«История почтовой агитации: от пятидесятилетней давности до наших дней»

Эти вещи упоминаются, чтобы показать, что не просто любовь к агитации ради нее самой воодушевляла телеграфистов в этот период. Чтобы полностью пересказать их жалобы, необходимо было бы вдаваться в массу технических деталей, которые только запутали бы и не убедили бы лучше, чем несколько записанных общих фактов. В дополнение ко всему этому, было много неудовлетворенности по поводу вопроса об отпусках. Ежегодный отпуск распределялся в течение года, так что многие годами оставались без летнего отпуска, в то время как за потерю банковских праздников не давалось никакого эквивалента. Затем, опять же, условия и окружение их работы были не всем, чего можно было желать. Была, тоже, такая вещь, как «телеграфистская судорога», аналогичная писчей судороге, которую растущее давление телеграфной работы ввело среди операторов. Правда, она встречалась не очень часто, но с ней приходилось считаться, и никто не знал, когда может наступить его очередь. Телеграфистская судорога, по-видимому, является нервно-мучительным, мозгораздирающим недугом, варьирующимся по степени интенсивности. У одного индивидуума она может ограничиваться просто нервной неспособностью сигнализировать определенные буквы, что само по себе является фатальным дефектом у телеграфиста. Каким бы ни было патологическое объяснение этого очень любопытного нервного феномена, он, несомненно, затрагивает телеграфистов в той или иной степени, и его следует опасаться, особенно в его конечных результатах. Это недуг такой своеобразной природы, что те, кто на глаз физически способен, все же могут быть абсолютными развалинами в отношении своих нервов и операции сигнализации определенных вещей.

Таковы, значит, были жалобы, под которыми телеграфисты страдали между 1881 и 1890 годами. В течение интервала этих восьми или девяти лет было, конечно, множество петиций и заявок на интервью; были публичные собрания, несколько отстранений здесь и там, подстрекательские речи, ежегодные конференции и более или менее сочувственные заметки в прессе об их действиях. Но агитацией до сих пор не было достигнуто ничего существенного. Некоторые блестящие индивидуальные усилия были предприняты, однако, тем временем; и имена Хьюза, наиболее заметного в течение 1884 года, Норта, Нормана и других, будут долго помнить как людей, которые бесстрашно возглавляли авангард, когда это было опасной и деликатной задачей. Индивидуальные усилия этих людей сделали многое для обеспечения сотрудничества парламентских друзей и общественных деятелей, и среди тех, чьи услуги были так обеспечены, можно упомянуть сэра Джона Пулстона, мистера Генри Бродхерста и мистера Чарльза Брэдлоу. Мистер Чарльз Брэдлоу, как будут помнить, сделал многое для продвижения более ранней почтовой агитации 1872-74 годов, и он снова появился на сцене, чтобы помочь телеграфистам, как он помог почтальонам. Он позже идентифицировал себя особенно с вопросом оплаты за воскресную работу для телеграфистов. Оставалось мистеру Чарльзу Брэдлоу в Палате провести голосование по прямому предложению, и не будет преувеличением сказать, что именно благодаря количеству обещаний, полученных им проголосовать за это специальное предложение, оно было предотвращено от того, чтобы стать очень близким. Он получил обещания многих консерваторов, а также основной части Либеральной партии. Генеральный почтмейстер, после того как сначала ранее отказался предоставить эту воскресную уступку, в результате сдался, и победа в этом вопросе была полной. Совершенно слишком много благодарности нельзя дать мистеру Брэдлоу за манеру, в которой он в целом работал для телеграфистов в это время.

Было много работы, закладывание запасов и боеприпасов для будущего использования, много речей, написания писем членам парламента и общее ужесточение сил телеграфистов. Но не было получено никакой немедленной и фактической выгоды, и ничего захватывающего характера, достойного быть записанным как событие до 1889-90 годов. Телеграфный персонал, наряду с остальными государственными служащими, был обманут верой в то, что Королевская комиссия по гражданским учреждениям придет, чтобы дать им некоторое облегчение, или, по крайней мере, выслушать их жалобу. Большая часть работы, в которой они в последнее время были заняты, была занята подготовкой доказательств для этого ожидаемого расследования. Разочарование, которое последовало, только дало более сильный импульс агитации, и от теоретизирования и следования методам дискуссионного общества они приняли более твердую и более агрессивную позицию. Как и с сортировщиками писем, они обнаружили, что доказательства, которые они подготовили, и вес фактов, которые они накопили, настолько далеки от того, чтобы быть бесполезным материалом и мертвым грузом, оказались очень полезными теперь для пороха и дроби, с помощью которых можно было обеспечить выполнение их требований.

То, что рассматривалось как чрезмерно суровое вмешательство в право на объединение в Кардиффе некоторое время спустя, имело тенденцию очень значительно пробудить боевой дух в них и довести дело до кульминации открытой борьбы. Было необходимо только в этот момент дать телеграфистам несколько мучеников, чтобы подчеркнуть их жалобы и побудить их к действию.

