СКВОЗЬ КОЛОНИАЛЬНЫЕ ДВЕРИ

СЕМНАДЦАТОЕ ИЗДАНИЕ

СКВОЗЬ КОЛОНИАЛЬНЫЕ ДВЕРИ

ЭНН ХОЛЛИНГСВОРТ УОРТОН

ФИЛАДЕЛЬФИЯ ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖ. Б. ЛИППИНКОТТА 1900

Авторское право, 1893, издательство Дж. Б. Липпинкотта.

 Отпечатано издательством Дж. Б. Липпинкотта, Филадельфия

ПАМЯТИ

МАРГАРЕТ Н. КАРТЕР,

ЧЬЕ ЖИВОЕ И ЛЮБЯЩЕЕ ПРИСУТСТВИЕ СТАЛО ВДОХНОВЕНИЕМ ВО ВРЕМЯ РАБОТЫ НАД ЭТИМИ ГЛАВАМИ И ЧЬИ ЗАРИСОВКИ УКРАШАЮТ ЕГО СТРАНИЦЫ,

ЭТОТ ТОМИК

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Ей.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Возрождение интереса к колониальной эпохе и временам Войны за независимость стало заметной чертой современной жизни. Его проявления можно обнаружить как в литературе, возникшей вокруг этих периодов, так и в кропотливых индивидуальных изысканиях в архивных документах и записях прошлого с генеалогическими и историческими целями.

Проявилось стремление узнать больше не только о великих событиях прошлого века, но вместе с тем возникла и вполне естественная любознательность, позволяющая заглянуть в социальную и бытовую жизнь колониальных времен. Читать о советах, конгрессах и сражениях недостаточно: людям хочется знать нечто более сокровенное и личное из жизни прошлого, узнать о том, как их предки жили и любили, а не только о том, как они трудились, страдали и умирали.

В стремлении хоть отчасти удовлетворить это желание — постучавшись в тяжелый латунный молоток и приглашая читателя войти вместе с нами через широкие двери некоторых колониальных особняков в царящую внутри атмосферу гостеприимства — и написаны эти страницы.

Относительно предоставленного в мое распоряжение оригинального материала в виде писем и рукописей я обязана многочисленным друзьям, среди которых миссис Оливер Гопкинсон, сестры Шарплес, мисс Анна Э. Пил, мисс Ф. А. Логан, миссис Эдвард Везерхилл, мистер С. Р. Хильдебурн и мистер Эдвард Шиппен.

Я хотела бы выразить признательность редакторам журналов «Атлантик мансли» (Atlantic Monthly), «Липпинкоттс мэгэзин» (Lippincott’s Magazine), а также газет «Филадельфия леджер» (Philadelphia Ledger) и «Таймс» (Times) за их любезность, позволившую мне использовать в некоторых из этих глав материалы, которые они впервые опубликовали на своих страницах.

А. Х. У.

Филадельфия, март 1893 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

THROUGH COLONIAL DOORWAYS

7

THE MESCHIANZA

23

NEW YORK BALLS AND RECEPTIONS

65

THE AMERICAN PHILOSOPHICAL SOCIETY

97

THE WISTAR PARTIES

147

A BUNDLE OF OLD LOVE LETTERS

177

THE PHILADELPHIA DANCING ASSEMBLIES

197

СКВОЗЬ КОЛОНИАЛЬНЫЕ ДВЕРИ

Историки прошлого, как правило, охотно обходили уважительным молчанием светскую сторону колониальной жизни, позволяя шествию благородных мужей и прекрасных дам проплывать мимо — величественно, чинно и внушительно, но без тех мягких черт, которые присущи общественной и семейной жизни. Столько было написано и сказано о суровых добродетелях отцов и матерей республики, об их жертвах, лишениях и героизме, что мы, представители нынешнего поколения, рисковали бы воспринимать их как образцы совершенства, возведенные на пьедесталы, а не как живых людей, заслуживающих человеческой привязанности, если бы не какое-нибудь старое письмо, дневник или анекдот, дошедшие до нас из прошлого и являющие то проявление человечности, которое делает их нашими сородичами в силу общности симпатий и интересов, вкусов и привычек, а не только по крови.

Величественный Вашингтон предстает перед нами как более близкий и доступный человек, когда из письма, написанного миссис Джон М. Бауэрс, мы узнаем, что в шестилетнем возрасте она сидела у него на коленях, а он пел ей песенку «о старом-старом человеке и старой-старой женщине, которые жили вместе в бутылке из-под уксуса», или когда мы натыкаемся на его собственное шутливое письмо, в котором генеральный рассказывает, как его повар «иногда норовил пустить пыль в глаза», особенно когда в лагере принимали дам, и в таких случаях добавлял к обычным жаркому и зелени бифштексный пирог или блюдо крабов, из-за чего между различными кушаньями оставалось всего шесть футов свободного пространства вместо двенадцати; или же когда генерал Грин пишет из Миддлбрука: «У нас в штабе были небольшие танцы. Его Превосходительство и миссис Грин танцевали больше трех часов подряд, ни разу не присев. В общем, мы славно порезвились».

Мы не привыкли связывать менуэты и «славные порезвушки» со суровыми реалиями дней Войны за независимость, однако краткие упоминания о них доходят до нас и служат для того, чтобы осветить фон той суровой картины, как это происходит, когда мисс Салли Уистер в своем бойком дневнике рассказывает о проделках, которые она и компания веселых девушек устраивали молодым офицерам, расквартированным в старом особняке Фолков в Пенллине вскоре после битвы при Брендивайне. Откровенния мисс Уистер адресованы мисс Деборе Норрис, впоследствии ученой миссис Джордж Логан, а главными действующими лицами в этой вековой драме являются живая мисс Салли, которая именует себя «Твой остроумный летописец», и майор Стоддерт из Мэриленда, который в первых сценах исполняет роль, отчасти похожую на роль Молодого Марлоу, но позже обнаруживает привлекательность ума и характера, перед которыми мисс Салли находит просто невозможным устоять. Она считает его одновременно «good natur’d» [добродушным] и «good humor’d» [веселым] и демонстрирует тонкую проницательность в определении применения этих терминов, что показывает, будто влюбленная квакерская девушка все же способна сохранять долю здравомыслия, являющегося одной из отличительных черт ее религиозной общины. Очень интересны шутливые намеки на «робкую Лидди» — мисс Лидди Фолк, позже известную как миссис Джон Спенсер, — и ее многочисленных поклонников. Когда мисс Салли, которая явно сводит галантного майора к состоянию «содомского пепла», наивно замечает по поводу побед Лидди: «Когда же появятся поклонники Салли? Ах, действительно. Ну что ж, у Салли недостаточно чар, чтобы пронзить сердце солдата. Но все же я не буду отчаиваться. Кто знает, каких еще бед я могу натворить?», мы чувствуем, что девичьи сердца в 1777 году были устроены примерно так же, как и нынче, и что даже столь редкой наперснице, как мисс Дебора Норрис, открывалось далеко не все.

