кажется весьма правдоподобным доводом. Что касается нас, мы придерживаемся текста Писания, не претендуя на его толкование. Но мы позволим себе большую свободу в отношении Бероса, древнего халдейского писателя, фрагменты которого сохранены Абиденом, процитированы Евсевием и повторены слово в слово Георгием Синкеллом. Из этих фрагментов мы узнаем, что восточные народы, жившие у берегов Эвксинского Понта, в древние времена делали Армению обителью своих богов. В этом им подражали греки, поместившие своих божеств на горе Олимп. Люди всегда смешивали человеческое с божественным. Князья строили свои цитадели на горах; поэтому они также были сделаны местом обитания богов и стали священными. Вершина горы Арарат скрыта туманами; поэтому боги скрывались в этих туманах, иногда соизволяя являться смертным в хорошую погоду.

Бог той страны, который, как полагают, был Сатурном, явился однажды Ксисутру, десятому царю Халдеи, согласно исчислению Африкана, Абидена и Аполлодора, и сказал ему:

«На пятнадцатый день месяца Оеси человечество будет уничтожено потопом. Заприте все свои писания в Сиппаре, городе солнца, чтобы память о вещах не была утрачена. Постройте судно; войдите в него со своими родственниками и друзьями; возьмите с собой птиц и зверей; запаситесь провизией, и когда вас спросят: "Куда вы направляетесь на этом судне?", отвечайте: "К богам, чтобы просить их милости для человечества"».

Ксисутр построил свое судно, которое было два стадия в ширину и пять в длину; то есть его ширина составляла двести пятьдесят геометрических шагов, а длина — шестьсот двадцать пять. Этот корабль, который должен был идти по Черному морю, был тихоходным. Пришел потоп. Когда он прекратился, Ксисутр выпустил некоторых из своих птиц, но, не найдя ничего съедобного, они вернулись на судно. Через несколько дней он снова выпустил некоторых из своих птиц, и они вернулись с грязью на когтях. Наконец они улетели и больше не вернулись. Ксисутр сделал то же самое: он покинул свой корабль, который пристал к горе в Армении, и его больше не видели; боги забрали его.

В этой басне, вероятно, есть нечто историческое. Эвксинский Понт вышел из берегов и затопил некоторые участки территории, и царь Халдеи поспешил исправить ущерб. У нас в сказках Рабле есть не менее нелепые вещи, основанные на небольшой доле истины. Древние историки — по большей части серьезные Рабле.

Что касается горы Арарат, то утверждалось, что это была одна из гор Фригии и что она называлась именем, соответствующим слову «ковчег», потому что была окружена тремя реками.

Существует тридцать мнений относительно этой горы. Как отличить истинное? То, что монахи сейчас называют Араратом, было, по их словам, одним из пределов земного рая — рая, от которого мы находим лишь немногие следы. Это скопление скал и пропастей, покрытых вечными снегами. Турнефор отправился туда по приказу Людовика XIV искать растения. Он говорит, что вся округа ужасна, а сама гора еще более того; что он нашел снег толщиной в четыре фута, совершенно кристаллизованный, и что со всех сторон находятся отвесные пропасти.

Голландский путешественник Джон Стрюйс утверждает, что он тоже там был. Он говорит нам, что поднялся на самую вершину, чтобы вылечить отшельника, страдавшего грыжей.

«Его скит, — говорит он, — был так далеко от земли, что мы добрались до него только к исходу седьмого дня, хотя каждый день мы проходили по пять лье». Если в этом путешествии он постоянно поднимался, то этот Арарат должен быть высотой в тридцать пять лье. Во времена войны гигантов несколько Араратов, нагроможденных один на другой, сделали бы восхождение на луну весьма легким. Джон Стрюйс, кроме того, уверяет нас, что отшельник, которого он вылечил, подарил ему крест, сделанный из дерева Ноева ковчега. У Турнефора не было этого преимущества.

АРИАНСТВО.

Великие богословские споры на протяжении двенадцати сотен лет были сплошь греческими. Что сказали бы Гомер, Софокл, Демосфен, Архимед, если бы стали свидетелями тонких придирок, которые стоили стольких жизней?

Арий и по сей день имеет честь считаться изобретателем своего мнения, как Кальвин считается основателем кальвинизма. Гордость быть главой секты — вторая из сует этого мира; ибо гордость завоевания, как говорят, первая. Однако несомненно, что ни Арий, ни Кальвин не имеют права на печальную славу изобретательства. Спор о Троице существовал задолго до того, как Арий принял в нем участие в спорливом городе Александрии, где даже Евклиду было не под силу заставить людей мыслить спокойно и справедливо. Никогда не было народа более легкомысленного, чем александрийцы; в этом отношении они намного превосходили даже парижан.

Должно быть, уже велись жаркие споры о Троице, поскольку патриарх, составивший «Александрийскую хронику», хранящуюся в Оксфорде, уверяет нас, что партию, принятую Арием, поддерживали две тысячи священников.