В августе 1889 года позорное состояние дел, по-видимому, существовало в Кардиффе, телеграммы часто серьезно задерживались из-за отсутствия достаточного персонала. Параграф появился в местной газете, «Western Mail», жалуясь на задержку. На этот редакционный крючок были повешены многочисленные статьи, передовицы и письма, пока вся переписка не приняла объемные пропорции. Кардиффские телеграфисты, осознав из этого чувство своей несправедливости, начали агитировать собраниями и петициями. Они жаловались на нехватку персонала и последующую переработку; антисанитарное состояние самого офиса; тот факт, что Кардифф был одним из худших классифицированных офисов в королевстве; что супервайзеры должны были выполнять инструментальную работу в ущерб своим надлежащим обязанностям; что они наказывались за ошибки, неизбежно возникающие из-за отсутствия надзора; фаворитизм, неоплата воскресной работы и прочие мелкие жалобы. Вследствие представлений, сделанных сэром Джоном Ридом, членом парламента, произошел пересмотр, и большая часть причин жалоб была устранена. Пока что, так хорошо. Но должно было последовать продолжение. В следующем ноябре было объявлено, что генеральный почтмейстер, мистер Рейкс, посетит церковный конгресс в окрестностях, и он телеграфировал определенному полковнику в Лландаффе, заявляя о своем намерении прибыть в определенное время. Через посредство исполняющего обязанности почтмейстера, как утверждалось, эта новость нашла свой путь в «South Wales Daily News». Генеральный почтмейстер, узнав об этом, принял очень суровый взгляд на дело, и в результате чиновник был вынужден уйти со службы. В то время как генеральный почтмейстер был в Княжестве, ряд сотрудников Кардиффа попросили его принять интервью по спорному вопросу воскресной работы в этом офисе. Это решение было сообщено нескольким провинциальным офисам, и результатом было то, что было получено около тридцати телеграмм с просьбой принять делегацию по общему вопросу. Генеральный почтмейстер пообещал сотрудникам Кардиффа, что он рассмотрит. Мистер Рейкс, однако, покинул город рано на следующее утро, и люди Кардиффа остались разочарованными. Далее, различные провинциальные офисы, которые отправили телеграммы со всей добросовестностью, были вскоре после этого призваны извиниться за свое поведение. Поскольку назначения должны были состояться в офисе Кардиффа, восемь из людей, имеющих право, были проинформированы инспектором, что они получат более высокие назначения только при условии, что они докажут, что не писали параграф, который появился в «Western Mail», жалуясь на задержку телеграмм. В случае отсутствия этого отрицательного доказательства их невиновности или их неспособности назвать человека, который сделал общедоступным то, что теперь считалось секретным сообщением, повышения будут удержаны, и они будут переведены. Поскольку это наказание в виде перевода в другие отдаленные города, где они были чужими, означало разрушение их домов и разрыв семейных связей и дружеских отношений, затронутые телеграфисты чувствовали, что они стали жертвами несправедливости. Они были проинформированы, что перевод будет сделан в течение восьми часов; и за это короткое время были вынуждены сделать то, что могли для будущего, даже не зная, в какую отдаленную часть королевства они будут по отдельности депортированы. Они, против которых не было ничего, кроме подозрения в том, что они сообщили невинную новость, были фактически переведены, с малым временем для прощания, на следующий день. Они были отправлены в различные офисы. В ночь, когда первые двое были приказаны уехать, персонал провел импровизированное собрание, и места восьми человек, которые составляли секретарей и комитет местного отделения ассоциации, были заполнены. Но эти офицеры были также, как только это стало известно, немедленно получили приказы держать себя в готовности к переводу. Следует отметить здесь, что воскресная оплата была в то время важным пунктом в общей программе, и эти люди в Кардиффе подготовились настаивать на ней решительно; ибо только несколько месяцев спустя, через посредство мистера Брэдлоу в Палате общин, вопрос был решен в их пользу.

Деспотичное обращение с кардиффскими сотрудниками побудило члена парламента сэра Э. Дж. Рида со всей серьезностью взяться за их дело. За предполагаемое неисполнение служебных обязанностей их собирались наказать лишением прибавки в 25 фунтов стерлингов, а также в течение нескольких часов отправить в неизвестные края. Помимо сэра Э. Дж. Рида, за дело взялись и другие влиятельные общественные деятели, и судьба кардиффских «изгнанников» привлекла определенное внимание в Палате общин. Однако генеральный почтмейстер не поддался ни на какие доводы, утверждая, что это не было наказанием и в конечном счете делалось ради блага самих сотрудников. И хотя было заявлено, что сотрудников перевели исключительно из-за сообщения этой информации местной газете, первый лорд казначейства в ответ на запрос г-на Хэнбери в июне 1888 года четко заявил, что подобные сообщения не могут считаться нарушением ведомственных правил. Таким образом, если действия г-на Рейкса и не были произвольными, то они были непоследовательными. Они были непоследовательными вдвойне, учитывая, что высокопоставленный почтовый чиновник, а не телеграфист, в первом случае был обвинен и вынужден покинуть службу за это так называемое правонарушение.

Дело кардиффских «мучеников», как их называли, вызвало у телеграфистов очень сильное неприятие генерального почтмейстера; и главным образом из-за этого их невозможно было заставить разделить то хорошее мнение о нем, которое сложилось у сортировщиков. И, по правде говоря, следует признать, что поведение генерального почтмейстера по отношению как к почтальонам, так и к телеграфистам в этот период несколько странно контрастировало со снисходительностью и потаканием, проявленными к сортировочному персоналу, а также с возможностями, предоставленными последним для ведения конституционной агитации. Безусловно, агитация сортировщиков велась с большой осторожностью и с минимальным накалом страстей, в то время как приходится признать, что, как бы г-н Рейкс ни был убежден в наличии недовольства в целом по службе, чрезмерное рвение почтальонов и настойчивость телеграфистов в некоторых кругах могли побудить его проводить нелицеприятные различия.

Все доказательства и все обстоятельства кардиффского дела свидетельствуют о том, что г-н Рейкс каким-то необъяснимым образом был вынужден совершить недостойную ошибку, которая помогла сделать его крайне непопулярным среди телеграфной службы. Всплеск чувств, открыто и широко выраженный на публичных собраниях повсюду среди лондонских и провинциальных телеграфистов и с сочувствием освещенный прессой, настолько убедил г-на Рейкса в том, что он совершил ошибку, что впоследствии он смягчил обвинение против кардиффских сотрудников. Этот инцидент, в сочетании с другими вещами, весьма значительно помог укрепить силы организации. И тем временем, пока возмущение инквизиторским обращением с их кардиффскими собратьями было в самом разгаре, лондонские телеграфисты, которые до сих пор лишь слабо держались за Ассоциацию почтовых телеграфистов, сомкнули свои ряды и 17 декабря 1889 года перешли в нее сплоченным и полным энтузиазма составом. Велика была радость, когда лондонские сотрудники окончательно объединились с провинциальными. Присоединение 7500 столичных сотрудников, безусловно, было поводом для ликования.

С притоком свежих сил повсюду волна возмущения и недовольства распространилась по Соединенному Королевству. Почти два месяца каждый день можно было наблюдать выражение чувств, охвативших телеграфную службу, и некоторые газеты усматривали все признаки подготовки к скорой забастовке телеграфистов повсюду. Вопрос стал касаться не только Кардиффа, но и всей телеграфной службы, которая отождествляла себя с ним. От Лендс-Энда до Джон-о’Гротс царило взрывное беспокойство; и вся пресса страны — либеральная и консервативная, радикальная и независимая — была занята тем, что фиксировала высказывания и комментировала действия телеграфистов на собраниях повсюду. Генеральный почтмейстер был завален непрерывным потоком петиций со всех сторон; и помимо того, что его критиковали как внутри службы, так и снаружи, в прессе и на трибунах, г-ну Рейксу пришлось пережить весьма оживленное время в Палате общин. Нет сомнений, что в этот напряженный и волнующий период, когда газетная критика обрушивалась на него отовсюду, а угрозы и прогнозы ужасных почтовых забастовок наполняли воздух, генеральный почтмейстер, должно быть, был наказан гораздо суровее, чем жертвы его ошибки, мученики Кардиффа. Подобное продолжалось непрерывно до 15 апреля 1890 года, когда весь вопрос о недовольстве телеграфистов был поднят в Палате общин графом Комптоном. Граф Комптон детально прошел по всем пунктам их недовольства и получил весомую поддержку; но г-н Рейкс защитил свою администрацию к удовлетворению Палаты, и предложение было в должном порядке отклонено тридцатью девятью голосами.