Через таких старых летописцев или авторов писем мы порой встречаем великих дам прошлого на балах или обедах, а еще лучше — в непринужденной обстановке их собственных домов, и ловим проблески жизни их мужей и возлюбленных, воинов, государственных деятелей и философов того времени в каком-нибудь общественном клубе, вроде «Хэсти Пудинг» в Кембридже, «Стейт ин Скулкилл» или «Уистар Партиз» в Филадельфии, либо «Тьюсди Клаб» и «Делфиан» в Балтиморе. Встречая их таким образом, наслаждаясь остротами и вкусным угощением в прекрасном обществе друг друга, мы ощущаем более тесную связь между их жизнью и нашей собственной, чем если бы они всегда представали перед нами на официальных церемониях или с пером и фолиантом в руках. Когда мы читаем о том, как судья Питерс добродушно восклицал, протискиваясь между толстым и худым мужчинами, загородившими дверной проем: «Вот я прохожу и сквозь огонь и сквозь воду!»; или когда мы думаем о подписавших Декларацию независимости, собравшихся в старом здании Индипенденс-холла в тот памятный июльский день 1776 года и скрашивавших торжественность момента шутками — пусть даже такими суровыми, какие отпускали Хэнкок, Франклин и Герри, — мы проникаемся чувством товарищества, которое внушают скорее веселье и светская непринужденность, нежели героизм этих людей, трудившихся вчера ради того, чтобы мы могли смеяться сегодня. Великий Джон АДамс, который при всем своем величии не был всеобщим любимцем среди современников, доходит до нас озаренным нимбом дружелюбия на картине, которую рисует его жена: он покорно позволяет одному из своих маленьких внуков гонять себя по комнате прутиком из ивовой лозы; а когда миссис Баш умоляет своего «дорогого папу» не корить ее столь сурово за желание обзавестись небольшой нарядной вещицей, в которой можно было бы показаться у посла и когда она «выезжает в свет с Вашингтонами», поскольку он меньше всего желал бы видеть ее «одетой как-то необычно или так, что это не сделает чести ее отцу и мужу», мы можем вообразить, как суровые черты доктора Франклина смягчаются улыбкой при виде дипломатии дочери, унаследованной отнюдь не от чужого человека. Свадьба президента Мэдисона с прелестной вдовой Тодд кажется нам более реальной, когда мы узнаем от очевидцев о различных торжествах, озаривших это событие, и о том, как девушки соревновались друг с другом в добывании сувениров того вечера, срезая на кусочки мехелинское кружево, украшавшее изысканные оборки на рубашке жениха, и осыпая счастливую пару рисом, когда те уезжали в Монпелье, имение старого мистера Мэдисона в Виргинии. Во всем этом мы слышим искренний голос миссис Вашингтон, уверяющей «Долли», что она и генеральный Вашингтон одобряют этот брак и что даже если мистер Мэдисон на двадцать лет старше ее, он все равно будет ей хорошим мужем. То, что этот разумный совет величественной матроны заставил молодую вдову покраснеть и убежать, нас не удивляет, ибо, хотя мы и признаем колоссальное уважение к миссис Вашингтон вследствие не только ее положения, но также достоинства и безмятежности ее характера, мы всегда ощущаем чувство скованности в ее присутствии, которое она не пытается преодолеть ни словом, ни улыбкой. Мы не можем вообразить себя проводящими приятный вечер в ее обществе за обсуждением событий дня, последней битвы или бала, в отличие от миссис Джон Адамс, миссис Джон Джей или бойкой миссис Баш. Мы признаемся в тех же чувствах и по отношению к миссис Роберт Моррис, чей характер выделяется, подобно характеру ее близкой подруги миссис Вашингтон, в ореоле совершенства. В чем же вина этих достойных дам — в их ли собственной или в вине их биографов, которые, представляя их миру со всеми возвышенными добродетелями римских матрон, не добавили к их портретам никаких более легких штрихов? Тщетно ищем мы хоть крупицу жизнерадостности, веселья или энтузиазма с их стороны и в чистом отчаянии с благородным поклоном ретируемся из их присутствия, ища убежища у Ребекки Фрэнкс, Салли Уистер или Элизы Саутгейт, в обществе которых мы всегда непременно проведем веселые полчаса. И ведь мы ищем в записях прошлого вовсе не легкомыслие и веселье: именно жизнь с ее высокими надеждами и простыми заботами, скромными радостями и небольшими развлечениями служила средством разрядки напряжения от упорных усилий, необходимых для выполнения великой и сложной задачи. Письма миссис Адамс о ее детях, домашнем хозяйстве и земледельческих экспериментах почти так же интересны, как и те, что написаны из-за границы, поскольку ко всем темам, даже самым обыденным, она подходит с бодрым духом и игривой фантазией. Своему мужу во время одного из его долгих отлучок из дома она пишет: «Я смертельный враг всему, кроме жизнерадостного выражения лица и веселого сердца, которое, как говорит Соломон, благотворно, как лекарство». И далее: «Я могла бы привести вам длинный список домашних дел, но они послужат лишь тому, чтобы смутить вас, и никоим образом не облегчат мое положение. Все домашние радости поглощаются тем великим и важным долгом, который вы должны отдать своей стране, ибо “наша страна — это, так сказать, вторичный бог, а также первый и величайший родитель. Ей следует отдавать предпочтение перед родителями, женами, детьми, друзьями и всем остальным — за исключением разве что богов”». Неудивительно, что такой жене Джон Адамс писал: «Судя по отчету в вашем последнем письме, женщины в Бостоне начинают мнить себя способными служить своей стране. Какая жалость, что у наших генералов в северных округах в женах не было аспазий! Полагаю, у обоих Хау жены невеликих достоинств. Будь иначе, мы бы сильнее страдали от их усердия, чем страдаем. Нам это на руку. Разумная женщина не позволила бы мужу проводить по пять недель в море в такое время года. Толковая жена давно бы уже помогла Хау завладеть Филадельфией». Очевидно, мистеру Адамсу не требовалось склоняться на сторону каких-либо современных теорий относительно высшего образования женщин, и, в качестве разрядки суровой стороны картины, мы видим, как жена, написавшая столь мудрые и вдохновляющие слова своему мужу, в других случаях с восторгом светской дамы включается в придворные или республиканские церемонии, описывая платья женщин, их лица и манеры со скрупулезностью и точностью парижанки. Написано ли когда-нибудь что-либо более живое, чем описание миссис Адамс мадам Гельвеций в Пасси, бросающейся на шею ce cher Franklin [этому дорогому Франклину]? Или ее описание королевы Шарлоты и королевских принцесс, восхищение которыми у нее было самым скудным? Совсем с другими красками она с удовольствием описывала некоторых американских красавиц за рубежом, ибо миссис Адамс всегда оставалась истинной дочерью Новой Англии, и мы можем читать между строк, когда она пишет о странных манерах мадам Гельвеций: «Я была бы крайне удивлена таким поведением, если бы добрый доктор [Франклин] не сказал мне, что в этой даме я увижу подлинную француженку, совершенно свободную от жеманства и напускной скованности» [1].