Мы здесь, для удобства читателя, приведем то, что говорится об Арии в небольшой книге, которая может быть не у каждого под рукой: Вот непостижимый вопрос, который более шестнадцати сотен лет служил упражнением для любопытства, софистической тонкости, враждебности, духа интриг, ярости господства, ярости преследования, слепого и кровавого фанатизма, варварской доверчивости и который породил больше ужасов, чем честолюбие принцев, которое само по себе стало причиной очень многих. Является ли Иисус Словом? Если Он Слово, исшел ли Он от Бога во времени или до времени? Если Он исшел от Бога, является ли Он совечным и единосущным с Ним, или Он подобной сущности? Отличен ли Он от Него или нет? Сотворен ли Он или рожден? Может ли Он в свою очередь рождать? Обладает ли Он отцовством? или производительной силой без отцовства? Сотворен ли Святой Дух? или рожден? или произведен? или исходящий от Отца? или исходящий от Сына? или исходящий от обоих? Может ли Он рождать? может ли Он производить? является ли Его ипостась единосущной ипостаси Отца и Сына? и как это происходит, что, имея ту же природу — ту же сущность, что Отец и Сын, Он не может делать то же самое, что делают эти лица, которые суть Он Сам?

Эти вопросы, столь далекие от разума, безусловно, нуждались в решении непогрешимой церкви. Христиане изощрялись, придирались, ненавидели и отлучали друг друга за некоторые из этих догматов, недоступных человеческому интеллекту, еще до времен Ария и Афанасия. Египетские греки были удивительно умны; они могли разделить волос на четыре части, но в этом случае они разделили его только на три. Александр, епископ Александрийский, счел уместным проповедовать, что Бог, будучи по необходимости индивидуальным — единым — монадой в строжайшем смысле этого слова, эта монада триедина.

Священник Арий, которого мы называем Арием, был весьма скандализирован монадой Александра и объяснил все совсем иначе. Он придирался отчасти как священник Савеллий, который придирался как фригиец Праксей, который был великим придирой. Александр быстро собрал небольшой собор из своих единомышленников и отлучил своего священника. Евсевий, епископ Никомедийский, принял сторону Ария. Таким образом, вся Церковь оказалась в огне.

Император Константин был злодеем; признаю это — отцеубийца, который задушил свою жену в бане, перерезал горло своему сыну, убил своего тестя, своего зятя и своего племянника; не могу этого отрицать — человек, раздутый гордостью и погруженный в удовольствия; согласен — отвратительный тиран, как и его дети; transeat — но он был человеком здравого смысла. Он не получил бы империю и не покорил бы всех своих соперников, если бы не рассуждал справедливо.

Когда он увидел пламя гражданской войны, разгоревшееся среди схоластических умов, он отправил знаменитого епископа Осия с увещевательными письмами к двум воюющим сторонам. «Вы большие глупцы, — прямо говорит он им в этом письме, — что ссоритесь из-за вещей, которых не понимаете. Недостойно важности вашего служения поднимать столько шума из-за столь пустякового дела».

Под «столь пустяковым делом» Константин имел в виду не то, что касается Божества, а непостижимый способ, которым они пытались объяснить природу Божества. Арабский патриарх, написавший историю Александрийской церкви, заставляет Осия, при вручении письма императора, говорить почти следующими словами:

«Братья мои, христианство только начинает наслаждаться благословениями мира, а вы хотите ввергнуть его в вечный раздор. У императора более чем достаточно оснований сказать вам, что вы ссоритесь из-за очень пустякового дела. Конечно, если бы предмет спора был существенным, Иисус Христос, которого мы все признаем нашим законодателем, упомянул бы о нем. Бог не послал бы Своего Сына на землю, чтобы Он вернулся, не научив нас нашему катехизису. Все, что Он не сказал нам прямо, — дело рук человеческих, и ошибка — их удел. Иисус заповедал вам любить друг друга, а вы начинаете с того, что ненавидите друг друга и сеете раздор в империи. Одна лишь гордость породила эти споры, а Иисус, ваш Учитель, заповедал вам быть смиренными. Никто из вас не может знать, сотворен ли Иисус или рожден. И какое вам дело до Его природы, если ваша собственная должна быть справедливой и разумной? Что общего у суетной науки слов с моралью, которая должна направлять ваши действия? Вы омрачаете наши доктрины тайнами — вы, которые были призваны укрепить религию своими добродетелями. Хотите ли вы оставить христианскую религию массой софистики? Разве Христос пришел ради этого? Перестаньте спорить, смиритесь, назидайте друг друга, одевайте нагих, кормите голодных и примиряйте ссоры в семьях, вместо того чтобы подавать соблазн всей империи своими разногласиями».

Но Осий обращался к упрямой аудитории. Был созван Никейский собор, и Римская империя была разорвана духовной гражданской войной. Эта война повлекла за собой другие, и взаимные преследования продолжались из века в век, вплоть до сегодняшнего дня.