Но хотя дело телеграфистов было проиграно, было очевидно, что вопрос не может долго оставаться в таком состоянии. Настроение к этому времени было слишком напряженным и острым, чтобы его можно было успокоить официальным отказом. Вся дремлющая энергия телеграфистов была направлена на то, чтобы добиться исправления и пересмотра недовольства, которое годами оставалось скрытым и невысказанным.

Сразу после отклонения предложения графа Комптона в Палате г-н Рейкс издал новый приказ, ограничивающий право на проведение публичных собраний вне почтового ведомства. Острая стадия, которой достигла агитация телеграфистов, совпала с беспорядками среди почтальонов. Растущая агрессивность двух почтовых органов, телеграфистов и почтальонов, и свободное использование ими публичных собраний побудили генерального почтмейстера ограничить их свободу в этом отношении, восстановив приказ лорда Стэнли 1866 года. Однако то, что для телеграфистов было ограничением, для почтовых отделений службы стало явной уступкой, и сортировщики, в частности, которые до сих пор были вынуждены встречаться внутри зданий почты, высоко оценили расширение свободы. То, что в данных обстоятельствах рассматривалось сортировщиками как благо и уступка, после более широкой свободы, которой пользовались телеграфисты, воспринималось ими как прямое посягательство на личные права, а также как внедрение террора и шпионажа. И после того, как почтальоны заявили о своем праве на публичные собрания вне помещений, этот взгляд был полностью ими разделен. Действительно, именно введение этого ограничительного правила послужило дополнительным оправданием для того, чтобы Союз почтальонов прибег к крайним мерам. В этом отношении почтальоны и телеграфисты в то время получили значительную поддержку со стороны прессы, а генеральный почтмейстер подвергся резкой критике за свои действия.

Вопрос о свободных публичных собраниях для всех почтовых служащих и другие вопросы, вытекающие из нового приказа почтового ведомства, против которых так решительно возражали телеграфисты, были доведены до сведения Палаты общин 24 апреля 1890 года. Г-н Пикерсгилл, сам бывший почтовый служащий, и другие члены парламента настоятельно призывали генерального почтмейстера к желательности изменения этого правила. Г-н Рейкс, однако, проявил твердость в своей позиции и настаивал на том, что новый приказ на самом деле призван смягчить строгость правила, которое почти четверть века имело абсолютно запретительный характер.

На следующий день после этой дискуссии в Палате, 25 апреля, делегация телеграфистов посетила генерального почтмейстера, чтобы настоять не только на изменении правила о публичных собраниях, но и на том, чтобы он уделил немедленное внимание многочисленным жалобам, по поводу которых они агитировали. Г-н Рейкс пообещал, что передаст весь вопрос об их недовольстве в ведомственный комитет, который в то время заседал с целью помочь ему принять решение. Поэтому телеграфистам пришлось поверить ему на слово, что их дело будет рассмотрено в свое время.

Но собрания продолжали проводиться в разных местах, несмотря на присутствие официального репортера. Его присутствие было оспорено в Лестере характерным образом — путем сокрытия имен выступающих, чтобы г-н Рейкс мог знать все, что о нем говорят, но не знать, кто именно это говорит. Новое правило стало настолько печально известным по всей стране, что, по крайней мере в одном случае, полицейские власти в Бакингемшире действительно прониклись идеей, что эти собрания носят характер запрещенных, как в Ирландии по Закону о принуждении, и сочли своим долгом внимательно следить за всеми подобными собраниями телеграфистов. Именно об этом случае особо упоминал в Палате общин г-н Брэдлоу в своем запросе 20 мая.

Вопрос об обязательной сверхурочной работе вскоре после этого был выдвинут на первый план признанием, сделанным г-ном Рейксом в Палате 12 июня в ответ графу Комптону, что сотрудники телеграфного департамента не принуждаются против своей воли, а их просят добровольно выходить на сверхурочные. Некоторое время после этого телеграфные клерки в Лондоне и Дублине решили стоять на своем, опираясь на это признание, но зло продолжало существовать с раздражающей регулярностью. Было опубликовано множество опровержений заявления генерального почтмейстера в Палате, и пресса с поразительным единодушием, за исключением «Таймс», которая последовательно поддерживала г-на Рейкса на протяжении всего времени, решительно осудила систему принудительной сверхурочной работы и неверное отрицание г-ном Рейксом ее существования. После авторитетного заявления официального главы движение «нет сверхурочным» было с энтузиазмом подхвачено среди сотрудников и быстро распространилось не только в Лондоне, но и по всем ведущим провинциальным отделениям. В Центральном отделении в Лондоне около 90 процентов мужского персонала обязались отказаться от сверхурочной работы, и было решено ввести это обязательство в действие с определенной даты, если генеральный почтмейстер тем временем не объявит о каких-либо мерах по облегчению их различных жалоб. Утверждалось, что общее количество сверхурочных часов, отработанных только в Центральном телеграфном отделении, достигало огромного еженедельного итога от десяти до двенадцати тысяч, или 30 процентов от обычной дневной работы, так что внезапное прекращение этого объема работы означало бы серьезные общественные неудобства.

В связи с этой позицией телеграфисты использовали довольно любопытный и сенсационный метод протеста по случаю юбилея почтового ведомства. Власти договорились, что по сигналу, поданному герцогиней Эдинбургской с юбилейного приема в Южном Кенсингтоне, весь почтовый и телеграфный персонал, находящийся в этот момент на дежурстве, должен одновременно разразиться приветственными возгласами в честь королевы. Однако задуманная приятная дань лояльности была испорчена таким образом, что вызвала у г-на Рейкса крайнее возмущение, особенно в отношении телеграфистов. В десять часов, когда наступил точный момент, около четырехсот телеграфистов, собравшихся в центральных галереях Главного отделения, по призыву суперинтенданта должны были трижды прокричать «ура» в честь королевы. Но тишина упорно сохранялась в течение нескольких мгновений, а затем, вместо приветственных возгласов, которых ожидали королевские уши на другом конце телефонов, клерки, чтобы показать свое негодование, в один голос разразились глубоким стоном. Затем их попросили трижды прокричать «ура» в честь г-на Рейкса, но это было встречено гулом еще более глубоким, чем прежде. Телеграфисты, которых впоследствии официально допрашивали о значении этой демонстрации, решительно отвергли какое-либо намерение проявить нелояльность или неуважение к Ее Величеству королеве и объяснили, что демонстрация была спонтанно проведена в знак протеста против того, как высшие чиновники, окружающие г-на Рейкса, относились к их неоднократным петициям об удовлетворении жалоб. Их объяснение не было сочтено удовлетворительным; по поводу этого инцидента было много переписки и дальнейших допросов. Ряд представителей попросили полностью отмежеваться от того, что произошло, и призвали подписать документ соответствующего содержания. Вопрос обсуждался, и официальный меморандум был отвергнут восемью голосами против трех. Имена восьми клерков, проголосовавших против предложения, были затребованы, но они единодушно отказались предоставить требуемую информацию. Официальный меморандум об отмежевании был распространен, и было получено некоторое количество подписей, главным образом от телеграфисток, но подавляющее большинство персонала отказалось подписывать документ.