Приятно и отнюдь не бесполезно для исследователя жизни и нравов заглянуть в жилую комнату какого-нибудь колониального особняка, услышать девичий смех и подтрунивание по поводу балов и кавалеров в одном углу, пока в другом глава семьи пишет о своих чаяниях в отношении нации, с которой связаны его надежды на детей, а мать, заглядывая через его плечо, разделяет его патриотические и отцовские амбиции, в то время как она в сотый раз обдумывает в уме важный вопрос о том, как им с Нэнси предстать в приличном виде на следующей танцевальной ассамблее, когда шелка, кружева и перья стоят так дорого — буквально на вес золота, как говорит нам миссис Баш. Именно такие штрихи из жизни мы находим в дневниках Сары Ив, жившей в Филадельфии в 1772 году, Элизы Саутгейт из Скарборо и Элизабет Дринкер; в зарисовках миссис Грант о жизни в Нью-Йорке и Олбани, где центральной фигурой является мадам Филип Скайлер; или в таких письмах, как послания Томаса Джефферсона своей семье, миссис Баш, мисс Фрэнкс, леди Кеткарт и миссис Джон Морган. Последняя дарит нам очаровательные зарисовки кембриджского общества 1776 года и рассказывает об обедах, чаепитиях и смотрах в компании Миффлинов, Робердо и других, о красивых офицерах и хорошеньких девушках. Об одной из последних она пишет в письме к матери так, что это раскрывает прелесть ее собственного характера столь же отчетливо, сколь и внешние чары красавицы, которой восхищаются весь мир и ее собственный муж. «Та, что привлекла всеобщее внимание, — пишет она, — знаменитая красавица из Джерси мисс Киз, которая сейчас гостит у мистера Робердо. Справедливо будет сказать, что она прекраснейшая среди тысяч прекрасных. Мне представилась возможность увидеть ее, и я считаю ее прелестнейшим созданием, а еще большую привлекательность придает ей то, что она не выказывает ни малейшего сознания собственного совершенства. Я, судя по всему, пользуюсь у нее бешеной популярностью; завтра она обещает обедать у нас. Вы, возможно, удивитесь, как завязалась столь близкая дружба, но знайте: со времени своего приезда в город она хворала, и доктор Морган имел честь лечить ее — вы же знаете, какой он поклонник красоты; ну а остальное последовало само собой».

В ином ключе, но не менее пикантно звучат замечания леди Кеткарт о лондонских персонах и мероприятиях, в разгар которых ее мысли уносятся назад к родственникам и друзьям в Америке. В один момент она описывает «Бал в день рождения королевы», а в следующий — отправляет миссис Джонси портрет своего сына с «шестью локонами с каждой стороны» или комментирует замужество Бетти Шиптон за майором Джайлсом, добавляя: «Уверена, я никак не верила ей прошлой зимой, когда она так много говорила о нем».

Поскольку множество старых писем и дневников все еще не прочитаны и не опубликованы, задачей, вполне достойной более позднего историка, представляется собрать подобные свидетельства, чтобы представить этому поколению более характерные портреты их дедушек и бабушек, нарисованные более свободной рукой и освещенные привычным светом повседневного общения. Одна молодая девушка нашего времени прониклась сильной симпатией к собственной прабабушке, прочитав написанное той матери в Ньюпорт письмо с просьбой прислать оттуда «юбку из ситца в веточку и материал для фартука, какой носят все девушки». Просьба эта куда скромнее, чем у миссис Элизы Саутгейт, умолявшей мать прислать пять долларов на покупку парика к следующей ассамблее, потому что такой парик был у Элеонор Коффин, и «причесать волосы стильно без него было решительно невозможно». Оказавшись таким образом причастной к сокровенным желаниям и стремлениям своей прабабушки, которые текли по тем же легкомысленным руслам, что и ее собственные, эта юная потомок вдруг осознала, что они — плоть от плоти друг друга; и, собрав воедино все, что удалось узнать от старших членов семьи об этой даме прошлого века, она превратилась в герою столь волнующей и прекрасной романтической истории, что девушку наших дней можно назвать испытывающей к своей неизвестной предводительнице более чем обычную привязанность.

Дошедшие до нас записи — в конце концов лишь малая толика из огромной массы написанного. Многие, возможно не менее интересные, на каком-нибудь чердаке пали жертвой плесени, тлена и книжных червей либо угодили в камин по воле какого-нибудь семейного иконоборца, одержимого страстью к генеральной уборке; или же, что еще более бесславно, были порваны на папильотки! Достоверный рассказчик повествует о том, как компания веселых молодых девушек, собравшихся в просторном старом доме Гопкинсонов в Бордентауне, пустила на эти цели несколько писем, найденных на чердаке, а натолкнувшись на интересные пассажи, развлекалась тем, что зачитывала их вслух в то время, которое Маколей называет «часом завивания локонов». До слухов об этих ночных посиделкам дошло и до обитателей нижних этажей, после чего одна из родственниц озаботилась сохранением писем, которые оказались настоящей исторической сокровищницей. Подобные клады будет все труднее обнаруживать по мере того, как идут годы, и те, кто желает отыскать любовные письма вроде посланий Эстер Винн под лестницей в подвале, делают правильно, если принимаются за поиски до того, как плесень и сырость окончательно сотрут письмена, выведенные в давние времена.