Печальная часть дела заключалась в том, что как только собор закончился, начались преследования; но Константин, когда открывал его, еще не знал, как ему следует действовать и на кого должны пасть преследования. Он не был христианином, хотя и стоял во главе христиан. Только крещение тогда составляло христианство, а он не был крещен; он даже восстановил Храм Согласия в Риме. Ему, несомненно, было совершенно безразлично, прав или неправ Александр Александрийский, или Евсевий Никомедийский, или священник Арий; из приведенного выше письма совершенно очевидно, что он питал глубокое презрение к этому спору.

Но случилось то, что всегда случается и всегда будет случаться при любом дворе. Враги тех, кого впоследствии назвали арианами, обвинили Евсевия Никомедийского в том, что он ранее принимал сторону Лициния против императора. «У меня есть доказательства этого, — сказал Константин в своем письме к церкви Никомедии, — от священников и дьяконов из его свиты, которых я захватил» и т. д.

Таким образом, со времени первого великого собора интриги, заговоры и преследования были установлены вместе с догматами Церкви, без возможности умалить их святость. Константин отдал часовни тех, кто не верил в единосущность, тем, кто верил в нее; конфисковал имущество диссидентов в свою пользу и использовал свою деспотическую власть, чтобы изгнать Ария и его сторонников, которые тогда не были самыми сильными. Говорили даже, что своей личной властью он приговорил к смерти всякого, кто не сожжет сочинения Ария; но это неправда. Константин, как бы расточителен он ни был в отношении человеческой крови, не довел свою жестокость до столь безумного и абсурдного излишества, чтобы приказывать своим палачам убивать человека, который хранит еретическую книгу, в то время как он позволял ересиарху жить.

При дворе все быстро меняется. Несколько епископов-неединосущников, вместе с некоторыми евнухами и женщинами, высказались в пользу Ария и добились отмены lettre de cachet. То же самое неоднократно случалось при наших современных дворах в подобных случаях.

Знаменитый Евсевий, епископ Кесарийский, известный своими сочинениями, которые не обнаруживают большого проницательности, решительно обвинил Евстафия, епископа Антиохийского, в том, что он савеллианин; а Евстафий обвинил Евсевия в том, что он арианин. В Антиохии был созван собор; Евсевий выиграл свое дело; Евстафий был смещен; и кафедра Антиохии была предложена Евсевию, который не принял ее; две партии вооружились друг против друга, и это было прелюдией к полемической войне. Константин, который изгнал Ария за неверие в единосущного Сына, теперь изгнал Евстафия за веру в Него; и такие перевороты не являются редкостью.

Св. Афанасий был тогда епископом Александрийским. Он не хотел впускать Ария, которого прислал туда император, в город, говоря, что «Арий отлучен; что отлученный человек не должен больше иметь ни дома, ни отечества; что он не может ни есть, ни спать где бы то ни было; и что лучше повиноваться Богу, чем людям». Новый собор был немедленно проведен в Тире, и были изданы новые lettres de cachet. Афанасий был смещен тирскими отцами и сослан в Трир. Таким образом, Арий и Афанасий, его злейший враг, были по очереди осуждены человеком, который еще не был христианином.

Обе фракции одинаково использовали хитрость, обман и клевету, согласно старому и вечному обычаю. Константин оставил их спорить и интриговать, ибо у него были другие занятия. Именно в то время этот добрый принц убил своего сына, свою жену и своего племянника, юного Лициния, надежду империи, которому не было еще двенадцати лет.

При Константине партия Ария была постоянно победоносной. Противоположная партия беззастенчиво писала, что однажды св. Макарий, один из самых ярых последователей Афанасия, зная, что Арий направляется в собор Константинополя в сопровождении нескольких своих братьев, молился Богу так усердно, чтобы Он посрамил этого ересиарха, что Бог не смог устоять перед молитвой; и немедленно все внутренности Ария вышли через его задний проход — что невозможно. Но в конце концов Арий умер.

Константин последовал за ним год спустя, и говорят, что он умер от проказы. Юлиан в своих «Цезарях» говорит, что крещение, которое этот император принял за несколько часов до смерти, никого не вылечило от этого недуга.

Поскольку после него правили его дети, лесть римского народа, который долгое время был рабом, дошла до такой крайности, что приверженцы старой религии сделали его богом, а приверженцы новой — святым. Его праздник долгое время отмечался вместе с праздником его матери.

После его смерти беды, вызванные одним словом «единосущный», с новой силой взбудоражили империю. Констанций, сын и преемник Константина, подражал всем жестокостям своего отца и, подобно ему, проводил соборы — которые анафематствовали друг друга. Афанасий объездил всю Европу и Азию, чтобы поддержать свою партию, но евсевиане сокрушили его. Изгнание, тюремное заключение, смута, убийство и покушение ознаменовали конец правления Констанция. Юлиан, смертельный враг Церкви, сделал все возможное, чтобы восстановить мир в Церкви, но безуспешно. Иовиан, а после него Валентиниан, предоставили полную свободу совести, но обе стороны приняли ее лишь как свободу проявлять свою ненависть и свою ярость.