Инцидент был освещен в большинстве газет, но, хотя он выставил телеграфистов в не самом лучшем свете в этом случае, он тем не менее послужил большой рекламой и привел к тому, что к характеру и масштабу их жалоб было привлечено более пристальное внимание. Телеграфистов не похвалили за их действия, но генеральный почтмейстер в некоторых кругах был беспощадно раскритикован за то, что казалось потворством глупому снобизму со стороны подхалимствующих чиновников.

Агитация «нет сверхурочным» продолжалась среди телеграфистов, и чувства стали настолько острыми, что значительная часть была готова бастовать против принудительной сверхурочной работы с определенной даты. Чувство настолько окрепло, что большое количество людей уже подписали распространенный документ, обещая подчиниться призыву к оружию, когда придет момент. Но прежде чем наступил драматический момент, контролер внезапно вызвал нескольких наиболее видных зачинщиков, чтобы обсудить ситуацию. После некоторых препирательств и вежливых прелюдий чиновник внезапно задал им вопрос, пообещают ли они прямо сейчас использовать свое влияние на своих последователей, чтобы удержать их от принятия решения. Возникли некоторые возражения, и вопрос был оспорен как несправедливый в данных обстоятельствах. Чиновник дал им полчаса на размышление и вышел, повернув ключ в замке двери. Они фактически были заключены в личной комнате чиновника. После некоторого размышления лидеры агитации сочли, что осторожность — лучшая часть доблести, и решили дать требуемое обещание в письменном виде, что и было сделано. Затем их освободили, и они вернулись к своим обязанностям. Один из них, однако, был достаточно безрассуден, чтобы телеграфировать новость в Ньюкасл с намеком на то, что данное обещание не было серьезным. Сообщение, как и следовало ожидать, было немедленно «перехвачено» и передано в штаб-квартиру, в результате чего оператор был немедленно отстранен от работы. Впоследствии он был уволен, и хотя это был не тот случай, когда из жертвы можно было сделать героя или мученика, телеграфисты с великодушным порывом товарищества сплотились вокруг него и организовали подписку, которая за короткое время собрала сумму в 500 фунтов стерлингов. Инцидент на время приостановил агитацию «нет сверхурочным», но отношение к генеральному почтмейстеру отнюдь не смягчилось от воспоминаний о нем.

С враждебной критикой прессы и части Палаты, а также будучи занятым управлением парой резвых скакунов — телеграфистами и почтальонами, которые каждую минуту грозили сорваться и перевернуть колесницу, — положение г-на Рейкса было незавидным. В данных обстоятельствах слишком поспешное выполнение требований с обеих сторон, вероятно, было бы истолковано как слабость, если не самими сотрудниками, то Парламентом, и еще более вероятно — лордами казначейства. Г-н Рейкс был способным человеком, но гордость обычно берет верх над совестью, а иногда и над мудростью. Он был всего лишь человеком; и большинство людей на властной позиции предпочли бы, чтобы их обвиняли в тирании, а не в слабости. Так напряжение продолжалось и росло, пока, достигнув точки разрыва в случае с почтальонами, как было показано, не стало казаться, что телеграфисты должны последовать их отчаянному примеру.

ГЛАВА XVIII

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ СОРТИРОВЩИКИ — ИХ ПОЛОЖЕНИЕ — КОМИССИЯ РИДЛИ И ПОДГОТОВЛЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА — ФОРМИРОВАНИЕ ОРГАНИЗАЦИИ — ПРАВО НА ПУБЛИЧНЫЕ СОБРАНИЯ.

На протяжении долгих лет почтальоны, сортировщики писем и телеграфисты возделывали каждый свой плодородный участок земли и собирали обильный урожай чертополоха недовольства. Но была еще одна широко распространенная и важная часть почтового сообщества, которая, ощущая большинство жалоб, на которые жаловались другие, тем не менее не предпринимала никаких совместных действий. В то время как почтальоны и особенно телеграфисты занимали более или менее агрессивную позицию в отстаивании и продвижении своих прав и привилегий на службе, провинциальные почтовые клерки, столь же важный орган, как и любой из них, оставались пассивными до 1886 года. На протяжении всех бурных и волнующих периодов — забастовки телеграфистов в 1870 году, восстания почтальонов и сортировщиков два или три года спустя и повторения ожесточенной агитации среди всех других почтовых органов в течение нескольких последующих лет — почтовые клерки, невозмутимые, продолжали идти своим ровным путем. То, что у них были жалобы, само собой разумеется; но были влияния, которые сдерживали их; и они не осознавали жалобы, от которых страдали, настолько остро как орган, чтобы их можно было легко вовлечь в водоворот агитации. Они более или менее агитировали за снятие ограничений и удовлетворение местных жалоб, но их усилия были слишком робкими и спорадическими по своему характеру, чтобы иметь постоянную ценность или произвести какое-либо длительное впечатление. Только в 1886 году должно было прийти пробуждение. Почтовые клерки как коллективный орган были довольны тем, что сеяли свои дикие семена на Комиссии Ридли 1886-87 годов. Эта комиссия, на которую были возложены надежды многих тысяч людей на почтовой службе, оказалась безрезультатной. Несмотря на четкое обещание и прямые приглашения подготовить и представить доказательства перед ней, Комиссия Ридли по гражданским учреждениям разрушила все надежды, преждевременно распустившись. Эффект этого на другие почтовые органы уже был виден. Безрезультатная Комиссия Ридли должна была за многое ответить и сама по себе стала самым плодотворным источником того недовольства, которое изначально предназначалось для смягчения. Когда стало очевидно, что она в конце концов не дойдет до дверей почтового ведомства, стон разочарования поднялся из переутомленной и низкооплачиваемой многочисленной армии недовольных, составлявших рядовой состав почтовой службы; и этот стон разочарования вскоре перерос в крики проклятий по поводу того, что казалось таким похожим на умышленное предательство. Это глубокое разочарование разделяли почтовые клерки повсюду по всему королевству; и, подобно другим органам, столь же обманутым, они пришли к осознанию того, что сама причина их разочарования может быть обращена в преимущество. В конце концов, Комиссия Ридли стала благословением в маскировке. Она предоставила возможность и оправдание для сбора доказательств и подготовки самого сильного обвинительного акта против ведомства. Доказательства, столь кропотливо собранные и старательно подготовленные, теперь не должны были пропасть даром. Расследование и опыт научили их многим вещам; это познакомило их с органами и отделениями, которые до сих пор держались отдельно, это привело к аффинитивному и дружескому сплочению частиц; и малым телам, которые вращались на своей собственной четко очерченной орбите, теперь было дано место и отношение в более или менее упорядоченной системе. По сути дела, это было средством внедрения среди них одного кардинального принципа, закона — закона объединения.