СНОСКИ:

[1] Письма миссис Джон Адамс, стр. 253.

Мешианза

«Марс, увенчанный лаврами побед, складывает оружие перед кипрской царицей: И победители, побежденные, склоняются перед чарами Красоты. Вот почему здесь лавр, здесь пальму отдаем мы, И все трофеи рыцарского турнира; Здесь Белые и Черные в общем поклонении воздают Почести дня каждому замыслу. Трудна и нечестива задача была бы решать, Где все прекрасней, какая сторона прекрасней. Достаточно для нас, если такими забавами мы стремились Украсить этот праздник воинской любви И, присоединяясь к пожеланию каждого сердца, Почтить друга и предводителя перед расставанием».

Из «Джентльменского журнала» за 1778 год.

Если бы мы каким-то образом могли вернуться на мгновение в те майские дни более чем столетней давности и войти в один из величественных старых филадельфийских особняков в восточной части нашего города, в то время считавшейся аристократическим кварталом, какая веселая картина предстала бы нашим глазам! Прекрасные дамы собрались в просторных комнатах в своих старинных, причудливых, но очень идущих им нарядах; склонившись над парчой, кружевами и лентами, они заняты обсуждением и созданием ослепительных костюмов, в которых они блистали бы на пышном празднике, устраиваемом в честь генерала сэра Уильяма Хау офицерами британской армии перед его отъездом в Англию. Эта армия тогда удерживала «прекрасный зеленый провинциальный городок» Пенна и минувшей зимой была занята тем, что вместо более воинственных занятий внедряла среди его жителей многие развлечения, безрассудства и пороки дворов Старого Света. Квакерский город по прихоти своего завоевателя сбросил с себя строгие серо-коричневые тона и облачился в праздничный наряд; ибо, подобно вавилонским победителям древности, те, кто разорял его, требовали от него веселья. Все лучшее, что мог предложить город, было отдано в распоряжение врага, который, судя по всему, проводил дни в пиршествах и веселье, пока Вашингтон и его армия претерпевали все лишения суровой зимы 1777–1778 годов на суровых склонах Вэлли-Фордж. Танцевальные ассамблеи, театральные представления и разнообразные увеселения знаменовали собой прибытие британцев в Филадельфию, и все это стало подходящей прелюдией к полному расцвету великолепия Мешианзы, обрушившемуся на восхищенных жителей в тот майский день прошлого столетия.

Вспоминая те времена, следует помнить, что большинство наших аристократических граждан происходили из старых английских родов и, обладая присущей им лояльностью по отношению к монархии, при которой они процветали, все еще охотно признавали себя подданными короля Георга или же, как выражается Грейдон, «держались своего комфорта и мадеры», объявляя себя нейтральными. Это делало уроки, преподаваемые этими жизнерадостными, любящими развлечения британскими офицерами, легкими и усваиваемыми без лишних гримас. Таким образом, хотя было много строгих квакеров, бросавших полные возмущения косые взгляды на масштабные приготовления к этому блестящему празднику, и немало сердец, бившихся в унисон с патриотическим движением, которые с трудом выносили мысль о подобном легкомыслии посреди суровых реалий войны, все же существовал обширный класс людей, с энтузиазмом включившихся в торжество, которое открыто осуждалось британскими газетами того времени как несвоевременное и нелепое, устроенное в честь воеводящего, чьи ошибки едва не стоили ему всей кампании и который подвергался суровой критике за те месяцы бездействия и праздности, которые его офицеры теперь взялись увековечить. Хау, несмотря на свои ошибки и неудачи, искренне любили подчиненные, решившие устроить ему этот праздник, чтобы, как они выражались, их «настроения стали более всеобщими и недвусмысленно известными».

Майор Андре, сыгравший ведущую роль в подготовке Мешианзы, сочинил несколько стихов в похвалу сэру Уильяму для декламации во время процессии; однако с присущей ему скромностью, которую ему приписывают далеко не всегда, он отложил их в сторону. Последняя строфа этого стихотворения доказывает нам, сколь легко это дитя монархии, пусть даже он и был поэтом, усвоило привычку восклицать: «Король умер. Да здравствует король!». В связи с тем, что как раз в это время Хау был заменен Клинтоном, Андре пишет:

«На берегах Гудзона мы читаем верное предзнаменование — О новых триумфах, сужденных нашему оружию: И мы не сомневаемся, что равные почести вознаградят Каждое смелое деяние там, где путь указывает Клинтон».

Андре позволил себе в этих стихах несколько смелых полетов фантазии, например следующие строки:

«Явились ветераны, не знавшие поражений, Когда Хау и слава вели их на поле боя».

Они резко контрастируют с творениями некоего жителя Джерси того времени, который написал с большей правдивостью и меньшим сантиментом:

«Угрожая согнать нас с холма, Сэр Уильям выступил, чтобы атаковать наших людей, Но обнаружив, что мы стоим неподвижно, Сэр Уильям — взял да и зашагал назад».

Днем проведения Мешианзы было назначено 18 мая. Были разосланы пригласительные билеты и выданы пропускные карточки. Последние описываются некоей дамой-вигом следующим образом: «Наверху изображен герб семейства Хау с девизом vive vale (живи и прощай). Другой девиз относится к солнцу, заходящему в море, и переводится так: “Оно сияет, когда заходит, но взойдет вновь еще более ярким”. Генерал Хау, будучи отозванным, представляет собой заходящее солнце; пересекая океан, он скрывается из виду, но по возвращении, отчитавшись о своих героических подвигах, вновь взойдет с удвоенным блеском. Лавровый венок, объемлющий все это и окаймляющий герб, завершает, по-моему, всю эту буффонаду».

Названия, под которыми известен этот праздник — Meschianza и Mischianza, происходят от двух итальянских слов: mescere — смешивать и mischiare — пересмешивать. Таким образом, это развлечение, столь разнообразное по своей природе, было названо смесью и попурри с полным на то основанием. Мы переняли написание из оригинальных приглашений, одно из которых лежит перед нами и гласит:

Вас просят оказать честь и встретиться с устроителями Мешианзы у Найтс-Уорф, близ Пуулс-Бридж, завтра в половине четвертого.

[Подпись] Генри Калдер.

Воскресенье, 17 мая. Мисс Клифтон.

Причал Найта находился на краю Грин-стрит в Северных Либертиз; мост Пула пересекал ручей Пеггс-Ран на Фронт-стрит и был назван в честь некоего Пула, квакера, чья усадьба располагалась совсем неподалеку.

