«Философский словарь. Том 1»

«Мой муж отвечает, что он мой начальник и моя глава; что он выше меня более чем на дюйм; что он груб, как медведь; и что, следовательно, я обязана ему всем, а он мне ничем. Но я спрашиваю, не является ли королева Анна Английская главой своего мужа? не обязан ли ей полным послушанием принц Датский, который является ее лордом-адмиралом? и не приказала бы она осудить его Палате пэров, если бы маленький человек оказался неверным? Ясно, что если женщины не наказывают своих мужей, то это потому, что они не самые сильные».

Заключение главы о прелюбодеянии.

Чтобы получить справедливый вердикт в иске о прелюбодеянии, присяжные должны состоять из двенадцати мужчин и двенадцати женщин, с гермафродитом, чтобы дать решающий голос в случае необходимости. Но могут существовать особые случаи, когда насмешка неприменима и о которых не нам судить. Таково приключение, рассказанное святым Августином в его проповеди о Нагорной проповеди Христа.

Септимий Ациндик, проконсул Сирии, приказал бросить в тюрьму христианина из Антиохии, который не мог уплатить казне фунт золота (сумму, которой он был обложен), и пригрозил ему смертью. Богатый человек пообещал жене несчастного заключенного предоставить ей фунт, если она согласится на его желания. Жена поспешила сообщить об этом мужу, который умолял ее спасти ему жизнь ценой его прав, от которых он был готов отказаться. Она подчинилась, но человек, который был должен ей золото, обманул ее, дав ей мешок с землей. Муж, будучи все еще не в состоянии уплатить налог, должен был быть отведен на эшафот, но эта позорная сделка дошла до ушей проконсула, он уплатил фунт золота из собственной казны и отдал христианской паре поместье, из которого был взят мешок с землей.

Несомненно, что, далеко не оскорбив своего мужа, жена в данном случае действовала сообразно его воле, не только повинуясь ему, но и спасая ему жизнь. Святой Августин не решается судить о виновности или добродетели этого действия; он боится осудить его.

По моему мнению, очень странно, что Бейль претендует на то, чтобы быть более строгим, чем святой Августин. Он смело осуждает бедную женщину. Это было бы непостижимо, если бы мы не знали, как много почти каждый писатель позволял своему перу лгать против своего сердца — с какой легкостью его собственные чувства приносились в жертву страху разгневать какого-нибудь злонамеренного педанта — одним словом, насколько он был непоследователен с самим собой.

Размышление отца.

Слово о противоречивом воспитании, которое мы даем нашим дочерям. Мы внушаем неумеренное желание нравиться; мы диктуем, когда природа делает достаточно без нас, и добавляем к ее урокам всякое утончение искусства. Когда они идеально обучены, мы наказываем их, если они применяют на практике те самые искусства, которым мы так стремились их научить! Что мы подумали бы о учителе танцев, который, обучив ученика в течение десяти лет, сломал бы ему ногу, потому что обнаружил, что тот танцует с другими людьми?

Нельзя ли добавить этот параграф к главе о противоречиях?

УТВЕРЖДЕНИЕ ИЛИ КЛЯТВА.

Мы не станем говорить об утверждениях, столь часто используемых учеными мужами. Утверждать, выносить суждения позволительно лишь в геометрии. Во всем остальном будем подражать доктору Метафрасту из комедии Мольера: «может быть», «дело поправимое», «это не невозможно», «посмотрим». Возьмем на вооружение раблезианское «может быть», монтеневское «что я знаю?», римское «non liquet» или сомнение афинской Академии, но, разумеется, лишь в светских делах, ибо в делах священных, как мы хорошо знаем, сомневаться не дозволено.

Примитивам, в Англии называемым квакерами, дозволено давать показания в суде на основании простого утверждения, без принесения клятвы. Пэры королевства обладают той же привилегией: светские пэры утверждают «честью своей», а епископы возлагают руки «на сердца свои». Квакеры добились этого права в царствование Карла II и являются единственной сектой в Европе, удостоенной такой чести.

Лорд-канцлер Купер пожелал принудить квакеров клясться, подобно прочим гражданам. Тот, кто стоял тогда во главе их, сказал ему с важностью: «Друг канцлер, ты должен знать, что Господь и Спаситель наш Иисус Христос запретил нам утверждать что-либо иначе, как словами «да» или «нет»; Он прямо сказал: «Не клянись небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным». Это, друг мой, категорично, и мы не станем ослушаться Бога, чтобы угодить тебе и твоему парламенту». «Невозможно спорить лучше, — ответил канцлер, — но да будет тебе известно, что Юпитер однажды приказал всем вьючным животным подковаться: лошади, мулы и даже верблюды немедленно повиновались, одни лишь ослы воспротивились; они подали столько прошений и так долго ревели, что Юпитер, будучи добродушным, наконец сказал им: «Ослы, я удовлетворяю вашу просьбу; вы не будете подкованы, но за первую же оплошность вы получите жесточайшую трепку».

Следует признать, что до сих пор квакеры не совершили ни одной «оплошности».

АГАРЬ, ИЛИ АГАР.

Когда человек прогоняет свою любовницу — свою подругу, спутницу своего ложа, — он должен либо обеспечить ей сносные условия существования, либо прослыть в наших глазах человеком с дурным сердцем.

Нам говорят, что Авраам был очень богат в пустыне Герарской, хотя у него не было ни дюйма земли. Однако мы с величайшей достоверностью знаем, что он разбил армии четырех великих царей с тремястами восемнадцатью пастухами.

Ему следовало бы, по крайней мере, дать небольшое стадо своей любовнице Агари, когда он выпроваживал ее в пустыню. Я говорю всегда согласно мирским понятиям, неизменно благоговея перед теми непостижимыми путями, которые не суть наши пути.

Я бы дал своей старой подруге Агари несколько овец, несколько коз, несколько комплектов одежды для нее и нашего сына Измаила, хорошую ослицу для матери и милого жеребенка для ребенка, верблюда, чтобы везти их багаж, и по меньшей мере двух слуг, чтобы присматривать за ними и не дать им быть растерзанными волками.

Но когда Отец верующих выставил свою бедную любовницу с ребенком в пустыню, он дал им лишь хлеб и мех с водой. Некоторые нечестивцы утверждали, что Авраам был не очень нежным отцом — что он хотел уморить голодом своего незаконнорожденного сына и перерезать горло законному! Но, опять же, напомним, что те пути не суть наши пути.

Говорят, что бедная Агарь ушла в пустыню Вирсавию. Никакой пустыни Вирсавии не существовало; это название стало известно лишь много позже; но это сущая мелочь; основа истории от этого не становится менее достоверной. Истинно то, что потомство сына Агари, Измаила, сполна отомстило потомству сына Сарры, Исаака, в угоду которому он был изгнан. Сарацины, происходящие по прямой линии от Измаила, сделались хозяевами Иерусалима, который по праву завоевания принадлежал потомству Исаака. Я бы произвел сарацинов от Сарры; этимология была бы тогда изящнее.