До Комиссии Ридли о почтовых клерках мало что было слышно как об объединенном органе, но теперь, по этому случаю, с единодушием, которое было столь же похвальным, сколь и примечательным, они показали необходимость, подав пример формирования ассоциации. Следует помнить, что телеграфисты уже были объединены, но их объединение произошло из другого источника, хотя эффект провала Комиссии Ридли заключался в значительном укреплении их уже существующей организации. Однако именно на чисто почтовой стороне службы должен был быть произведен наиболее заметный эффект. В ответ на призыв к доказательствам жалоб люди, доселе неслыханные, бросились в брешь и взяли на себя обязанности представителей и сборщиков требуемых доказательств с большой готовностью. Последовавшее разочарование привело к неизбежному результату там, где ранее не существовало никакой комбинации, и руины Комиссии Ридли должны были стать тренировочной площадкой для новой армии агитации. То же самое влияние действовало повсюду. Тот же самый эффект был произведен среди лондонских сортировщиков и провинциальных почтовых клерков. Эти два необъединенные класса не имели общения друг с другом; и хотя между ними было родство, оно никогда не признавалось. Они были как два племени одного народа, но разделенные морями и континентами, и без телеграфной связи между ними. Для всех практических целей они были почти невежественны в отношении существования друг друга. Тем не менее, лондонские сортировщики и провинциальные сортировочные клерки без какого-либо предварительного сигнала и неизвестно друг другу спонтанно тяготели к объединению, где раньше никакого объединения не существовало. Провинциальные почтовые клерки, однако, взяли инициативу на себя, и только спустя несколько месяцев столичные сортировщики писем, почти бессознательно следуя примеру своих деревенских кузенов, сформировали Ассоциацию Фосетта на аналогичных принципах. Формированию Ассоциации почтовых клерков предшествовали привычные тайные собрания и более или менее успешные попытки «повесить колокольчик на кота» в различных отделениях. Заниматься такими запрещенными предприятиями в те дни было, мягко говоря, рискованно; и организаторы могли заплатить цену за свою безрассудность в любое время, когда их могли призвать.

Поскольку Ливерпуль сыграл заметную, если не ведущую роль в первой агитации телеграфистов, а затем в 1881 году, так и в случае с почтовыми клерками Ливерпуль снова должен был выдвинуть человека и показать путь. Плачевное состояние, в которое пришла почтовая служба, насколько это касалось их рабочей среды, перспектив и оплаты труда, побудило одного или двух лиц среди почтовых клерков здесь искать средство правовой защиты. Крики недовольства и призывы к исправлению из других отдаленных мест доносились до их ушей, как нечленораздельные голоса в ночи. Из различных источников до них доходило, что те же несправедливости и те же трудности, от которых они страдали, также поражали тысячи других людей их широко распространенного класса по всей стране. Приглашение представить Комиссии Ридли доказательства условий и перспектив немедленно вызвало трепет ожидания среди почтовых служащих повсюду. Из Ливерпуля нити сочувственного общения были перенесены в различные центры существующего недовольства по всему Соединенному Королевству, и нити постепенно укреплялись с каждым днем, пока не завибрировали в унисон.

Телеграфная связь сделала многое, и циркулярные письма сделали многое для установления понимания относительно их целей и желаний. Большая часть основы для их плана будущих действий была таким образом грубо подготовлена, и именно в этих обстоятельствах четыре или пять ливерпульских почтовых клерков однажды встретились, чтобы обсудить ситуацию и решить методы сбора доказательств. С целью полного выяснения чувств самих ливерпульских сотрудников и суждения о том, будет ли будущее движение, вероятно, возглавлено оттуда, и Ливерпуль поддержит свой характер лидера, в одной из комнат отдыха было вывешено объявление, призывающее к собранию почтовых клерков для более открытого обсуждения вопроса. Собрание состоялось 5 декабря 1886 года, присутствовало, однако, только тридцать человек; но было решено сформировать комитет из тринадцати человек. Джордж Ласселлс, один из их числа, который фактически начал это маленькое движение, был избран секретарем. Больше собраний последовало в обычном порядке вещей, и новая комбинация постепенно стала фиксированной и определенной в своих принципах, форме и характере. Ее размеры и название были с этого времени единственными вещами, которые оставалось решить. Циркуляры были быстро выпущены, приглашая к сотрудничеству другие отделения, шестьдесят три из более крупных городов были таким образом охвачены циркулярами вначале. Но настолько они были неизвестны друг другу, что эти циркуляры приходилось отправлять вслепую и адресовать просто «Сортировочным клеркам в —». Постепенно ответы приходили, личность людей, желающих работать в новой миссии, была раскрыта, и человеческое сочувствие и отношения как между вновь обретенными братьями внезапно возникли в существовании. Поистине, Комиссия Ридли была созвана не напрасно. Люди, таким образом, вновь приведенные в контакт друг с другом, как жители, внезапно выходящие из туманной неизвестности, были приглашены прислать представителя от каждого из своих отделений на общую конференцию. Конференция должна была состояться в Ливерпуле 21 января. Незнакомцы вышли из тьмы; и те, кто сначала были лишь именами, теперь встретились лицом к лицу в реальности из плоти и крови, многообещающие пионеры движения.

Конференция состоялась и прошла с безусловным успехом. Произошел обмен мнениями и взаимное понимание их потребностей, на основе чего они смогли сформулировать серию резолюций; и на основе этих резолюций Джордж Ласселлс, секретарь, был уполномочен составить общее заявление о доказательствах для Комиссии, которая тогда заседала.

Было решено объединиться в форме ассоциации для взаимной поддержки и выгоды, которая будет известна как «Ассоциация почтовых клерков Соединенного Королевства». Подобно собирающемуся снежному кому, новая почтовая организация увеличивалась в размерах и, катясь вперед из Ливерпуля, вскоре включила Манчестер, Бирмингем и подобные важные города, подбирая меньшие места, как крошки по пути.

В течение года Ассоциация почтовых клерков прошла всю длину и ширину страны и распространилась с севера на юг и с запада на восток. Помимо этого, их ассоциация теперь была представлена в четырех или пяти самых важных городах Ирландии. Единственной параллелью этому необычайному ответу на призыв к объединению был тот, что среди их коллег-служащих, телеграфистов, когда в 1881 году была сформирована Ассоциация почтовых телеграфистов.