Любопытно отметить, что это приглашение на имя мисс Элеонор Клифтон, чей портрет провозглашает ее одной из красавиц той эпохи, датировано всего за один день до праздника, что заставило бы нас опасаться, будто эта дама поддалась греху шитья своего бального платья в воскресенье — подобно той несчастной девице из времен королевы Елизаветы, которую миссис Джарли выставляет в качестве воскового предостережения для всех нарушителей субботнего покоя, — если бы у нас не было веских оснований предполагать, что устное приглашение было сделано задолго до этого.

Подготовка к этому великолепному представлению, возведение многочисленных и огромных павильонов вокруг старого особнякового имения Уортонов и их украшение Андре, Деланси и всеми остальными доблестными офицерами, принявшими участие в этом деле, несомненно, были у всех на устах в городе на протяжении нескольких недель. Неутомимому Андре пришлось израсходовать ярды и ярды живописи, поскольку потолки, стены и убранство длинных павильонов, предназначенных для бального и столового залов, в значительной степени были созданы его руками. Здесь он щедрой рукой водил кистью, которая свой первый опыт опробовала на чертах прелестной, оставшейся безучастной Оноры Снейд, с истинным художественным энтузиазмом задерживаясь на гирляндах из роз и букетах поникших цветов.

Владельца этого поместья современники прозвали «герцогом Уортоном» из-за исключительной надменности его манер и, как говорят, в силу следующих обстоятельств: «В один зимний день, когда тротуары стали опасным образом скользкими от скопившегося на них льда, мистер Уортон, пытаясь совершить свое обычное величественное шествие по ненадежной почве, неожиданно споткнулся и отмерил бы во всю длину по мостовой, если бы шедший мимо в ту минуту жизнерадостный ирландец не протянул ему дружескую руку помощи со словами: “Боже, храни моего лорда герцога!”». Другой забавный случай обмена любезностями, на этот раз с сэром Уильямом Дрейпером, описывает Грейдон: «Сэр Уильям, заметив, что мистер Уортон вошел в комнату с шляпой в руке и оставался с непокрытой головой, попросил — поскольку в его обществе это шло вразрез с обычаями — чтобы джентльмен-квакер избавил себя от этого излишнего знака уважения. Но “герцог”, чувствуя, как его гордость задета предположением, будто он обнажит голову перед сэром Уильямом или любым другим человеком, с полным хладнокровием ответил, что обнажил голову для собственного комфорта, поскольку день выдался жарким, и что всякий раз, когда сочтет это удобным, он водрузит шляпу на место». Эти и другие истории, свидетельствующие о гордости, которая в те дни считалась похвальной, повторяясь с прикрасами, несомненно, добавляли веселья многим застольным дружеским беседам и, передаваясь из уст в уста, служили утверждению репутации и титула этого старого квакерского джентльмена, кончина которого последовала более чем за год до британской оккупации Филадельфии [2]. Тот факт, что Уолнат-Гроув представлял собой загородную усадьбу и по всей вероятности использовался семьей Уортонов только в летние месяцы, может объяснить то обстоятельство, что британские офицеры полностью завладели помещением весной 78-го года, тогда как его размеры и расположение делали его подходящим местом для проведения их пиршеств. Окруженный раскидистыми лужайками и высокими деревьями, расположенный на некотором расстоянии к западу от реки Делавэр, на месте нынешней Пятой улицы близ Вашингтон-авеню, Уолнат-Гроув в то время считался вполне сельской резиденцией. Он давно исчез: наступающие улицы оживленного города превратили театр этой веселой и блестящей сцены почти в предание, хотя в годовщину праздника в 1878 году еще были живы те, кто помнил старый кирпичный дом таким, каким он стоял в колониальные времена, и нашелся один человек, который в мальчишеской шалости съезжал по перилам лестницы, ничуть не задумываясь обо всей той веселой и галантной толпе, что некогда проходила по этим ступенькам и вниз по широкому холле под звуки музыки, веселые шутки, придворные комплименты и журчащий смех.

Говорят, что с британскими офицерами в Филадельфии было не так много дам, поскольку большинство из них оставили своих жен в Нью-Йорке; поэтому, поскольку имелось мало авторитетов, у которых можно было проконсультироваться насчет царящих при дворе прекрасной австрийки или менее прекрасной королевы Шарлоты мод, нашим молодым дамам пришлось полагаться на собственную изобретательность в оформлении своих туалетов. Тем из них, кого выбрали дамами рыцарей, помогали вкус и мастерство Андре; его акварельный эскиз костюма дам Смешанной Розы сохранился до сих пор, представляя собой любопытное сочетание восточного и парижского стилей, где струящаяся туника поверх пышных турецких шароваров венчалась высокой прической того времени. На портрете мисс Пегги Шиппен [3] она изображена с этой прической, и в письме, написанном ей в августе 1779 года, Андре в шутливой форме намекает на свой опыт модистки, приобретенный во время подготовки к празднику:

«Вы же знаете, Мескианза сделала из меня заправскую модистку. Если вы не получили припасов для вашего полнейшего снаряжения из того ведомства, я буду рад вдаться во все подробности относительно проволоки для шляп, игл, марли и т. д. и, по мере моих способностей, оказать вам в этих мелочах услуги, из которых, я надеюсь, вы сделаете вывод о моем рвении послужить вам в дальнейшем».

Предложение опрометчивое, как нам кажется, ибо какой рыцарь, будь он сколь угодно смел, пожелает вникать во все тонкости и тайны современного женского туалета? А туалеты времен пудры, мушек и высоких украшенных перьями причесок определенно были не менее ошеломляющими для умов непосвященных.

Хотя из различных источников мы узнаем, что Андре принимал активное участие в подготовке Мешианзы — как на открытом воздухе, так и среди кружев и шелков в будуарах прекрасных дам, мистер Сарджент сообщает нам, что распорядителем этого элегантного мероприятия был Бергойн [4], чье действо планировалось по образцу праздник-маскарада (fête champêtre), данного лордом Дерби в июне 1774 года по случаю свадьбы лорда Стэнли с дочерью герцога Гамильтона. На Мешианзе присутствовало всего около пятидесяти молодых филадельфиек; но если верить истории и тогдашним сплетням, разрушения, произведенные их чарами в сердцах британских офицеров, должны были равняться тому, чего следовало ожидать от вдвое большего их числа, ибо все авторитеты сходятся на том, что дамы этого города по справедливости славились своей красотой определенного величественного и благородного типа. Уотсон говорит, что большинство американских джентльменов, участвовавших в Мешианзе, были «престарелыми некомбатантами», тогда как молодые люди города являлись сторонниками вигов и, надо отдать им должное, в массе своей находились в армии Вашингтона в Вэлли-Фордж.