Утверждали, что слово «сарацин» происходит от «sarac» — разбойник. Не думаю, чтобы какой-либо народ когда-либо называл себя разбойниками; почти все они были разбойниками, но не принято, чтобы они присваивали себе такой титул. «Сарацин», происходящий от Сарры, звучит, на мой взгляд, лучше.

АЛХИМИЯ.

Эмфатическая приставка «ал» возвышает алхимика над обычным химиком настолько же, насколько золото, которое он получает, превосходит прочие металлы. Германия до сих пор кишит людьми, ищущими философский камень, подобно тому как в Китае искали воду бессмертия, а в Европе — фонтан молодости. Во Франции известны случаи, когда люди разорялись в этих поисках.

Число тех, кто верил в трансмутацию, огромно, и число мошенников было пропорционально числу легковерных. В Париже мы видели синьора Дамми, маркиза де Конвентильо, который выманил несколько сотен луидоров у ряда вельмож, обещая сделать им золото на сумму в два или три крона. Лучший трюк, когда-либо проделанный в алхимии, принадлежит одному розенкрейцеру, который в 1620 году явился к Генриху, герцогу Бульонскому, из дома Тюреннов, суверенному князю Седана, и обратился к нему со следующими словами:

«Ваш суверенитет не соответствует вашему великому мужеству, но я сделаю вас богаче императора. Я не могу оставаться в ваших владениях более двух дней, так как должен отправиться в Венецию на великое собрание братьев; я лишь прошу вас хранить тайну. Пошлите к первому аптекарю вашего города за глетом; бросьте в него крупицу красного порошка, который я вам дам, поместите все это в тигель, и через четверть часа у вас будет золото».

Князь проделал операцию и повторил ее трижды в присутствии виртуоза. Этот человек заранее скупил весь глет у аптекарей Седана и перепродал его, предварительно смешав с несколькими унциями золота. Адепт, прощаясь, подарил герцогу Бульонскому весь свой трансмутирующий порошок.

Князь, получив три унции золота из трех крупиц, не сомневался, что из трехсот тысяч крупиц он получит триста тысяч унций и что через неделю будет обладать восемнадцатью тысячами семьюстами пятьюдесятью фунтами золота, не считая того, что он произведет впоследствии. На изготовление этого порошка требовалось не менее трех месяцев. Философ спешил уехать; он был без гроша, отдав все князю, и нуждался в наличных деньгах, чтобы провести генеральные штаты герметической философии. Он был человеком весьма умеренным в своих желаниях и просил всего двадцать тысяч крон на путевые расходы. Герцог, устыдившись давать столь малую сумму, пожаловал ему сорок тысяч. Когда он извел весь глет в Седане, он больше не сделал ни грамма золота и никогда больше не видел ни своего философа, ни своих сорока тысяч крон.

Все мнимые алхимические трансмутации совершались почти таким же образом. Превратить одно природное произведение в другое, например, железо в серебро, — операция довольно сложная, поскольку она требует двух вещей, немного превосходящих наши силы: аннигиляции железа и сотворения серебра.

Однако не следует отвергать все открытия секретов и все новые изобретения. С ними дело обстоит так же, как с театральными пьесами: одна из тысячи может оказаться хорошей.

АЛКОРАН;

ИЛИ, ВЕРНЕЕ, КОРАН.

РАЗДЕЛ I. Эта книга деспотически правит всей Северной Африкой, от Атласских гор до пустыни Барка, всем Египтом, побережьями Эфиопского моря на протяжении шестисот лье, Сирией, Малой Азией, всеми странами вокруг Черного и Каспийского морей (за исключением Астраханского царства), всей империей Индостан, всей Персией, значительной частью Татарии; а в Европе — Фракией, Македонией, Болгарией, Сербией, Боснией, Грецией, Эпиром и почти всеми островами вплоть до пролива Отранто, который ограничивает эти владения.

На этом колоссальном пространстве нет ни одного магометанина, который имел бы счастье читать наши священные книги; и очень немногие из наших литераторов знакомы с Кораном, о котором мы всегда составляем нелепое представление, несмотря на изыскания наших действительно ученых людей.

Первые строки этой книги гласят: «Хвала Богу, владыке всех миров, Богу милосердному, владыке дня правосудия! Тебе мы поклоняемся! Лишь у Тебя ищем защиты. Веди нас путем правым — путем тех, кого Ты одарил Своими милостями, а не путем тех, на кого пал Твой гнев, и не путем заблудших».

Таково введение. Затем следуют три буквы: А, Л, М, которые, по мнению ученого Сейла, непонятны, ибо каждый комментатор объясняет их по-своему; но наиболее распространено мнение, что они означают Али, Латиф, Маджид — Бог, Милость, Слава.

Затем сам Бог говорит Магомету такими словами: «Эта книга не допускает сомнений. Она — руководство для праведных, которые веруют в глубины веры, соблюдают время молитвы, раздают в качестве милостыни то, что Мне было угодно им дать, которые веруют в откровение, ниспосланное тебе и переданное пророкам до тебя. Пусть верные имеют твердую уверенность в будущей жизни; пусть они будут ведомы своим Господом; и они будут счастливы».

Mahomet.

«Что касается неверных, то неважно, призываешь ты их или нет: они не веруют; печать неверия на их сердцах и на их ушах; их ждет ужасное наказание. Есть такие, кто говорит: «Мы веруем в Бога и в Последний день», но в сердцах своих они неверные. Они думают обмануть Вечного; они обманывают самих себя, не ведая того. В сердцах их немощь, и Бог Сам умножает эту немощь» и т. д.

Говорят, что эти слова обладают несравненно большей энергией на арабском языке. Действительно, Коран до сих пор считается самой элегантной и возвышенной книгой, написанной на этом языке. Мы приписали Корану огромное количество глупостей, которых в нем никогда не было. Наши монахи писали так много книг главным образом против турок, ставших магометанами, в те времена, когда никакое иное противодействие не приносило особой пользы против завоевателей Константинополя. Наши авторы, числом гораздо большие, чем янычары, без особого труда склонили на свою сторону наших женщин; они убедили их, что Магомет видел в них лишь разумных животных; что по законам Корана они — рабыни, не имеющие собственности в этом мире и никакой доли в раю будущего.

Однако, чтобы обнаружить обман, достаточно было прочитать четвертую суру, или главу, Корана, в которой можно было найти следующие законы, переведенные одинаковым образом Дю Рие, долгое время проживавшим в Константинополе; Мараччи, который никогда там не был; и Сейлом, прожившим двадцать пять лет среди арабов:

Предписания Магомета в отношении жен.

1.

Никогда не берите в жены женщин-идолопоклонниц, если только они не станут верующими. Служанка-мусульманка лучше, чем женщина-идолопоклонница, пусть даже самого высокого ранга.

2.

Те, кто, имея жен, желают дать обет целомудрия, должны подождать четыре месяца, прежде чем принять решение.

Жены должны вести себя по отношению к мужьям так же, как мужья ведут себя по отношению к ним.