Трудности, перенесенные почтовыми клерками в этот период, были столь же реальными и острыми, как и любые другие, которые осаждали любой из других органов службы. Их жалобы были общими и частными. Трудность обязательного воскресного труда давила на них сильно. Этот вопрос о принудительном труде в субботу был тем, который затрагивал службу повсюду и был сделан основанием первой агитации и первого публичного протеста против почтовой администрации. Почтальоны, телеграфисты и сортировочные клерки одинаково были жертвами этой принудительной системы; но с сортировочными клерками, особенно в некоторых районах, зло выросло до преувеличенных пропорций. В некоторых отделениях, например — Лимерик, Корк, Абердин, Норидж, Вустер и многих других местах — клерки в очень больших количествах регулярно использовались на дежурстве каждое воскресенье и без получения какого-либо вознаграждения. Во многих отделениях они оставались на дежурстве три недели из каждых четырех, и только в немногих случаях они были свободны от дежурства более двух воскресений в каждом месяце. Это было жалобой с их стороны, что они были вынуждены отказаться от своего дня отдыха, но это было вдвойне жалобой, что им отказывали в оплате за время и работу, отданные. Во многих ведущих провинциальных отделениях зло стало акцентированным, и в Манчестере, Лидсе, Эксетере, Йорке и многочисленных других местах, где персонал почтовых клерков представлял в совокупности 400 или более человек, им милостиво разрешалось, если дежурство позволяло, взять воскресенье выходным раз в каждые четыре недели. Когда вспоминается, что эти люди, каковы бы ни были их религиозные убеждения или добросовестные возражения, были вынуждены отдавать это время абсолютно без вознаграждения, это, безусловно, казалось чудовищным в христианской стране.

Эта жалоба на воскресное дежурство, однако, была лишь одной среди длинного каталога, который удлинился еще больше с прогрессом времени. Система продвижения создавала чувство раздражения и недовольства по всем их рядам, хотя это отнюдь не было жалобой, свойственной только им. Как и в других ветвях службы также, самое серьезное недовольство преобладало среди них в отношении шкал оплаты, но как усугубляющее это была неравная система классификации, посредством которой клерк в одном отделении мог быть, и очень часто был, поставлен в невыгодное положение в отношении оплаты и продвижения по сравнению с другим в подобном отделении. Зарплаты второклассного сортировочного или почтового клерка составляли 22 шиллинга 8 пенсов в неделю; но во многих случаях их работа включала самые высокие обязанности, включая заботу и отправку денежных переводов, марок, зарегистрированной корреспонденции, помимо оплаты пенсий, счетов сберегательного банка и подобных обязанностей. Высшие по пункту класса и обязанностей, они были все же, в денежных отношениях, ниже почтальонов. Не только эта аномалия, но младшие клерки, имеющие, как это часто было, выполнять обязанности других выше их по классу, не имели надбавки никакого описания за такое действие; и таким образом часто случалось, что младшие постоянно держались, под самым мелким предлогом, на более ответственных обязанностях, чем их скудные зарплаты могли бы оправдать.

В это время была общая практика вычитать одну половину зарплаты при отсутствии по болезни; и это рассматривалось как явная трудность, так как ни в одной другой секции службы, насколько было известно, такая большая пропорция зарплаты не терялась через принудительное отсутствие по причинам болезни. Они очень справедливо утверждали, что вычет только одной трети более адекватно встретил бы случай неизбежной болезни. Другой причиной раздражения для них была чрезвычайно медленная скорость продвижения, десять и двадцать лет были справедливым средним периодом ожидания обуви мертвых людей. Аналогичный вопрос пенсионного обеспечения затрагивал их очень остро. Комиссия Плэйфэра несколько лет назад рекомендовала, что когда человек отдал тридцать последовательных лет службы и желал уйти в отставку, десять лет могли быть добавлены к его времени при расчете пособия, причитающегося ему, и что ему должно быть позволено уйти в отставку без того, чтобы быть шестидесяти лет от роду или полностью неспособным от немощи. Но среди сортировочных или почтовых клерков произошло много случаев немощных людей, с которыми сурово обращались в этом отношении, и не позволяли уйти в отставку либо через прохождение возрастного предела шестидесяти лет от роду, либо будучи сломленными в здоровье. Они были в положении утверждать, что люди были вынуждены посещать свои обязанности, когда по правде они были физически неспособны должным образом посещать их. Другой больной точкой у почтовых клерков было то, что очень большая пропорция их была неустановленной, хотя они были вынуждены выполнять все обязанности постоянных офицеров, оплачиваемых лучше, и в то время как они не имели гарантии, что их годы службы не будут принудительно отменены прихотью или капризом индивидуального супервайзера. Те, кто был установлен, далее жаловались, что продвижения к почтмейстерствам, которые более справедливо принадлежали им как почтовым служащим, несправедливо распределялись телеграфистам, эта практика серьезно уменьшала их законный выход продвижения. Это были главные и выдающиеся черты их обвинительного акта против ведомства в этот период. Но было много других пунктов, таких как надлежащее вознаграждение за рождественское дежурство, банковские праздники, день рождения королевы и т.д.; неадекватный период ежегодного отпуска; «разделенные» дежурства, или дежурства, распределенные по большой пропорции дня и требующие нескольких посещений; строгость ночного дежурства; и другие вещи, вполне знакомые телеграфистам, почтальонам и сортировщикам в других местах.

Именно для поиска средства правовой защиты от этого состояния вещей, как они затрагивали их, была инаугурирована Ассоциация почтовых клерков Соединенного Королевства.

Затем, как удар грома, пришло объявление, что Комиссия Ридли, приближение которой они так уверенно ожидали, не намеревалась посещать почтовое ведомство вообще. Это был ошеломляющий удар для почтовых клерков, как это было для каждого другого органа в службе. Но настолько далеко от деморализации их, это поставило их на их мужество больше. Их организация, которую иллюзорная Комиссия Ридли была средством вызова в существование, они все еще имели; и они решили стоять за нее и использовать ее для целей защиты и продвижения своих требований.

Еще несколько лет Ассоциация почтовых клерков, все еще растущая и консолидирующаяся, продвигала свои требования многими различными способами, известными людям, которые хотят, чтобы их обиды были исправлены. Но они никогда не отходили от строго конституционных линий; несколько членов Парламента были побуждены время от времени брать на себя их дело как включенное в общую почтовую причину; они имели свои конференции, свои собрания, свои совместные петиции и свои меморандумы генеральному почтмейстеру, точно так же, как делали телеграфисты, почтальоны и другие в этот период; все же, как ассоциация, они оставались примером для остальной почтовой службы. Их следование таким строго конституционным методам и их отношение как комбинации, будучи практически вне упрека, было в немалой мере обязано личности их секретаря, Джорджа Ласселлса, который был настоящим лидером.

Было сделано огромное количество работы одним способом и другим; но их усилия к получению какой-либо реальной материальной выгоды были столь же бесплодны, как были усилия других организаций.