Феодосий принял сторону Никейского собора, но императрица Юстина, правившая в Италии, Иллирии и Африке в качестве опекунши юного Валентиниана, запретила великий Никейский собор; и вскоре после этого готы, вандалы и бургунды, распространившиеся по столь многим провинциям, обнаружив в них арианство, приняли его, чтобы управлять покоренными народами с помощью религии этих народов.

Но поскольку никейская вера была принята галлами, их завоеватель Хлодвиг последовал этому вероисповеданию по той же самой причине, по которой другие варвары исповедовали веру Ария.

В Италии великий Теодорих поддерживал мир между двумя сторонами, и в конце концов никейская формула возобладала на востоке и на западе. Арианство вновь появилось в середине шестнадцатого века, чему способствовали религиозные споры, которые тогда разделяли Европу; и оно появилось вновь, вооруженное новой силой и еще большим неверием. Сорок дворян из Виченцы сформировали академию, в которой были установлены только те догматы, которые казались необходимыми, чтобы сделать людей христианами. Иисус признавался Словом, Спасителем и Судьей; но Его божественность, Его единосущность и даже Троица отрицались.

Из этих догматиков главными были Лелий Социн, Окин, Пазута и Джентилис, к которым присоединился Сервет. Печально известный спор последнего с Кальвином хорошо известен; они некоторое время обменивались оскорблениями в письмах. Сервет был настолько неосторожен, что проезжал через Женеву по пути в Германию. Кальвин был достаточно труслив, чтобы арестовать его, и достаточно варварен, чтобы приговорить его к сожжению на медленном огне — то же наказание, которого сам Кальвин едва избежал во Франции. Почти все богословы того времени были по очереди преследователями и преследуемыми, палачами и жертвами.

Тот же Кальвин добивался смерти Джентилиса в Женеве. Он нашел пять адвокатов, которые подписались под тем, что Джентилис заслуживает гибели в пламени. Такие ужасы были достойны того отвратительного века. Джентилис был заключен в тюрьму и был на грани того, чтобы быть сожженным, как Сервет, но он был более предусмотрителен, чем испанец; он отрекся, расточил самые нелепые похвалы Кальвину и был спасен. Но впоследствии ему не повезло, из-за того что он не договорился с бейлифом кантона Берн, быть арестованным как арианин. Были свидетели, которые показали, что он говорил, что слов «Троица», «сущность», «ипостась» нет в Писании, и на основании этого показания судьи, которые были так же невежественны в значении слова «ипостась», как и он сам, приговорили его, даже не обсуждая вопрос, к потере головы.

Фауст Социн, племянник Лелия Социна, и его товарищи были более удачливы в Германии. Они проникли в Силезию и Польшу, основали там церкви, писали, проповедовали и преуспели, но в конце концов, их религия была лишена почти всякой тайны, и, будучи философской и мирной, а не воинствующей сектой, они были покинуты; и иезуиты, которые имели больше влияния, преследовали и разогнали их.

Остатки этой секты в Польше, Германии и Голландии ведут себя тихо и скрытно; но в Англии секта вновь появилась с большей силой и блеском. Великие Ньютон и Локк приняли ее. Сэмюэл Кларк, знаменитый настоятель церкви Сент-Джеймс и автор превосходной книги о существовании Бога, открыто объявил себя арианином, и его учеников очень много. Он никогда не посещал свою приходскую церковь в день, когда читался Афанасьевский символ веры. В ходе этой работы будут видны тонкости, которые все эти упрямые люди, которые были не столько христианами, сколько философами, противопоставляли чистоте католической веры.

Хотя среди лондонских богословов было много ариан, общественное мнение там было больше занято великими математическими истинами, открытыми Ньютоном, и метафизической мудростью Локка. Споры о единосущности кажутся философам очень скучными. То же самое произошло с Ньютоном в Англии, что и с Корнелем во Франции, чьи «Пертарит», «Теодора» и «Сборник стихов» были забыты, в то время как думали только о «Цинне». Ньютон считался Божьим толкователем в исчислении флюксий, законах гравитации и природе света. После его смерти его гроб несли пэры и канцлер королевства, а его останки были положены рядом с гробницами королей — которых он почитаем больше. Сервет, который, как говорят, открыл кровообращение, был изжарен на медленном огне в маленьком городке аллоброгов, управляемом богословом из Пикардии.

АРИСТЕЙ.

Будут ли люди вечно обманываться в самых безразличных, так же как и в самых серьезных вещах? Некий мнимый Аристей заставил бы нас поверить, что он перевел Ветхий Завет на греческий язык для использования Птолемеем Филадельфом — точно так же, как герцог де Монтозье велел написать комментарии к лучшим латинским авторам для дофина, который ими не пользовался.