3.

Вы можете расстаться со своей женой дважды; но если вы разводитесь с ней в третий раз, это должно быть навсегда; вы должны либо содержать ее гуманно, либо отпустить ее по-доброму. Вам не дозволено удерживать что-либо из того, что вы ей дали.

4.

Хорошие жены послушны и внимательны даже в отсутствие своих мужей. Если ваша жена благоразумна, остерегайтесь ссориться с ней; но если ссора случится, пусть будет выбран арбитр из вашей семьи и один из ее.

5.

Берите одну жену, или две, или три, или четыре, но никогда не больше. Но если вы сомневаетесь в своей способности поступать справедливо по отношению к нескольким, берите только одну. Дайте им подобающее приданое, заботьтесь о них и говорите с ними всегда как с другом.

6.

Вам не дозволено наследовать имущество жены против ее воли; равно как и препятствовать ей выйти замуж за другого после развода, чтобы завладеть ее приданым, если только она не была признана виновной в каком-либо преступлении.

Когда вы решите расстаться со своей женой и взять другую, вы не должны, даже если дали ей талант при бракосочетании, отбирать у нее что-либо.

7.

Вам дозволено жениться на рабыне, но лучше вам этого не делать.

8.

Отвергнутая жена обязана кормить своего ребенка грудью до двух лет, в течение которых отец обязан содержать их сообразно своему положению. Если младенец отнимается от груди раньше, это должно происходить с согласия как отца, так и матери. Если вы вынуждены доверить его кормилице, вы должны назначить ей разумное содержание.

Вот, стало быть, достаточно, чтобы примирить женщин с Магометом, который обошелся с ними не так сурово, как говорят. Мы не претендуем на оправдание ни его невежества, ни его самозванства; но мы не можем осуждать его учение об «одном лишь Боге». Эти слова из его 122-й суры: «Бог един, вечен, не рождает и не рожден; никто не подобен Ему» — эти слова оказали большее влияние, чем даже его меч, в покорении Востока.

Тем не менее его Коран — это сборник нелепых откровений и расплывчатых, бессвязных предсказаний в сочетании с законами, которые были очень хороши для страны, где он жил, и все они продолжают соблюдаться, не будучи измененными или ослабленными ни магометанскими толкователями, ни новыми декретами. Поэты Мекки были враждебны Магомету, но прежде всего — доктора. Они подняли магистрат против него, и был выдан ордер на его арест как должным образом обвиненного и уличенного в том, что он говорил, будто поклоняться следует Богу, а не звездам. Это, как известно, и стало источником его величия. Когда увидели, что его нельзя подавить и что его писания становятся популярными, в городе пустили слух, что он не является их автором или что, по крайней мере, ему помогал в их сочинении ученый еврей, а иногда и ученый христианин — предполагая, что в то время существовали ученые евреи и ученые христиане.

Так и в наши дни не одного прелата упрекали в том, что он заставлял монахов сочинять свои проповеди и надгробные речи. Был некий отец Геркулес (Père Hercule), который писал проповеди для одного епископа, и когда люди приходили слушать его проповедь, они говаривали: «Пойдемте послушаем труды Геркулеса».

На это обвинение Магомет дает ответ в своей 16-й главе, вызванный грубой ошибкой, которую он допустил с кафедры, о чем много говорили. Он выходит из затруднительного положения так: «Когда ты читаешь Коран, обращайся к Богу, чтобы Он сохранил тебя от козней сатаны. Он имеет власть лишь над теми, кто избрал Его своим Господином и кто придает Богу сотоварищей».

«Когда я заменяю один стих другим в Коране (причина этих изменений известна Богу), некоторые неверные кричат: «Ты подделал эти стихи»; но они не знают, как отличить истину от лжи. Скажи лучше, что Святой Дух принес мне эти стихи истины от Бога. Другие говорят, еще более злобно: «Есть некий человек, который трудится вместе с ним над сочинением Корана». Но как может этот человек, которому они приписывают мои труды, научить меня, говорящего, как он, на иностранном языке, в то время как Коран написан на чистейшем арабском?»

Тот, кто, как утверждалось, помогал Магомету, был евреем по имени Бенсален или Бенсалон. Маловероятно, чтобы еврей оказал помощь Магомету в написании сочинений против евреев; однако это не невозможно. Монаха, который, как говорили, внес вклад в Коран, некоторые называли Бохайра, другие — Сергием. Есть что-то забавное в том, что у этого монаха было и латинское, и арабское имя. Что касается тонких богословских споров, возникших среди мусульман, то мне нет до них дела; я оставляю их на усмотрение муфтия.

В «Триумфе Креста» («le Triomphe de la Croix») Коран называют арианским, савеллианским, карпократианским, кардонианским, манихейским, донатистским, оригенистским, македонианским и эбионитским. Магомет, однако, не был ничем из этого; он был скорее янсенистом, ибо основа его учения — абсолютное предопределение по благодати.

РАЗДЕЛ II. Этот Магомет, сын Абдаллы, был дерзким и возвышенным шарлатаном. Он говорит в своей десятой главе: «Кто, кроме Бога, мог сочинить Коран? Магомет, говорите вы, подделал эту книгу. Что ж; попробуйте тогда написать одну главу, подобную ей, и призовите на помощь кого угодно». В семнадцатой он восклицает: «Хвала Тому, кто за одну ночь перенес Своего слугу из священного храма Мекки в храм Иерусалима!»

Это было очень славное путешествие, но ничто в сравнении с тем, которое он совершил в ту же самую ночь, перелетая с планеты на планету. Он утверждал, что от одной до другой пятьсот лет пути и что он рассек луну надвое. Его ученики, которые после его смерти торжественно собрали стихи этого Корана, опустили это небесное путешествие, ибо страшились насмешек и философии. В конце концов, они проявили излишнюю деликатность; они могли бы довериться комментаторам, которые без труда объяснили бы этот маршрут. Друзьям Магомета следовало бы знать по опыту, что чудесное — это разум толпы; мудрые противоречат в молчании, которое толпа не дает им нарушить. Но пока маршрут по планетам был опущен, несколько слов о приключении с луной были сохранены. Нельзя быть всегда начеку.

Коран — это рапсодия, без связи, без порядка и без искусства. Тем не менее говорят, что эта утомительная книга — весьма изящное произведение, по крайней мере, так утверждают арабы, которые уверяют, что она написана с элегантностью и чистотой, с которыми не сравнится ни одно более позднее сочинение. Это поэма, или своего рода рифмованная проза, состоящая из трех тысяч стихов. Ни одна поэма не способствовала состоянию своего автора так сильно, как Коран. Среди мусульман велись споры, является ли он вечным или Бог сотворил его, чтобы продиктовать Магомету. Доктора решили, что он вечен, и они были правы; эта вечность — гораздо более изящное мнение, чем другое, ибо с чернью мы всегда должны принимать то, что является наиболее невероятным.