Вскоре после того, как г-н Рейкс стал генеральным почтмейстером, как уже было описано, крестовый поход агитации осаждал его со всех сторон, становясь свирепее каждый день. Но Ассоциация почтовых клерков не была сформирована для целей агитации как агитации; и она довольствовалась тем, что оставалась заинтересованным и, возможно, сочувствующим зрителем. Большая волна промышленной агитации, следующая по следам улучшения в торговле повсюду в начале 1890 года, пробудила телеграфистов, почтальонов и столичных сортировщиков писем к дальнейшему усилию в их различных способах. И когда г-н Рейкс вновь ввел старое правило 1866 года, ограничивающее свободу публичного собрания, почтовые клерки не были позади в подаче своего негодующего протеста, в общем с большинством других объединенных органов. Они подчеркнули негодование, которое они разделяли, проведя массовое собрание в Ливерпуле, их главном центре. Их хорошие манеры до сих пор не были испорчены плохим общением; но невзгоды делают странных сожителей. Были частичные ревности между сортировочными клерками и телеграфистами, и оба до степени чувствовали себя выше почтальонов; но в этом они были как один. Кардиффское дело не дало им хорошего мнения о г-не Рейксе; в то время как их незначительная разница с телеграфистами была забыта в их сочувствии к ним. И, добавлено к этому, около этого времени им дали топор их собственного помола, и телеграфисты в свою очередь смотрели с сочувствующим глазом. На Ливерпульской конференции почтовых клерков, проведенной в апреле 1890 года, тень официального репортера вторглась через их порог. Он был представлен председателю собрания официальным письмом, которое содержало то, что было равносильно требованию во имя генерального почтмейстера. Официальный репортер должен был быть допущен для ведения записей, или они должны были распустить конференцию. Они были так же беспомощны, как был сам официальный репортер, который был также оплачиваемым слугой ведомства. Председатель собрания, в своем вступительном заявлении, сослался на факт, что впервые в их истории собрание чиновников, созванное для похвальной цели, было вынуждено принять в своей среде незваного нарушителя, посланного во имя дисциплины. Хотя не было ничего в конституции их общества, что было антагонистично ведомственной власти, они должны были принять это унизительное и русифицирующее условие, или лишиться полностью своего права свободной речи как англичане и британцы. Это новое ограничительное правило стало особенно трудным для переваривания почтовыми клерками, которые до сих пор гордились абсолютно конституционными линиями, на которых велась их организация. Введение открытого тред-юнионизма больше не могло рассматриваться как преступление в почтовом ведомстве, так как сэр Артур Блэквуд, постоянный секретарь, сам некоторое время назад публично заявил, что существует растущий дух этого тред-юнионизма, который должен быть принят во внимание и учтен. Почтовые клерки так долго оставались лояльно конституционными в своем отношении, что применение ограничительного правила к ним они рассматривали как излишнее и ненужное. Однако, оправданно или иначе, они были вынуждены принять его в общем с остальной частью службы.

Только несколько дней спустя почтовым клеркам была дана еще более серьезная причина для жалобы способом, которым некоторые из чиновников их организации были пренебрежены в вопросе продвижения, обычно причитающегося им. Г-н Генри Лабушер выдвинул вопрос в Палате общин, 25 апреля. Председатель и секретарь ливерпульского отделения Ассоциации почтовых клерков, г-да Томпсон и Лукас, были, по-видимому, несправедливо заменены в продвижении младшими людьми. Факт сам по себе не был так неслыхан в службе, чтобы требовать публичного комментария; но обстоятельства предполагали, что с этими офицерами так обращались из-за их связи с ассоциацией их класса. Генеральный почтмейстер в предыдущем марте дал обязательство в Палате общин, что связь с ассоциацией или союзом не должна пагубно влиять на официальную карьеру любого офицера; все же перед лицом этого заверения это казалось таким же ясным случаем запугивания, как случай Кардиффа. Генеральный почтмейстер отрицал, что их положение офицеров этого союза имело какое-либо отношение к их обращению, и настаивал, что их положение в этом отношении не было известно ему самому и не принималось во внимание. Возможно, это было так, насколько он сам был обеспокоен, ибо в этот период, с ошеломляющим количеством требований и встречных требований, выдвинутых с тысячи точек сразу, генеральный почтмейстер должен был обязательно доверять очень в значительной степени постоянным советникам для информации, и несомненно даже для руководства к решению в некоторых случаях.

Хотя в это время представленные двумя различными ассоциациями, казалось, было много общего между столичными сортировщиками и провинциальными сортировочными клерками. Их вход в службу, сходство их перспектив оплаты и характер их обязанностей давали право лондонским сортировщикам классифицировать себя со своими провинциальными братьями. Они настаивали, что они в реальности были сортировочными клерками, и упоминались как таковые г-ном Фосеттом в его схеме 1881 года. Но именно на этом пункте «Светящийся комитет» решил весь вопрос против них. Равенство, которое существовало между провинциальными сортировочными клерками и провинциальными телеграфистами, считалось, должно найти аналог в столичных телеграфистах и сортировщиках, и это было всей почвой разницы, как уже рассмотрено. Все же если не было равенства в одном случае, оно было в другом, ибо кроме названия оплата и перспективы и условия сортировочных клерков и сортировщиков были почти идентичны; в то время как их жалобы были, кроме вопроса принудительного воскресного дежурства, также подобны. Видя, что было так много общего между этими двумя органами, поэтому не было бы удивительно, если бы они сделали общее дело для цели получения своих жалоб исправленными на подобной основе. Это было не так, однако, и связь между ними никогда не выходила за пределы дружеского общения и обычных любезностей юнионизма. Был, однако, журнал, начатый в этот период в Бирмингеме, предназначенный главным образом для циркуляции среди сортировочных клерков, но в который столичных людей приглашали вносить вклад. У сортировщиков уже был «Пост», который теперь стал собственностью ассоциации; но новый «Почтовый обзор» был подхвачен с некоторым энтузиазмом среди них. «Почтовый обзор» мог бы стать постоянным звеном дружеской связи и удобным средством для интеркоммуникации идей, ведущих к более важным результатам возможно, если бы не оплошность, которая произошла. На инаугурационном собрании Ассоциации Фосетта, 10 февраля 1890 года, листовка была распространена, имеющая своей целью продвижение продажи этого ежемесячного журнала, и двое из сортировщиков были рекламированы как его оптовые и розничные агенты для лондонской почтовой службы. Листовка, после объявления, что «Почтовый обзор» имел более 300 вкладчиков в различных частях страны, представляющих так много различных отделений, ссылалась на многих из этих вкладчиков как «находящихся в конфиденциальных положениях и имеющих доступ к самой важной и ценной информации, которая», листовка продолжала говорить, «когда случай возникает или требования требуют, будет положена перед читателями «Почтового обзора»». Листовка в вопросе, настолько далеко от выполнения своей цели, была средством внезапного разрыва переговоров с провинциями; ибо был немедленный официальный запрос, и двое сортировщиков, чьи имена были упомянуты как агенты, были немедленно призваны отречься от всей связи с его публикацией. Вопрос стал предметом для специальной ссылки в Почтовом циркуляре, и двое невинных людей, которые непреднамеренно позволили своим именам быть напечатанными на инкриминирующей листовке, были сделаны таким образом публично отречься от связи с ней и дезавуировать всю причастность к гнусному замыслу, изложенному.