Не подлежит сомнению, что некоторое число дам-вигов украсило своим присутствием это торжество, и одна из них сама описывает происходящее в ярких красках. Что же сказать о заблудших красавицах? То, что они были молоды, красивы, жаждали повидать все сами и, возможно, показаться на глаза другим. Стоит ли нам, стоя среди огней и теней другого века, быть суровыми в своих суждениях об этих прекрасных, любопытных Евах столетней давности? Они начитались о пышных делах придворных дам и кавалеров в преувеличенных и высокопарных романах того времени, пока их глупые сердца не затрепетали от нетерпения и восторга в предвкушении. Весь город только и говорил о задуманном празднике; молодые офицеры то и дело сновали туда-сюда, занятые приготовлениями; столь грандиозное зрелище могло больше никогда не озарить филадельфийский свет. Рассуждая так и роняя при этом слезинку по храбрецам из Вэлли-Фордж, эти непоследовательные дамы-виги сдались.

Из окон некоторых жилищ, принадлежавших квакерам, принципиально выступавшим против подобных сцен веселья и распутства, такие же жадные, как у всех, глаза взирали на хлопотливую суету приготовлений, точно голубки из-за тюремных решеток. Милые молодые квакерши, кроткие взором, словно голубки, и с мягкими голосами, та полная чар страна сказок вниз по реке — кажущийся Элизий — не для вас! Как, должно быть, сильно они тосковали поехать туда, сидя у очага подобно бесчисленным Золушкам и наблюдая, как их счастливые сестры отправляются в путь пышно разодетыми на бал! К ним, увы, не явилась добрая фея-крестная, так что они с тяжелым сердцем сложили свои мягкие крылья и остались дома.

В небольшой старой памятной книжке, найденной в доме в Саутуорке и ныне принадлежащей Историческому обществу Пенсильвании, среди выписок из различных авторов — частью на английском, частью на латыни, что доказывает принадлежность неизвестного автора человеку вкуса и культуры, — содержится описание Мешианзы, написанное очевидцем. За исключением хорошо известного рассказа об этом празднике, оставленного майором Андре в письме к другу в Англии, это самый подробный отчет из всех, с какими нам доводилось сталкиваться. Открывая пожелтевшие страницы, мы читаем:

«В соответствии с приглашением организаторов Мешианзы доктор М., мистер Ф. и я отправились около четырех часов пополудни в экипаже мистера Ф. к причалу Найта, где обнаружили большую часть гостей на лодках. Некоторые из них находились на воде на галере вместе с лордом Хау; среди них были миссис Чу, миссис Гамильтон, миссис Уоррелл, миссис Коукс, мисс Чу, мисс Окмути, мисс Редман, мисс Фрэнкс и др.; генерал Хау, сэр Генри Клинтон, лорд Раудон и др., а генерал Кнайпхаузен со свитой разместились на другой галере. Мы продолжали ждать на воде остальных гостей около получаса, когда по сигналу с “Видланта” мы начали движение тремя дивизионами, причем в каждом дивизионе были галера и десять плоскодонок. В первом находился генерал Кнайпхаузен и др., в третьем — британские и немецкие офицеры, а посередине — генерал-лорд Хау и др., в сопровождении трех барж, в каждой из которых играли музыкальные ансамбли».

Некая жительница Филадельфии того времени, побывавшая на Мешианзе, хотя она и заявляет о себе как об убежденной виговке, описывает эту часть празднества в письме, адресованном миссис полковник Теодорок Бланд в Виргинию:

«На обороте билета, как вы заметите, указано прибыть к причалу Найта (вы помните мост Пула возле Кенсингтона). Туда мы соответственно и направились в экипажах в назначенный час — три часа, — где обнаружили огромное количество лодок, барж и галер, ожидавших нас, все они были украшены небольшими разноцветными флагами или гюйсами. По сигналу с “Видланта” мы все сели на суда, выстроившись линиями, причем вся армейская музыка находилась в центре. Дамы, размещенные вперемешку в различных лодках (сиденья в которых были затянуты зеленым сукном), вместе с красными мундирами, развевающимися флагами, играющей музыкой и т. д., производили, как вы легко можете предположить, весьма веселый и грандиозный вид; да и берег с домами, заполненными зрителями, выглядели вовсе неплохо для тех, кто участвовал в регате (так называемом водном празднестве). Нам приходилось грести плавно из-за медленного хода галеры».

Вооруженный корабль — «Фанни» — был выведен на фарватер и украшен наипрекраснейшим образом развевающимися флагами всех дворов и государств; среди множества знамен тринадцать полос реяли с такой же элегантностью и столь же грациозно играли с мягкими зефирами, как и любое из них. Миновав упомянутый корабль, мы достигли “Роубака”, матросы которого высыпали на реи и трижды прокричали нам ура, когда мы проплывали мимо, а как только мы отдалились на расстояние, исключающее помехи от дыма, он дал салют, на который ответили несколько других судов в гавани. Наконец мы прибыли к месту назначения (после того как некоторое время постояли на веслах) напротив “Роубака”, под звуки музыки “Боже, храни Короля”».

Регата, открывавшая программу Мешианзы, была навеяна аналогичным парадом на Темзе 23 июня 1775 года, и, будучи новиной даже в старой Англии, неудивительно, что она взбудоражила провинциальную Филадельфию, и что потребовалось целых шесть барж, дабы сдерживать на расстоянии бесчисленные лодки, заполненные жаждущими зрелищ зрителями, которые теснились на Делавэре в день празднества, когда:

«Там в широкий ясный час дня, С мириадами весел, в полном ладу, Рой барж удалялся Во всем великолепии регаты».

Мы сомневаемся, что те, кто не одобрял все это мероприятие — квакеры, виги и многие здравомыслящие тории — смогли удержаться от того, чтобы украдкой не бросить взгляд на ту сказочную процессию, которая, как говорит Рид:

«Словно тропические острова цветущего света, Сорванные с якоря мощью чародея, Затопленные музыкой, плыли вниз Перед собравшимся у причалов городом».