Монахи, которые нападали на Магомета и говорили о нем столько глупостей, утверждали, что он не умел писать. Но как можно представить, что человек, который был купцом, поэтом, законодателем и монархом, не умел подписать свое имя? Если его книга плоха для наших времен и для нас, она была очень хороша для его современников, а его религия была еще лучше. Следует признать, что он отвратил почти всю Азию от идолопоклонства. Он учил единству Бога и яростно выступал против всех, кто придавал Ему сотоварищей. Он запретил ростовщичество с иностранцами и повелел давать милостыню. При нем молитва была делом абсолютной необходимости, а покорность вечным декретам — primum mobile всего. Религия столь простая и мудрая, преподаваемая тем, кто постоянно одерживал победы, едва ли могла не покорить часть земли. Действительно, мусульмане приобрели столько же прозелитов своей верой, сколько и мечами; они обратили индийцев и негров в свою религию; даже турки, завоевавшие их, подчинились исламизму.

Магомет оставил в своем законе многое из того, что нашел установленным среди арабов — как обрезание, пост, паломничество в Мекку, которое было установлено за четыре тысячи лет до него; омовения, столь необходимые для здоровья и чистоты в жаркой стране, где не знали льна; и идею последнего суда, которую всегда внушали маги и которая достигла жителей Аравии. Говорят, что когда он объявил, что мы воскреснем совершенно нагими, его жена Аиша высказала мнение, что это было бы непристойно и опасно. «Не беспокойся, дорогая, — сказал он, — тогда никому не захочется смеяться». Согласно Корану, ангел взвесит и мужчин, и женщин на великих весах; эта идея тоже взята у магов. Он также украл у них их узкий мост, который нужно перейти после смерти; и их элизиум, где избранные мусульмане найдут бани, хорошо обставленные покои, хорошие кровати и гурий с большими черными глазами. Он, правда, говорит, что все эти чувственные удовольствия, столь необходимые тем, кто воскреснет с чувствами, будут ничем в сравнении с удовольствием созерцания Верховного Существа. Он имеет смирение признаться, что сам не войдет в рай по своим заслугам, а исключительно по воле Божьей. Через эту же чистую Божественную волю он повелевает, чтобы пятая часть добычи всегда резервировалась для пророка.

Неправда, что он исключает женщин из рая. Едва ли вероятно, чтобы столь способный человек захотел поссориться с той половиной человеческого рода, которой ведома другая половина. Абульфеда рассказывает, что одна пожилая дама однажды приставала к нему с просьбой сказать, что она должна сделать, чтобы попасть в рай. «Моя добрая леди, — сказал он, — рай не для старух». Добрая женщина начала плакать, но пророк утешил ее, сказав: «Старух не будет, потому что они снова станут молодыми». Это утешительное учение подтверждается в пятьдесят четвертой главе Корана.

Он запретил вино, потому что некоторые из его последователей однажды пришли на молитву в нетрезвом виде. Он разрешил многоженство, следуя в этом пункте незапамятному обычаю восточных народов.

Короче говоря, его гражданские законы хороши; его учение восхитительно во всем, что оно имеет общего с нашим; но его средства шокируют — злодейство и убийство!

Некоторые оправдывают его по первому из этих обвинений, потому что, говорят они, у арабов было сто двадцать четыре тысячи пророков до него, и не было бы большого вреда в появлении еще одного; люди, добавляют, нуждаются в том, чтобы их обманывали. Но как нам оправдать человека, который говорит: «Верьте, что я беседовал с ангелом Гавриилом, или платите мне дань!»

Насколько превосходит его Конфуций — первый из смертных, не удостоенных откровений! Он не использует ни лжи, ни меча, а только разум. Будучи вице-королем великой провинции, он заставляет соблюдать законы и процветать мораль; будучи в опале и бедности, он учит им. Он практикует их одинаково в величии и в унижении; он делает добродетель привлекательной; и имеет своими учениками самый древний и мудрый народ на земле.

Тщетно граф де Буленвилье, питавший некоторое уважение к Магомету, превозносит арабов. Несмотря на все его хвастовство, они были нацией бандитов. Они грабили до Магомета, когда поклонялись звездам; они грабили при Магомете во имя Бога. У них была, скажете вы, простота героических веков; но что это были за героические века? — времена, когда люди перерезали друг другу горло из-за колодца или цистерны, как сейчас делают из-за провинции?

Первые мусульмане были воодушевлены Магометом яростью энтузиазма. Нет ничего страшнее народа, который, не имея ничего, что можно потерять, сражается в едином духе грабежа и религии.

Правда, в их действиях было мало искусства. Брачный контракт между Магометом и его первой женой гласит, что, поскольку Хадиджа любит его, а он подобным образом любит Хадиджу, считается уместным соединить их. Но есть ли та же простота в сочинении генеалогии, которая ведет его по прямой линии от Адама, как заставляли вести происхождение многие испанские и шотландские семьи?

Великий пророк испытал позор, общий для столь многих мужей, после чего никто не должен жаловаться. Имя того, кто пользовался благосклонностью его второй жены, было Ассам. Поведение Магомета в этом случае было даже более возвышенным, чем у Цезаря, который прогнал свою жену, сказав: «Жена Цезаря не должна быть под подозрением». Пророк не хотел подозревать свою. Он послал на небо за главой Корана, утверждая, что его жена верна. Эта глава, как и все остальные, была написана «от вечности».

Им восхищаются за то, что он поднялся от погонщика верблюдов до понтифика, законодателя и монарха; за то, что покорил Аравию, которая никогда прежде не была покорена; за то, что нанес первый удар по Римской империи на Востоке и по империи персов; и я восхищаюсь им еще больше за то, что он сохранил мир в своем доме среди своих жен. Он изменил облик части Европы, половины Азии и почти всей Африки; и его религия в свое время вполне могла покорить весь земной шар. От сколь ничтожного обстоятельства порой зависят революции! Удар камнем, чуть сильнее того, что он получил в своей первой битве, мог бы изменить судьбу мира!

Его зять Али утверждал, что когда пророка собирались предать погребению, он был найден в положении, не очень обычном для мертвых. Слова римского императора могли бы быть хорошо применены в этом случае: «Decet imperatorem stantem mori».

Никогда жизнь человека не была описана более детально, чем его; самые мельчайшие подробности считались священными. У нас есть названия и количество всего, что ему принадлежало: девять мечей, три копья, три лука, семь кирас, три щита, двенадцать жен, один белый петух, семь лошадей, два мула и четыре верблюда, не считая кобылы Бурак, на которой он отправился на небо. Но последнюю он лишь одолжил; она была собственностью ангела Гавриила.

Все его изречения были сохранены. Одно из них гласило, что наслаждение женщинами делало его более ревностным в молитве. Помимо всех прочих знаний, говорят, он был великим врачом; так что ему не недоставало никаких качеств для обмана человечества.

АЛЕКСАНДР.

Больше не позволительно говорить об Александре, если только не для того, чтобы сказать о нем что-то новое или разрушить басни — исторические, физические и моральные, — которые обезобразили историю единственного великого человека, которого можно найти среди завоевателей Азии.