Согласно этому Аристею, Птолемей, горя желанием познакомиться с еврейскими книгами и узнать те законы, которые самый ничтожный еврей в Александрии мог бы перевести за пятьдесят крон, решил отправить торжественное посольство к первосвященнику евреев Иерусалима; освободить сто двадцать тысяч еврейских рабов, которых его отец, Птолемей Сотер, взял в плен в Иудее, и, чтобы помочь им совершить путешествие приятно, дать им около сорока крон каждому в наших деньгах — что в сумме составляет четырнадцать миллионов четыреста тысяч наших ливров, или около пятисот семидесяти шести тысяч фунтов стерлингов.

Птолемей не ограничился этой неслыханной щедростью. Он послал в храм большой стол из массивного золота, весь украшенный драгоценными камнями, и велел выгравировать на нем карту Меандра, реки во Фригии, течение которой было отмечено рубинами и изумрудами. Очевидно, какой очаровательной такая карта Меандра должна была быть для евреев. Этот стол был нагружен двумя огромными золотыми вазами, еще более богато отделанными. Он также дал тридцать других золотых и бесконечное количество серебряных ваз. Никогда за книгу так дорого не платили; всю Ватиканскую библиотеку можно было бы получить за меньшую сумму.

Елеазар, мнимый первосвященник Иерусалима, в свою очередь отправил послов, которые представили только письмо, написанное на тонком пергаменте золотыми буквами. Это был поступок, достойный евреев — дать кусочек пергамента примерно за тридцать миллионов ливров. Птолемей был так восхищен стилем Елеазара, что прослезился от радости.

Посол обедал с царем и главными жрецами Египта. Когда нужно было произнести молитву, египтяне уступили честь евреям. С этими послами прибыли семьдесят два переводчика, по шесть от каждого из двенадцати колен, которые все прекрасно выучили греческий язык в Иерусалиме. Очень жаль, что из этих двенадцати колен десять были полностью потеряны и исчезли с лица земли за много веков до этого; но Елеазар, первосвященник, нашел их снова специально для того, чтобы отправить переводчиков к Птолемею.

Семьдесят два переводчика были заперты на острове Фарос. Каждый из них завершил свой перевод за семьдесят два дня, и все переводы оказались слово в слово одинаковыми. Это называется Септуагинта, или перевод семидесяти, хотя его следовало бы назвать переводом семидесяти двух.

Как только царь получил эти книги, он поклонился им — он был таким хорошим евреем. Каждый переводчик получил три таланта золота, а первосвященнику — в обмен на его пергамент — были отправлены десять серебряных лож, золотая корона, золотые кадильницы и чаши, ваза в тридцать талантов серебра — то есть весом около шестидесяти тысяч крон — с десятью пурпурными мантиями и сотней кусков тончайшего полотна.

Почти вся эта красивая история добросовестно пересказана историком Иосифом Флавием, который никогда ничего не преувеличивает. Св. Иустин дополняет Иосифа. Он утверждает, что Птолемей обратился к царю Ироду, а не к первосвященнику Елеазару. Он заставляет Птолемея отправить двух послов к Ироду, что значительно усиливает чудесность рассказа, ибо мы знаем, что Ирод родился спустя долгое время после правления Птолемея Филадельфа.

Нет нужды указывать на обилие анахронизмов в этих и подобных им романах, или на рой противоречий и грубейших ошибок, в которые впадает иудейский автор в каждом предложении; тем не менее, эта басня веками считалась неоспоримой истиной; и, чтобы лучше упражнять легковерие человеческого ума, каждый писатель, повторявший ее, добавлял или сокращал что-то по-своему, так что, чтобы верить во все это, нужно было верить в сотню разных способов. Одни улыбаются этим нелепостям, которые проглотили целые народы, другие же вздыхают над этим обманом. Бесконечное разнообразие этой лжи множит последователей Демокрита и Гераклита.

АРИСТОТЕЛЬ.

Не следует полагать, что наставник Александра, выбранный Филиппом, был ограниченным и педантичным человеком. Филипп, безусловно, был судьей, будучи сам хорошо образованным и соперником Демосфена в красноречии.

Логика Аристотеля.

Логика Аристотеля — его искусство рассуждения — тем более достойна уважения, что ему приходилось иметь дело с греками, которые постоянно вели придирчивые споры, и от этого недостатка его учитель Платон был даже менее свободен, чем другие.

Возьмем, к примеру, статью, в которой в «Федоне» Платон доказывает бессмертие души:

«Разве вы не говорите, что смерть есть противоположность жизни? Да. И что они происходят друг из друга? Да. Что же тогда происходит из живого? Мертвые. А что из мертвых? Живые. Значит, из мертвых возникают все живые существа. Следовательно, души существуют после смерти в подземном царстве».

Требовались верные и безошибочные правила, чтобы распутать эту необычайную бессмыслицу, которая благодаря репутации Платона очаровывала умы людей. Необходимо было показать, что Платон придавал своим словам слишком вольное значение.