Таким образом этот веселый и блестящий флот двинулся вниз по реке под развевающимися флагами, в то время как оркестр исполнял задорные английские мелодии посреди мягких бризов и под безупречным небом старинного майского дня, пока они не прибыли к месту проведения торжеств, где все было готово для турнира и увеселений. Как только генерал Хау ступил на берег, с «Роубака» грянули салюты, подхваченные «Видлантом» и несколькими судами поменьше вверх и вниз по реке.

«Флот у причалов, — говорит наш летописец, — состоявший примерно из трехсот судов, украшенных флагами, вместе с процессией являл собой весьма величественное и приятное зрелище». Поистине величественно должно было быть зрелище этих рыцарей, дам и офицеров в их богатых костюмах, покидавших веселую сцену на реке и шествующих между двумя шеренгами гренадеров по аллее к дому! Самое храброе зрелище подобного рода, какое только мог предложить Новый Свет, ибо Филадельфия тогда превосходила все остальные колониальные города по размерам, культуре и значению; и здесь, наряду с цветом английской армии, собрались одни из красивейших женщин той эпохи.

Пройдя по этой аллее, гости попали на лужайку размером в четыреста ярдов с каждой стороны, где все было готово для проведения турнира по законам древнего рыцарства. Здесь стояли два павильона с рядами скамей, возвышающимися одна над другой; на первом ряду каждого из них восседали по семь знатных молодых дамок графства, облаченных в белые мантуйские платья фасона «полька» с длинными рукавами, расшитые блестками марлевые тюрбаны и с кушаками на талии. Семеро из них носили розовые кушаки со серебряными блестками, а остальные — белые с золотыми блестками. Все они носили в тюрбанах знаки различия, предназначавшиеся для их соответствующих рыцарей. Те, кто носил розовое с белым, именовались Дамами Смешанной Розы; среди них были мисс Окмути, мисс Пегги Чу, мисс Джанет Крейг, мисс Нэнси Редман, мисс Нэнси Уайт, мисс Уильямина Бонд и мисс Шиппен. Лорд Кеткарт, возглавлявший Рыцарей Смешанной Розы в честь мисс Окмути, появился на великолепном скакуне. Его стремена держали два молодых темнокожих раба в кушаках из синего и белого шелка, с крупными серебряными пряжками на шеях и руках, с обнаженными грудью и плечами. По правую руку от него шел капитан Хазард, а по левую — капитан Браунлоу, два его оруженосца, один из которых нес его копьцо, а другой — щит. Его эмблемой был Купидон, верхом на льве; а девизом — «Пленимый любовью».

Дамы Пылающей Горы, чьи платья были белыми с золотом и чей предводитель капитан Уотсон восседал на великолепном коне в роскошном костюме из черного и оранжевого шелка, включали мисс Ребекку Фрэнкс, в честь которой выступал капитан Уотсон с девизом «Любовь и слава», мисс Сару Шиппен, мисс П. Шиппен, мисс Бекки Бонд, мисс Бекки Редман, мисс Салли Чу и мисс Уильямину Смит.

Во всех описаниях Мешианзы, оставленных очевидцами, сестры Шиппен упоминаются как принявшие видное участие в этом празднике. Лишь несколько лет назад письмо от одного из членов семьи опровергло это утверждение следующими словами:

«Молодые дамы [дочери главного судьи Эдварда Шиппена] были приглашены и собирались отправиться [на Мешианзу]; их имена значились в программках, а платья были уже полностью готовы; однако в последний момент к их отцу заглянули несколько его друзей, видных членов Общества квакеров, которые убедили его, что для его дочерей будет совершенно неприлично появляться на публике в турецких костюмах, разработанных для этого случая. В результате, хотя они, как говорят, находились в состоянии “танцевальной лихорадки”, им пришлось остаться дома. Эта же история, как я знаю, дошла независимо через несколько ветвей семьи и повторялась мне неоднократно, последний раз не более двух лет назад, пожилой родственницей из этой семьи, бывшей племянницей миссис Арнольд и ее сестер, которая с тех пор скончалась» [5].

Майор Андре включает семейство Шиппен в свое описание торжества, напечатанное в «Джентльменском журнале» в августе 1778 года. Расхождение между его утверждением и семейными письмами можно объяснить лишь предположением, что, подобно современному репортеру, Андре отправил свой материал в печать еще до того, как состоялся бал; или, возможно, «танцевальная лихорадка» дочерей произвела на главного судью такое впечатление, что в самый последний момент девочкам все же разрешили пойти.

Красивая, блистающая и очаровательная, полная энергии и веселья, всеобщий кумир британских офицеров, мисс Пегги Шиппен кажется настолько неотъемлемой частью Мешианзы, что мы склоняемся ко второй теории, поскольку нам почти так же не хочется исключать ее и ее сестер из рядов красавиц, как не хотелось этого и доблестным молодым офицерам, готовившимся сражаться в их честь.

Как только прекрасные дамы устроились на приготовленных для них скамьях, толпа слева расступилась, и появились Рыцари Смешанной Розы, восседавшие на белых конях — изящно убранных и покрытых белым атласом, украшенным розовыми розами. «Эти рыцари, — рассказывает наш летописец, — были одеты в белый и розовый атлас, в шляпах из розового шелка, поля которых были покрыты белыми перьями. У каждого рыцаря был пеший оруженосец, одетый также в белое и розовое, с добавлением плаща из белого шелка. Каждый оруженосец нес копье и щит, причем каждый — с особым девизом и изречением».

Объехав вокруг арены и отдав честь дамам, рыцари направили своего глашатая с двумя трубачами к Дульсинеям со следующим посланием: «Рыцари Смешанной Розы устами меня, своего глашатая, провозглашают и утверждают, что дамы Смешанной Розы превосходят остроумием, красотой и всяким иным совершенством всех прочих дам на свете, и если какой-либо рыцарь или рыцари окажутся столь дерзки, чтобы отрицать это, они полны решимости отстоять свое утверждение оружием, согласно законам древнего рыцарства».

Затем зазвучали трубы, и глашатай вернулся к рыцарям, которые проехали мимо, поприветствовали Дульсиней и заняли свои места на левой стороне, примерно в ста ярдах.

Толпа расступилась с другой стороны, и глашатай в оранжевом и черном, с изображением пылающей горы на спине, выехал вперед, чтобы заверить прекрасных дам Пылающей Горы в том, что их притязания на остроумие, красоту и все прочие прелести, par excellence, будут защищены рыцарями, чьи цвета они носили, «против лживых и тщеславных утверждений Рыцарей Смешанной Розы».