После небольшого размышления о жизни Александра, который среди опьянения удовольствиями и завоеваниями построил больше городов, чем все остальные завоеватели Азии разрушили, — после того, как вспомнишь, что, будучи молодым, он направил мировую торговлю в новое русло, кажется очень странным, что Буало отозвался о нем как о разбойнике и безумце. Александр, будучи избранным в Коринфе главнокомандующим Греции и уполномоченным на то, чтобы отомстить за вторжения персов, не сделал ничего, кроме своего долга, разрушив их империю; и, всегда соединяя величайшее великодушие с величайшим мужеством, уважая жену и дочерей Дария, когда они были в его власти, он никоим образом не заслуживал того, чтобы его запирали как безумца или вешали как разбойника.

Роллен утверждает, что Александр взял знаменитый город Тир только для того, чтобы угодить евреям, которые ненавидели тирийцев; однако вполне вероятно, что у Александра были и другие причины; ибо флотоводец не оставил бы Тир хозяйкой моря, когда собирался атаковать Египет. Дружба и уважение Александра к Иерусалиму были, несомненно, велики; но едва ли стоит говорить, что «евреи подали редкий пример верности — пример, достойный единственного народа, который в то время обладал знанием истинного Бога, отказавшись предоставить Александру провизию, потому что они поклялись в верности Дарию». Хорошо известно, что евреи использовали любую возможность для восстания против своих суверенов; ибо еврей не должен был служить нечестивому царю. Если они опрометчиво отказали в контрибуции завоевателю, то не с целью доказать, что они верные рабы Дария, поскольку их закон прямо предписывал им питать отвращение ко всем идолопоклонническим народам; их книги полны проклятий, произнесенных против них, и неоднократных попыток сбросить их иго. Если, следовательно, они поначалу отказали в контрибуции, то это потому, что их соперники, самаритяне, заплатили ее без колебаний, и они полагали, что Дарий, хотя и побежденный, все еще достаточно силен, чтобы поддержать Иерусалим против Самарии.

Совершенно ложно, что евреи были тогда единственным народом, обладавшим знанием истинного Бога, как говорит нам Роллен. Самаритяне поклонялись тому же Богу, хотя и в другом храме; у них был тот же Пятикнижие, что и у евреев, и оно было у них на тирийских символах, которые евреи утратили. Раскол между Самарией и Иерусалимом был в малом масштабе тем же, чем является раскол между греческой и латинской церквями в большом. Ненависть была одинаковой с обеих сторон, имея одно и то же основание — религию.

Александр, овладев Тиром с помощью той знаменитой дамбы, которая до сих пор является предметом восхищения всех генералов, отправился наказать Иерусалим, который лежал недалеко от его пути. Евреи во главе со своим первосвященником пришли и смирились перед ним, предлагая ему деньги — ибо разгневанных завоевателей нельзя умилостивить без денег. Александр был умилостивлен, и они остались подданными Александра и его преемников. Такова истинная, а также единственно вероятная история этого дела.

Роллен повторяет историю, рассказанную примерно через четыреста лет после экспедиции Александра тем сочинителем, преувеличивающим историком Флавием Иосифом, которому можно простить то, что он использовал любую возможность, чтобы выставить свою жалкую страну в лучшем свете. Роллен повторяет вслед за Иосифом, что когда Джаддус, первосвященник, простерся перед Александром, принц, увидев имя Иеговы, выгравированное на золотой пластине, прикрепленной к шапке Джаддуса, и прекрасно понимая иврит, в свою очередь простерся ниц и воздал почести Джаддусу. Эта избыточная вежливость удивила Пармениона, и Александр сказал ему, что давно знает Джаддуса; что тот явился ему в том же одеянии и той же шапке десять лет назад, когда он обдумывал завоевание Азии (завоевание, о котором он тогда даже не помышлял); что этот самый Джаддус убеждал его перейти Геллеспонт, уверяя, что Бог будет маршировать во главе греков и что Бог евреев дарует ему победу над персами. Эта бабья сказка выглядит весьма жалко в истории такого человека, как Александр.

«Древняя история», хорошо составленная, была предприятием, призванным принести большую пользу молодежи; желательно было бы, чтобы она не была в некоторой степени испорчена принятием некоторых абсурдов. История Джаддуса заслуживала бы нашего уважения — она была бы вне досягаемости критики, — если бы хотя бы тень ее можно было найти в священных писаниях; но поскольку они не упоминают о ней ни малейшим образом, мы вполне вольны видеть, что она нелепа.

Нет сомнений, что Александр покорил ту часть Индии, которая лежит по эту сторону Ганга и была данницей персов. Мистер Холвелл, который прожил тридцать лет среди браминов Бенареса и соседних стран и который выучил не только их современный язык, но и их древний священный язык, уверяет нас, что их летописи подтверждают вторжение Александра, которого они называют Махадукойт Кунха — великий разбойник, великий убийца. Эти мирные люди не могли называть его иначе; действительно, едва ли можно предположить, что они давали какое-либо иное имя царям Персии. Те же летописи говорят, что Александр вошел через провинцию, ныне называемую Кандагар, и вероятно, что на этой границе всегда были какие-то крепости.

Александр впоследствии спустился по реке Зомбодипо, которую греки называли Синд. В истории Александра нет ни одного индийского имени. Греки никогда не называли азиатский город или провинцию своим собственным именем. Они поступали таким же образом с египтянами. Они сочли бы позором для греческого языка, если бы ввели в него произношение, которое считали варварским; если бы, например, они не назвали город Моф Мемфисом.

Мистер Холвелл говорит, что индийцы никогда не знали ни Пора, ни Таксила; действительно, это не индийские слова. Тем не менее, если верить нашим миссионерам, до сих пор есть некоторые индийские лорды, которые претендуют на то, что происходят от Пора. Возможно, миссионеры льстили им этим происхождением, пока они не приняли его. По крайней мере, нет такой страны в Европе, в которой раболепие не изобрело бы, а тщеславие не приняло бы генеалогии еще более химерические.

Если Флавий Иосиф рассказал нелепую басню об Александре и еврейском понтифике, Плутарх, писавший долго после Иосифа, в свою очередь, кажется, не скупился на басни об этом герое. Он даже превзошел Квинта Курция. Оба утверждают, что Александр, маршируя к Индии, хотел, чтобы ему поклонялись не только персы, но и греки. Вопрос в том, что понимали под «поклонением» Александр, персы, греки, Квинт Курций и Плутарх? Мы никогда не должны упускать из виду великое правило: «Определяйте свои термины».