Смерть не происходит из жизни, но живой человек перестает жить. Живое происходит не из мертвого, а из живого человека, который впоследствии умирает. Следовательно, вывод о том, что все живое происходит из мертвого, нелеп.

Из этого вывода вы делаете другой, который никак не содержится в посылках, — что души находятся в подземном царстве после смерти. Сначала следовало бы доказать, что мертвые тела находятся в подземном царстве и что души сопровождают их.

В вашем аргументе нет ни одного верного слова. Вам следовало бы сказать: «То, что мыслит, не имеет частей; то, что не имеет частей, неразрушимо: следовательно, мыслящая способность в нас, не имея частей, неразрушима». Или: «Тело умирает, потому что оно делимо; душа неделима; следовательно, она не умирает». Тогда вас, по крайней мере, поняли бы.

То же самое происходит со всеми придирчивыми рассуждениями греков. Учитель обучал ученика риторике при условии, что тот заплатит ему после первого выигранного дела. Ученик намеревался никогда не платить ему. Он начал процесс против своего учителя, говоря: «Я никогда ничего вам не заплачу, ибо если я проиграю дело, то не должен был платить вам, пока не выиграю его, а если я выиграю его, то мое требование состоит в том, чтобы мне не платить вам».

Учитель парировал, говоря: «Если ты проиграешь, ты должен заплатить; если ты выиграешь, ты также должен заплатить; ибо наш договор состоит в том, что ты заплатишь мне после первого дела, которое ты выиграешь».

Очевидно, что все это строится на двусмысленности. Аристотель учит, как устранить ее, вводя в аргумент необходимые термины:

Сумма не является причитающейся до дня, назначенного для ее уплаты. Назначенный день — это день, когда дело будет выиграно. Ни одно дело еще не выиграно. Следовательно, назначенный день еще не наступил. Следовательно, ученик еще ничего не должен.

Но «еще не» не означает «никогда». Так что ученик затеял нелепый процесс. Учитель также не имел права ничего требовать, поскольку назначенный день не наступил. Он должен подождать, пока ученик не выиграет какое-нибудь другое дело.

Предположим, завоеватели договорились бы вернуть побежденным только половину их кораблей; затем, распилив их пополам и таким образом вернув ровно половину, они стали бы утверждать, что выполнили договор. Очевидно, что это была бы весьма преступная уловка.

Аристотель, таким образом, оказал человечеству великую услугу, предотвращая всякую двусмысленность; ибо именно она является причиной всех недоразумений в философии, теологии и общественных делах. Предлогом для несчастной войны 1756 года была двусмысленность в отношении Акадии.

Правда, естественный здравый смысл в сочетании с привычкой рассуждать может обойтись без правил Аристотеля. Человек, обладающий хорошим слухом и голосом, может хорошо петь и без правил музыки, но лучше их знать.

Его физика.

Она мало понятна, но более чем вероятно, что Аристотель понимал сам себя и был понят в свое время. Мы чужды языку греков; мы не вкладываем в одни и те же слова одни и те же идеи.

Например, когда он говорит в своей седьмой главе, что принципами тел являются материя, лишенность и форма, это кажется вопиющей бессмыслицей; но это не так. Материя для него — первый принцип всего, субъект всего, безразличный ко всему. Форма существенна для того, чтобы стать чем-то определенным. Лишенность — это то, что отличает любое существо от всех тех вещей, которых в нем нет. Материя может безразлично стать розой или яблоком; но когда она становится яблоком или розой, она лишена всего того, что сделало бы ее серебром или свинцом. Возможно, эта истина не стоила того, чтобы ее повторять; но здесь нет ничего, кроме того, что вполне понятно, и совсем нет ничего неуместного.

«Акт того, что находится в возможности», также кажется нелепой фразой, хотя она не более нелепа, чем только что упомянутая. Материя может стать чем угодно — огнем, землей, водой, паром, металлом, минералом, животным, деревом, цветком. Это все, что подразумевается под выражением «акт в возможности». Так что для греков не было ничего нелепого в том, чтобы сказать, что движение — это акт возможности, поскольку материя может быть приведена в движение; и весьма вероятно, что Аристотель понимал под этим, что движение не является существенным для материи.

Физика Аристотеля неизбежно должна была быть очень плохой в деталях. Это было свойственно всем философам до тех пор, пока Галилеи, Торричелли, Герике, Дреббели и Академия дель Чименто не начали проводить эксперименты. Естественная философия — это шахта, которую невозможно исследовать без инструментов, неизвестных древним. Они оставались на краю бездны и рассуждали о ней, не видя ее содержимого.

Трактат Аристотеля о животных.