После этого две организации пошли своими отдельными путями, и они не должны были встретиться снова в течение нескольких лет после этого. Но хотя они пошли своими отдельными путями, это было всегда в том же направлении и вдоль почти параллельных дорог, и часто так близко друг к другу, что они могли иногда поймать проблеск своих поднятых знамен, когда они маршировали к общей цели.

ГЛАВА XIX

ПОСЛЕДСТВИЯ ЗАБАСТОВКИ ПОЧТАЛЬОНОВ — СХЕМА РЕЙКСА — СВЕЖЕЕ НЕДОВОЛЬСТВО — ОЦЕНКА Г-НА РЕЙКСА.

Если осторожная натура г-на Рейкса делала его медленным к убеждению, он тем не менее наконец пришел к осознанию, что безудержное недовольство по всему его домену требовало некоторого эффективного средства правовой защиты, отличного от принуждения. Это было не только постоянное придирательство в Палате, или многочисленные публичные собрания почтовых служащих самих; но, как сэр Джон Пьюлстон, член парламента, сам личный друг г-на Рейкса, указал телеграфистам на собрании в Форестерс-холле, на котором он председательствовал, генеральный почтмейстер был сам внутренне убежден, что были дефекты в почтовой службе, которые требовали быстрого и эффективного средства правовой защиты. Но в то время как продолжение почтовой агитации повсюду должно было ускорить убеждение, что что-то было радикально не так, оно несколько замедлило применение средства правовой защиты.

В случае агитации сортировщиков, межведомственное расследование, известное как «Светящийся комитет», заседало, чтобы решить по существу их требования, и в случае телеграфистов в частности комитет чиновников расследовал и доложил об их жалобах. Но было невозможно из-за взрывного состояния службы и огромного количества ответственности и детальной работы, вовлеченной, урегулировать все эти противоречивые требования спонтанно и немедленно. Последствия забастовки почтальонов полностью занимали г-на Рейкса в течение нескольких месяцев. Другой человек возможно сделал бы более легкую работу из этого и позволил бы прискорбному инциденту упасть в забвение. Не так г-н Рейкс. Физически истощенный, как он был, напряжением своих великих обязанностей и колоссальной нагрузкой работы, которую это трудное время принесло ему, даже когда он должен был искать отпуск, он решил сделать все, что было совместимо с его достоинством как министра, чтобы исправить потери раскаявшимся почтальонам. Он рано принял делегацию их органа и пообещал, что он тщательно взвесит каждое смягчающее обстоятельство, которое могло быть приведено от имени каждого индивидуума бастующих. Это же заверение он дал Палате общин во время дебатов по голосованию почтового ведомства, 23 июля; и несмотря на предупреждение своего медицинского советника, немедленно принялся за работу, чтобы искупить обещание, которое значило так много для столь многих. Он покинул Англию для короткого отпуска в Ройа, но это был отпуск, полный работы для него; ибо объемные бумаги в связи с почтальонами следовали за ним ежедневно. Нет причины думать, что его расследование каждого болезненного случая не было таким добросовестным, как он обещал, что оно должно быть, но некоторое сомнение, кажется, было поднято г-ном Пикерсгиллом, членом парламента, и некоторая переписка была опубликована между ними. Генеральный почтмейстер упомянул, что он посвятил одну целую неделю непрерывно исследованию и сравнению всех апелляционных писем и отчетов, имеющих отношение к каждому конкретному случаю, «с искренним желанием нахождения оснований, которые могли бы в любом индивидуальном случае гарантировать смягчение наказания, которое, как все люди были предупреждены, должно последовать за таким правонарушением». В результате где-то около пятидесяти были восстановлены на дежурстве вскоре после этого, и несколько других, через дальнейшее влияние членов Парламента, были один за другим восстановлены.

Это были, безусловно, самые серьезные, но не единственные вопросы, занимавшие время и внимание генерального почтмейстера. Ибо почти бок о бок с его расследованиями в этих случаях, и в то время как он встречал другие неприятности, он готовил схему для пересмотра шкал оплаты сортировщиков, сортировочных клерков и телеграфистов, в соответствии с его более ранним обещанием. После неблагоприятного решения «Светящегося комитета» он был склонен увидеть другую делегацию сортировочной силы в июне, когда снова вся почва их требований в отношении улучшенной оплаты, праздников, обязательной дополнительной работы, разделенного посещения и т.д., и т.д. была тщательно пройдена и рассмотрена пункт за пунктом им самим и официальными советниками. Частично как результат тех расследований, и частично как результат доказательств, собранных из других кварталов относительно положения и перспектив сортировочных клерков и телеграфистов, 11 ноября 1890 года появилась долгожданная схема. Должно быть, однако, упомянуто, что часть схемы телеграфистов появилась в предыдущем июле.

Она пришла как золотой аргоси, который выдержал много штормов; и надежды бились высоко, когда они приступили к разгрузке груза. Сортировщики осознали исключительные выгоды, добавляя, как это сделало, значительное число к первому классу, что означало так много немедленных продвижений, и увеличивая максимум до 56 шиллингов в неделю, в то время как это также увеличило максимум второго класса до 40 шиллингов в неделю, и ежегодное приращение до 2 шиллингов. Уступка, уже лично сделанная г-ном Рейксом, а именно увеличение ежегодного отпуска первого класса до трех недель вместо двух, была теперь зафиксирована и ратифицирована, и первый класс, с его дополнительными выгодами, был теперь распространен на районы, которые до сих пор не имели такого продвижения, чтобы ожидать его. Аномалии, связанные с оплатой дополнительной работы, были этим пересмотром устранены, и была введена справедливая система пропорционального распределения, которая не могла не дать удовлетворения всем вокруг в долгосрочной перспективе; в то время как в дополнение она предоставила воскресную оплату за Рождество и Страстную пятницу. Другой уступкой, которая была высоко оценена, была полная оплата во время болезни, «с ограничениями». Это были материальные выгоды схемы Рейкса, насколько она покрывала лондонских сортировщиков. Они, возможно, были наиболее выигравшими от нее; но кроме материальных выгод они не были медленны в различении определенных недостатков, к которым они должны были принять дальнейшее исключение позже.