Если под «поклонением» он имел в виду призывание человека как божества — принесение ему фимиама и жертв, воздвижение ему алтарей и храмов, — то ясно, что Александр ничего подобного не требовал. Если, будучи завоевателем и господином персов, он хотел, чтобы они приветствовали его на персидский манер, простираясь ниц в определенных случаях, обращаясь с ним, короче говоря, как с тем, кем он был — сувереном Персии, — то нет в этом ничего, кроме того, что весьма разумно и весьма обычно. Члены французского парламента на своих «ложах правосудия» обращаются к королю на коленях; третье сословие обращается к генеральным штатам на коленях; кубок вина подносится на коленях королю Англии; многие европейские суверены при коронации обслуживаются на коленях. К великому моголу, императору Китая и императору Японии всегда обращаются на коленях. Китайские колао низшего порядка преклоняют колено перед колао высшего порядка. Мы «поклоняемся» папе и целуем палец его правой ноги. Ни одна из этих церемоний никогда не рассматривалась как поклонение в строгом смысле этого слова или как почитание, подобное тому, что причитается Божеству.

Таким образом, все, что было сказано о мнимом поклонении, требуемом Александром, основано на двусмысленности.

Октавиан, прозванный Августом, действительно заставил поклоняться себе в строжайшем смысле этого слова. Ему воздвигали храмы и алтари. Были «жрецы Августа». Гораций прямо говорит ему:

«Jurandisque tuum par nomen ponimus aras».

Здесь было поистине святотатственное поклонение; однако нам не говорят, что оно вызвало недовольство.

Противоречия в характере Александра было бы труднее примирить, если бы мы не знали, что люди, особенно люди, называемые «героями», часто очень непоследовательны в себе, и что жизнь или смерть лучших граждан, или судьба провинции не раз зависели от хорошего или плохого пищеварения хорошо или плохо информированного суверена.

Но как нам примирить невероятные факты, изложенные противоречивым образом? Некоторые говорят, что Каллисфен был распят по приказу Александра за то, что не признал его сыном Юпитера. Но крест не был способом казни среди греков. Другие говорят, что он умер много позже от чрезмерной тучности. Атеней уверяет нас, что его возили, как птицу, в железной клетке, пока он не был съеден паразитами. Среди всех этих разных историй отличите истинную, если сможете. Некоторые приключения, как полагает Квинт Курций, произошли в одном городе, а по Плутарху — в другом, причем два места находятся в пятистах лье друг от друга. Александр, вооруженный и один, прыгнул с вершины стены в город, который осаждал; по Плутарху — недалеко от устья Инда. Когда он прибыл на побережье Малабара или недалеко от Ганга — неважно, это всего лишь девятьсот миль от одного до другого, — он отдал приказ схватить десять индийских философов, называемых греками «гимнософистами», которые ходили нагими, как обезьяны; им он предложил нелепые вопросы, обещая им весьма серьезно, что тот, кто даст худшие ответы, будет повешен первым, а остальные — в должном порядке. Это напоминает нам Навуходоносора, который непременно предал бы смерти своих магов, если бы они не отгадали один из его снов, который он забыл; и халифа из «Тысячи и одной ночи», который должен был задушить свою жену, как только она закончит свою историю. Но это Плутарх рассказывает этот вздор; поэтому его нужно уважать, ибо он был греком.

Эта последняя история заслуживает того же доверия, что и история об отравлении Александра Аристотелем; ибо Плутарх говорит нам, что кто-то слышал, как некий Агнотемис говорил, что он слышал, как Антигон говорил, что Аристотель прислал бутылку воды из Нонакриса, города в Аркадии, которая была настолько холодной, что те, кто пил ее, мгновенно умирали; что Антипатр прислал эту воду в роге; что она прибыла в Вавилон совершенно свежей; что Александр пил ее; и что через шесть дней он умер от непрерывной лихорадки.

У Плутарха, правда, есть некоторые сомнения относительно этого анекдота. Все, в чем мы можем быть совершенно уверены, это то, что Александр в возрасте двадцати четырех лет завоевал Персию тремя битвами; что его гений был так же велик, как его доблесть; что он изменил облик Азии, Греции и Египта и дал новое направление мировой торговле; и что Буало следовало бы быть более скупым на свои насмешки, поскольку маловероятно, что Буало сделал бы больше за столь короткое время.

АЛЕКСАНДРИЯ.

Более двадцати городов носили имя Александрия, все построены Александром и его капитанами, которые стали столькими же королями. Эти города — памятники славы, намного превосходящие статуи, которые раболепие впоследствии воздвигало власти; но единственный из них, который привлек внимание мира своим величием и богатством, был тот, который стал столицей Египта. Сейчас это лишь груда руин; ибо хорошо известно, что половина города была отстроена на другом месте, у моря. Маяк, некогда одно из чудес света, также перестал существовать.

Город всегда процветал при Птолемеях и римлянах. Он не пришел в упадок при арабах, и ни мамлюки, ни турки, которые последовательно завоевывали его вместе с остальным Египтом, не дали ему разрушиться. Он сохранял некоторую часть своего величия до тех пор, пока проход через мыс Доброй Надежды не открыл новый путь в Индию и снова не дал новое направление мировой торговле, которую Александр ранее изменил и которая менялась несколько раз до Александра.

Александрийцы были примечательны при всех своих последовательных господствах трудолюбием, соединенным с легкомыслием; любовью к новизне, сопровождаемой прилежанием к торговле и ко всем искусствам, которые заставляют торговлю процветать; и спорливым, сварливым духом, соединенным с трусостью, суеверием и распутством — все это никогда не менялось. Город был населен египтянами, евреями и турками, все из которых, хотя поначалу были бедны, обогатились торговлей. Опулентность ввела культивацию изящных искусств, со вкусом к литературе и, следовательно, к диспутам.

Евреи построили великолепный храм и перевели свои книги на греческий язык, который стал языком страны. Столь велики были вражда между коренными египтянами, греками, евреями и христианами, что они постоянно обвиняли друг друга перед губернатором, к немалой выгоде его доходов. Были даже частые и кровавые мятежи, в одном из которых, в царствование Калигулы, евреи, которые все преувеличивают, утверждают, что религиозная и коммерческая ревность, соединенные вместе, стоили им пятидесяти тысяч человек, которых александрийцы убили.

Христианство, которое Оригены, Клименты и другие установили и сделали достойным восхищения своей жизнью, выродилось в простой дух партийности. Христиане переняли нравы египтян; религия уступила желанию наживы; и все жители, разделенные во всем остальном, были единодушны только в любви к деньгам. Это и породило то знаменитое письмо императора Адриана консулу Сервиану, которое Вописк приводит нам следующим образом:

ПИСЬМО АДРИАНА, ИЗВЛЕЧЕННОЕ ИЗ СОЧИНЕНИЙ ФЛЕГОНТА.

Адриан Август — Сервиану, консулу.

Любезнейший Сервиан, я полностью изучил Египет, который ты так расхваливал. Это народ легкомысленный, непостоянный, вечно гоняющийся за призрачной славой. Те, кто поклоняются Серапису, — христиане, и те, кто называют себя епископами ХРИСТА, преданы Серапису. Там нет ни начальника еврейской синагоги, ни самаритянина, ни христианского пресвитера, который не был бы астрологом, прорицателем или сводником. Сам патриарх, когда прибывает в Египет, одними принуждается поклоняться Серапису, другими — ХРИСТУ. Это народ в высшей степени мятежный, злобный и суетный. Город богат, изобилен, многолюден, и никто там не живет праздно. Одни делают стекло, другие — бумагу; все они, безусловно, кажутся и слывут мастерами на все руки. У подагриков есть дело, у слепых — занятие; даже те, у кого сведены руки, не живут в праздности. Бог у них один; ему поклоняются христиане, ему — иудеи, ему — все народы.