Его исследования, касающиеся животных, напротив, составили лучшую книгу древности, потому что здесь Аристотель пользовался своими глазами. Александр предоставил ему всех редких животных Европы, Азии и Африки. Это был один из плодов его завоеваний. Таким образом этот герой тратил огромные суммы, которые в наши дни ужаснули бы всех хранителей королевской казны и которые должны были обессмертить славу Александра, о чем мы уже говорили.

В наши дни герой, имея несчастье вести войну, едва ли может оказать какую-либо поддержку наукам; он должен занимать деньги у еврея и советоваться с другими евреями, чтобы заставить средства своих подданных течь в его бочку Данаид, откуда они ускользают через тысячу отверстий. Александр посылал Аристотелю слонов, носорогов, тигров, львов, крокодилов, газелей, орлов, страусов и т. д.; а мы, когда случайно на наши ярмарки привозят редкое животное, идем и любуемся им за шесть пенсов, и оно умирает, прежде чем мы узнаем о нем хоть что-то.

О вечном мире.

Аристотель прямо утверждает в своей книге о небе, гл. XI, что мир вечен. Это было мнение всей древности, за исключением эпикурейцев. Он признавал Бога — первого двигателя — и определял Его как «единого, вечного, неподвижного, неделимого, без качеств».

Следовательно, он должен был рассматривать мир как исходящий от Бога, подобно тому как свет исходит от солнца и сосуществует с ним. О небесных сферах он был так же невежествен, как и все остальные философы. Коперник еще не пришел.

Его метафизика.

Бог, будучи первым двигателем, дает движение душе. Но что такое Бог и что такое душа, согласно ему? Душа — это энтелехия. «Это, — говорит он, — принцип и акт — питающая, чувствующая и мыслящая сила». Это может означать лишь то, что мы обладаем способностями питать себя, чувствовать и рассуждать. Греки знали, что такое энтелехия, не больше, чем островитяне Южных морей; и наши доктора не имеют большего знания о том, что такое душа.

Его мораль.

Мораль Аристотеля, как и всякая другая, хороша, ибо не существует двух систем морали. Морали Конфуция, Зороастра, Пифагора, Аристотеля, Эпиктета, Антонина абсолютно одинаковы. Бог вложил в каждую грудь знание добра с некоторой склонностью ко злу.

Аристотель говорит, что для добродетели необходимы три вещи — природа, разум и привычка; и нет ничего более верного. Без хорошей предрасположенности добродетель слишком трудна; разум укрепляет ее, а привычка делает добрые дела такими же привычными, как ежедневное упражнение, к которому человек привык.

Он перечисляет все добродетели и не забывает поместить среди них дружбу. Он различает дружбу между равными, между родственниками, между гостями и между любовниками. Дружба, проистекающая из прав гостеприимства, нам больше не известна. То, что у древних было священным союзом общества, у нас — не что иное, как трактирный счет; а что касается любовников, то в наши дни добродетель очень редко имеет какое-либо отношение к любви. Мы думаем, что ничего не должны женщине, которой тысячу раз обещали все.

Печально размышлять о том, что наши первые мыслители никогда не причисляли дружбу к добродетелям — редко рекомендовали дружбу; но, напротив, часто казалось, что они дышат враждой, подобно тиранам, которые боятся любых ассоциаций.

Более того, Аристотель не без оснований помещает все добродетели между двумя крайностями. Он, возможно, был первым, кто отвел им это место. Он прямо говорит, что благочестие — это середина между атеизмом и суеверием.

Его риторика.

Вероятно, именно его правила риторики и поэзии имели в виду Цицерон и Квинтилиан. Цицерон в своем «Ораторе» говорит, что «никто не обладал большей наукой, проницательностью, изобретательностью или суждением». Квинтилиан заходит так далеко, что хвалит не только широту его знаний, но и сладость его изложения — suavitatem eloquendi.

Аристотель хотел бы, чтобы оратор был хорошо осведомлен о законах, финансах, договорах, крепостях, гарнизонах, провизии и торговле. Ораторы в парламентах Англии, сеймах Польши, сословиях Швеции, прегади Венеции и т. д. не сочли бы эти уроки Аристотеля бесполезными; для других народов, возможно, они были бы таковыми. Он хотел бы, чтобы его оратор знал страсти и нравы людей, а также характеры каждого сословия.

Я думаю, что ни одна тонкость этого искусства не ускользнула от него. Он особенно рекомендует приводить примеры, когда речь идет об общественных делах; ничто не производит такого эффекта на умы людей.

То, что он говорит на эту тему, доказывает, что он написал свою «Риторику» задолго до того, как Александр был назначен главнокомандующим греков против великого царя.

«Если, — говорит он, — кому-то пришлось бы доказывать грекам, что в их интересах противостоять предприятиям персидского царя и не дать ему стать хозяином Египта, он должен был бы сначала напомнить им, что Дарий Ох не нападал на Грецию, пока Египет не был в его власти; он должен был бы заметить, что Ксеркс следовал тому же курсу; он должен был бы добавить, что не приходится сомневаться в том, что Дарий Кодоман поступит так же; и что, следовательно, они не должны позволить ему завладеть Египтом».

Он даже разрешает в речах, произносимых перед большими собраниями, введение притч и басен; они всегда поражают толпу. Он рассказывает несколько остроумных, которые относятся к глубочайшей древности, как, например, о лошади, которая умоляла человека о помощи, чтобы отомстить оленю, и стала рабом, потому что искала защитника.

Можно заметить, что во второй книге, где он рассуждает об аргументации от большего к меньшему, он приводит пример, который ясно показывает, каково было мнение Греции, а вероятно, и Азии, относительно степени власти богов.

«Если, — говорит он, — верно, что сами боги, просвещенные, как они есть, не могут знать всего, тем более люди». Этот отрывок ясно доказывает, что всеведение тогда не приписывалось Божеству. Считалось, что боги не могут знать того, чего нет; будущего, следовательно, не было, поэтому казалось невозможным, чтобы они могли его знать. Это мнение социниан в наши дни.

Но вернемся к «Риторике» Аристотеля. Что я главным образом отмечу в его книге об изложении и дикции, так это здравый смысл, с которым он осуждает тех, кто хотел бы быть поэтами в прозе. Он хотел бы пафоса, но изгоняет напыщенность и запрещает бесполезные эпитеты. Действительно, Демосфен и Цицерон, следовавшие его наставлениям, никогда не прибегали к поэтическому стилю в своих речах. «Стиль, — говорит Аристотель, — всегда должен соответствовать предмету».

Ничто не может быть более неуместным, чем говорить о физике поэтически и расточать фигуры и украшения там, где должны быть только метод, ясность и истина. Это шарлатанство человека, который хотел бы выдать ложные системы под прикрытием пустого шума слов. Слабые умы попадаются на приманку, а сильные умы презирают ее.

У нас надгробная речь завладела поэтическим стилем в прозе; но этот жанр ораторского искусства, состоящий почти целиком из преувеличений, кажется, имеет привилегию заимствовать украшения поэзии.

Авторы романов иногда пользовались этой лицензией. Ла Кальпренед был, я думаю, первым, кто таким образом перенес границы искусств и злоупотребил этой легкостью. Автор «Телемака» был прощен из уважения к Гомеру, которому он подражал, хотя и не умел писать стихи, и еще больше из уважения к его морали, в которой он бесконечно превосходит Гомера, у которого ее вовсе нет. Но своей популярностью он был обязан главным образом критике гордыни Людовика XIV и суровости Лувуа, которые, как считалось, можно было обнаружить в «Телемаке».

Как бы то ни было, ничто не может быть лучшим доказательством здравого смысла и хорошего вкуса Аристотеля, чем то, что он отвел всему свое надлежащее место.

Аристотель о поэзии.

Где в наших современных нациях мы найдем естествоиспытателя, геометра, метафизика или даже моралиста, который хорошо говорил бы на тему поэзии? Они изобилуют именами Гомера, Вергилия, Софокла, Ариосто, Тассо и многих других, которые очаровали мир гармоничными произведениями своего гения, но они не чувствуют их красоты; или если чувствуют, то хотели бы уничтожить ее.

Как нелепо звучит у Паскаля: «Как мы говорим о поэтической красоте, так же мы должны говорить о геометрической красоте и медицинской красоте. Однако мы так не говорим, и причина в том, что мы хорошо знаем, каков объект геометрии и каков объект медицины, но мы не знаем, в чем состоит особое очарование, которое является объектом поэзии. Мы не знаем, что это за естественная модель, которой нужно подражать; и из-за нехватки этого знания мы изобрели некоторые фантастические термины, как золотой век, чудо века, роковой венок, прекрасная звезда и т. д. И этот жаргон мы называем поэтической красотой».

Жалкий характер этого отрывка достаточно очевиден. Мы знаем, что нет ничего прекрасного ни в медицине, ни в свойствах треугольника; и что мы применяем термин «красивый» только к тому, что вызывает восхищение в наших умах и доставляет удовольствие нашим чувствам. Так рассуждает Аристотель; а Паскаль здесь рассуждает очень плохо. Роковой венок, прекрасная звезда никогда не были поэтическими красотами. Если он хотел знать, что такое поэтическая красота, ему нужно было только читать.

Николь писал против сцены, о которой не имел ни малейшего представления; и его поддержал некий Дюбуа, который был так же невежествен в изящной словесности, как и он сам.

Даже Монтескье в своих забавных «Персидских письмах» имеет мелкое тщеславие думать, что Гомер и Вергилий — ничто по сравнению с тем, кто с духом и успехом подражает «Сиамцам» Дюфренуа и наполняет свою книгу смелыми утверждениями, без которых ее не читали бы. «Что, — говорит он, — такое эпические поэмы? Я их не знаю. Я презираю лирических поэтов так же сильно, как уважаю трагических». Ему, однако, не следовало бы так сильно презирать Пиндара и Горация. Аристотель не презирал Пиндара.