Что можно перевести следующим образом:

«Любезный Сервиан: я видел тот Египет, о котором ты так много говорил; я знаю его досконально. Это легкомысленный, ненадежный, ветреный народ. Почитатели Сераписа становятся христианами, а те, кто стоит во главе религии Христа, предаются Серапису. Нет там ни начальника раввинов, ни самаритянина, ни христианского священника, который не был бы астрологом, прорицателем или сводником. Когда греческий патриарх прибывает в Египет, одни требуют, чтобы он поклонился Серапису, другие — чтобы он почитал Христа. Они крайне мятежны, тщеславны и сварливы. Город торговый, богатый и многолюдный. Никто не бездельничает. Одни делают стекло, другие производят бумагу; они кажутся и на самом деле являются мастерами всех ремесел; даже подагра в ногах и руках не может заставить их полностью бездействовать; работают даже слепые. Деньги — это бог, которому одинаково поклоняются христиане, иудеи и все люди».

Это письмо императора, чья проницательность была столь же велика, как и его доблесть, достаточно доказывает, что христиане, как и другие, развратились в этой обители роскоши и споров; однако нравы первых христиан не везде пришли в упадок; и хотя они имели несчастье долгое время быть разделенными на различные секты, которые ненавидели и обвиняли друг друга, самые яростные враги христианства были вынуждены признать, что самые чистые и великие души можно было найти среди его прозелитов. Так обстоит дело и в наши дни в городах, где степень безумия и неистовства превосходит таковую в древней Александрии.

АЛЖИР.

Главная цель этого словаря — философия. Поэтому мы говорим об Алжире не как географы, а с той целью, чтобы заметить, что первым замыслом Людовика XIV, когда он взял в руки бразды правления, было избавление христианской Европы от постоянных грабежей берберийских корсаров. Этот проект свидетельствовал о великом уме. Он желал следовать всеми путями к славе. Несколько удивительно, что при том духе порядка, который он проявлял при своем дворе, в своих финансах и в ведении государственных дел, он питал своего рода склонность к древнему рыцарству, что побуждало его к совершению великодушных и блестящих поступков, граничащих даже с романтикой. Несомненно, Людовик унаследовал от своей матери немалую долю той испанской галантности, одновременно благородной и утонченной, а также многое из того величия души — той страсти к славе — той высокой гордости, что так заметны в старинных романах. Он говорил о сражении с императором Леопольдом, как рыцарь, ищущий приключений. Возведение пирамиды в Риме, утверждение своего права на первенство и идея иметь порт близ Алжира, чтобы обуздать пиратов, были того же порядка. К этой последней попытке его, кроме того, подстрекали папа Александр VII и кардинал Мазарини перед своей смертью. Он некоторое время раздумывал, не отправиться ли в эту экспедицию лично, подобно Карлу V; но у него не было судов для осуществления столь великого предприятия, ни лично, ни силами своих генералов. Попытка поэтому оказалась бесплодной, и иначе быть не могло.

Однако она принесла пользу, послужив упражнением для французского флота и подготовив мир к ожиданию некоторых из тех благородных и героических действий, которые выходят за рамки обычной политики, таких как бескорыстная помощь, оказанная венецианцам, осажденным в Кандии, и немцам, теснимым османскими войсками при Сент-Готарде.

Подробности африканской экспедиции теряются в массе успешных или неудачных войн, которые велись справедливо или несправедливо, с хорошей или плохой политикой. Мы приведем лишь следующее письмо, написанное несколько лет назад по поводу алжирского пиратства:

«Прискорбно, государь, что предложения Мальтийского ордена не были приняты, когда они предлагали при условии умеренной субсидии от каждой христианской державы очистить моря от пиратов Алжира, Марокко и Туниса. Рыцари Мальты тогда стали бы истинными защитниками христианства. Фактическая сила алжирцев — это лишь два пятидесятипушечных корабля, пять примерно сорокапушечных и четыре тридцатипушечных; остальные не стоят упоминания».

«Стыдно видеть, как их маленькие баркасы каждый день захватывают наши торговые суда по всему Средиземному морю. Они совершают набеги даже до Канарских островов и Азорских островов».

«Их солдаты, состоящие из множества народов — древних мавританцев, древних нумидийцев, арабов, турок и даже негров, — выходят в море почти без провизии на крепких судах, несущих от восемнадцати до двадцати пушек, и кишат во всех наших морях, подобно стервятникам, ищущим добычу. Когда они видят военный корабль, они бегут; когда видят торговое судно — захватывают его. Наши друзья и родственники, мужчины и женщины, становятся рабами; и мы должны смиренно умолять варваров соизволить принять наши деньги за возвращение нам их пленников».

«Некоторые христианские государства имели постыдную осмотрительность вести с ними переговоры и посылать им оружие, с помощью которого они нападают на других, торгуясь с ними как купцы, в то время как они ведут переговоры как воины».

«Нет ничего проще, чем покончить с этими мародерами; однако это не делается. Но сколько других полезных и простых вещей полностью игнорируется! Необходимость усмирения этих пиратов признается в кабинете каждого государя; однако никто не берется за их усмирение. Когда министры разных дворов случайно заговаривают об этом деле, они лишь иллюстрируют басню о том, как повесить колокольчик на шею кота».

«Орден искупления пленников — прекраснейшее из всех монашеских учреждений, но это печальный упрек нам. В королевствах Фес, Алжир и Тунис нет марабутов искупления пленников; потому что, хотя они забирают у нас много христиан, мы почти не берем у них мусульман».

«Тем не менее они более привязаны к своей религии, чем мы к своей; ибо ни один турок или араб никогда не становится христианином, в то время как у них сотни ренегатов, которые даже служат в их экспедициях. Итальянец по имени Пелегрини в 1712 году был капитан-генералом алжирских галер. У мирамолина, бея, дея — у всех есть христианские женщины в сералях, но лишь две турецкие девушки нашли себе возлюбленных в Париже».

«Алжирские сухопутные силы состоят всего из двенадцати тысяч регулярных солдат; но все остальные мужчины обучены владению оружием; и именно это делает завоевание страны столь трудным. Вандалы, однако, легко покорили ее; но мы не осмеливаемся напасть на нее».

АЛЛЕГОРИИ.

Юпитер, Нептун и Меркурий, путешествуя однажды по Фракии, зашли к некоему царю по имени Гирей, который принял их очень любезно. После хорошего обеда они спросили его, могут ли они оказать ему какую-либо услугу. Добрый человек, который уже вышел из того возраста, когда у мужчин обычно бывают дети, сказал им, что был бы очень обязан им, если бы они сделали ему мальчика. Тогда три бога помочились на шкуру только что содранную с быка; и из этого возник Орион, ставший одним из созвездий, известных с глубокой древности. Это созвездие было названо Орионом древними халдеями; о нем говорится в Книге Иова. Трудно было бы обнаружить разумную аллегорию в этой милой истории, если только мы не должны сделать из нее вывод, что для богов нет ничего невозможного.

В Греции были два молодых повесы, которым оракул велел остерегаться melampygos, или «чернозадых». Однажды Геркулес взял их и привязал за ноги к концу своей палицы, так что они висели у него за спиной головами вниз, как пара кроликов, имея полный обзор его особы. «Ах! — сказали они, — оракул исполнился; это и есть melampygos». Геркулес расхохотался и отпустил их. Здесь опять-таки было бы довольно трудно угадать моральный смысл.

Среди отцов мифологии были те, кто обладал только воображением; но большая часть из них обладала умом недюжинным. Ни все наши академии, ни все наши составители эмблем, ни даже те, кто сочиняет легенды для жетонов королевской казны, никогда не изобретут аллегорий более правдивых, более приятных или более остроумных, чем аллегории девяти Муз, Венеры, Граций, бога любви и многих других, которые будут радовать и наставлять все века.

Древние, надо признаться, почти всегда говорили аллегориями. Первые отцы церкви, большая часть которых были платониками, подражали этому методу Платона. Их, действительно, упрекали в том, что они зашли в этой любви к аллегориям и намекам немного слишком далеко.

Святой Иустин в своей «Апологии» говорит, что знак креста начертан в конечностях и чертах человека; что когда он разводит руки, получается совершенный крест; и что его нос и глаза образуют крест на лице.

Согласно объяснению Оригена к Книге Левит, жир жертвенных животных означает Церковь, а хвост является символом стойкости.

Святой Августин в своей проповеди о различии и согласии двух родословий Христа объясняет своим слушателям, почему святой Матфей, хотя и насчитывает сорок два поколения, перечисляет только сорок одно. Это, говорит он, потому, что Иехония должен быть посчитан дважды, так как Иехония отправился из Иерусалима в Вавилон. Это путешествие следует рассматривать как краеугольный камень; и если краеугольный камень является первым с одной стороны здания, он также является первым с другой стороны; следовательно, этот камень должен быть посчитан дважды; и поэтому Иехония должен быть посчитан дважды. Он добавляет, что в сорока двух поколениях мы должны остановиться на числе сорок, потому что это число означает жизнь. Число десять обозначает блаженство, а десять, умноженное на четыре, которое представляет четыре стихии и четыре времени года, дает сорок.

В его пятьдесят третьей проповеди размеры материи обладают удивительными свойствами. Ширина — это расширение сердца, длина — долготерпение, высота — надежда, а глубина — вера. Таким образом, помимо аллегории, мы имеем четыре измерения материи вместо трех.

Ясно и несомненно (говорит он в своей проповеди на 6-й псалом), что число четыре обозначает человеческое тело из-за четырех стихий и четырех качеств: горячего, холодного, влажного и сухого; и как четыре относится к телу, так три относится к душе; ибо мы должны любить Бога тройной любовью — всем сердцем, всей душой и всем разумением. Четыре также относится к Ветхому Завету, а три — к Новому. Четыре и три составляют число семи дней, а восьмой — это день суда.

Нельзя не почувствовать, что в этих аллегориях есть манерность, мало совместимая с истинным красноречием. Отцы, которые иногда пользовались этими фигурами, писали во времена и в странах, где почти все искусства приходили в упадок. Их ученость и прекрасный гений были искажены несовершенствами века, в котором они жили. Святого Августина не следует меньше уважать за то, что он отдал эту дань дурному вкусу Африки и четвертого века.

Речи наших современных проповедников не обезображены подобными ошибками. Не то чтобы мы осмелились предпочесть их отцам; но нынешний век следует предпочесть векам, в которые они писали. Красноречие, которое все более портилось и не возрождалось до более поздних времен, впало после них в еще большие крайности; и языки всех варварских народов были одинаково смешны до века Людовика XIV. Посмотрите на все старые сборники проповедей; они стоят гораздо ниже драматических представлений Страстей, которые обычно разыгрывались в Бургундском отеле. Но дух аллегории, который никогда не был утрачен, можно проследить во всех этих варварских речах. Знаменитый Мено, живший в царствование Франциска I, сделал, пожалуй, больше чести аллегорическому стилю, чем кто-либо другой. «Достойные вершители правосудия, — говорил он, — подобны коту, поставленному сторожить сыр, чтобы его не грызли мыши. Один укус кота наносит сыру больше вреда, чем могут нанести двадцать мышей».

Вот еще один весьма любопытный отрывок: «Лесники в лесу рубят большие и малые ветви и связывают их в пучки; точно так же наши церковники с папскими диспенсациями сваливают в кучу большие и малые бенефиции. Кардинальская шапка украшена епископствами, епископства украшены аббатствами и приходами, и все это украшено дьяволами. Все эти церковные владения должны пройти через три звена Ave Maria; ибо benedicta tu означает жирные аббатства бенедиктинцев, in mulieribus — для месье и мадам, а fructus ventris — для банкетов и чревоугодников».

Проповеди Барле и Майяра построены по этому образцу и произносились наполовину на плохой латыни, наполовину на плохом французском. Итальянские проповеди были в том же вкусе; а немецкие были еще хуже. Эта чудовищная смесь породила макаронический стиль, самый апогей варварства. Этот вид ораторского искусства, достойный лишь индейцев на берегах Миссури, преобладал еще в царствование Людовика XIII. Иезуит Гарасс, один из самых выдающихся врагов здравого смысла, никогда не проповедовал в ином стиле. Он уподобил знаменитого Теофиля теленку, потому что фамилия Теофиля была Вио, что несколько напоминает veau (теленок). «Но, — говорил он, — мясо теленка хорошо жарить и варить, тогда как твое ни на что не годится, кроме как на сожжение».

Все эти аллегории, используемые нашими варварами, бесконечно уступают тем, что использовали Гомер, Вергилий и Овидий, что доказывает: если еще есть готы и вандалы, презирающие древние басни, то они не совсем правы.

АЛЬМАНАХ.

Не имеет большого значения, получили ли мы слово «альманах» от древних саксов, которые не умели писать, или от арабов, которые, как известно, были астрономами и имели некоторое представление о движении планет, в то время как западные народы были еще погружены в невежество, равное их варварству. Я ограничусь здесь одним кратким наблюдением.

Пусть индийский философ, севший на корабль в Мелиапуре, прибудет в Байонну. Я предположу, что этот философ — человек здравомыслящий, что, как вы скажете, редко встречается среди ученых Индии; что он свободен от всех схоластических предрассудков — вещь, которая еще недавно была редкостью повсюду, — и я предположу, что он встретит болвана в нашей части света, что не такая уж большая редкость.