Маршал поля, майор Гвинн, подал сигнал, после чего предводитель Белых Рыцарей бросил перчатку, которую подобрал оруженосец предводителя Черных Рыцарей; зазвучала труба, и началась схватка под сияющими взглядами из павильонов, где сидели Королевы Красоты.

Копья ломались, пистолеты палили, и наконец, в разгар боя на палашах, майор Гвинн въехал между противниками, объявив, что дамы более чем удовлетворены доказательствами доблести и преданности, проявленными их рыцарями. Те отступили и, присоединившись к своим отрядам, двинулись дальше: Белые Рыцари — налево, Черные — направо, приветствуя дам по достижении павильонов, после чего прошли через триумфальную арку в честь лорда Хау и выстроились по обе стороны. Эта арка была изящно расписана морскими украшениями. Наверху находилась фигура, изображающая Нептуна с трезубцем и кораблем. Внутри располагались атрибуты этого бога. По обе стороны арки стоял матрос с обнаженной саблей. Поскольку лорд Хау был адмиралом на службе, эти эмблемы были как нельзя более уместны.

Дамы рыцарей прошли под аркой следом за рыцарями, которые спешились и присоединились к ним; все вместе они направились по широкой, блестяще украшенной аллее к другой арке, столь же крупной и элегантной, как первая, — на сей раз в честь сэра Уильяма Хау. «Проходя через эту вторую арку, — сообщает нам наш летописец, — мы вошли в прекрасный цветник и по гравийной дорожке поднялись на крыльцо, которое привело нас в дом, у дверей которого нас встретили распорядители Мешианзы, а именно: сэр Джон Роттесли, сэр Генри Колдер, полковник О'Хара и полковник Монтрезор». Андре упоминает то же самое, за исключением того, что вместо сэра Генри Колдера он называет майора Гардинера.

Распахнулись две двустворчатые двери, и общество препроводили в большой ярко освещенный зал, где подавали чай, кофе и пирожные и где рыцари преклоняли колена, получая причитающиеся им знаки внимания от своих дам. Эта сцена должна была стать одной из самых изящных и очаровательных во всем празднестве, и если бы не память о той дорогой Оноре, чью миниатюру он носил неотступно, Андре, конечно же, не смог бы остаться равнодушным к многочисленным прелестям мисс Пегги Чу, которая теперь благодарила его за то, что он «подвергал риску жизнь и здоровье» ради нее, и чьи хвалебные стихи слагает мистер Джозеф Шиппен:

«Обеим Чу прелесть дана,
Их чары так равны,
Что критикам не рассудить,
Чей дар милейртычны.

Закат кисти не передаст
Такой красы живой,
И поэтический глагол
Не воспоет сполна горой».

Под румянцем, тихим шепотом и комплиментами, какими умели сыпать джентльмены того времени, прекрасные дамы щедро одарили рыцарей своими милостями; после чего общество вошло в другой зал — богато украшенный ивешанный восемьюдесятью пятью зеркалами, отделанный розово-шелковыми лентами и искусственными цветами. В этом бальном зале, стены которого были нежно-голубыми и розовыми, с панно, на которых красовались ниспадающие гирлянды цветов, «когда собралось все общество, — как причудливо выражается наш источник, — Дульсинеи танцевали сначала с рыцарями, а затем с оруженосцами, а после них танцевали остальные гости».

В половине одиннадцатого вечера окна распахнули, чтобы гости могли полюбоваться великолепным фейерверком на лужайке; триумфальная арка возле дома ярко озарилась иллюминацией, а Слава трубила в свой рог такие слова: «Tes Lauriers sont immortels» («Ваши лавры бессмертны»), — имея в виду лавры сэра Уильяма.

Примерно в это же время капитан Аллан Маклейн с ротой пехоты и драгунами Клоу пытался стяжать себе бессмертные лавры, пытаясь поджечь заграждения из ветвей к северу от города, которые соединяли цепь британских редутов. Когда пламя окрасило небо в багровый цвет, дамы, без сомнения, захлопали в ладоши от восторга, восхищаясь красотой иллюминации, — заблуждению поощряемому офицерами; а позже, когда вдоль линии зазвучала поверка и загремели орудия редутов, гостей заверили, что все это — часть празднества, и танцы продолжились. Хотя Маклейну не удалось разрушить вечер, как он надеялся, он изрядно напугал британских офицеров, что должно было значительно омрачить для них удовольствие от вечера. Драгуны, отправленные в погоню за поджигателями, не смогли их настичь, так как те нашли укрытие среди холмов Виссахикона.

«После фейерверка общество вернулось: одни — к танцам, а другие — к игорному столу для фараона, который открыли три немецких офицера в одной из гостиных. Общество продолжало танцевать и играть до двенадцати часов, когда нас позвали к ужину; две двустворчатые двери в конце зала распахнулись, и мы вошли в комнату длиной в двести футов и шириной в сорок. Пол был покрыт расписным холстом, а потолок и стены украшены картинами и пятьюдесятью большими зеркалами. С потолка свисали двенадцать люстр, в каждой — по двадцать спермацетовых свечей. В этой комнате стояли два стола, тянувшиеся от одного конца до другого. На двух столах красовались пятьдесят крупных элегантных пирамид с желе, силлябабом, пирожными и сладостями». Помимо этого, имелись различные сытные блюда, причем из горячего упоминался лишь суп.

Майор Андре, описав убранство этой столовой, сообщает, что «там было четыреста тридцать приборов, двенадцать сотен блюд и двадцать четыре чернокожих раба в восточных одеждах, со серебряными ошейниками и браслетами, выстроенных в два ряда и склонявшихся до земли по мере приближения генерала и адмирала к салону; все это вместе составляло самое блистательное собрание веселых предметов и являлось взору при входе по пологому спуску как неописуемо великолепный coup-d'œil».

К концу ужина глашатай Смешанной Розы в парадном облачении, в сопровождении трубачей, вошел в салон и провозгласил здравицу в честь короля, королевы и королевской семьи. После тоста за короля все общество встало и запело «Боже, храни короля», что должно было стать тяжелейшим испытанием для присутствовавших дам-вигов, которых на протяжении всех дневных увеселений несомненно грызла совесть. Далее последовали более преданные тосты — за армию и флот, их командиров и, наконец, за дам и их рыцарей, причем тост за дамам звучал так: «Основатель пиршества».

Нам горько читать, что некоторые из джентльменов — среди них один из компании нашего старомодного летописца — оказались столь нелюбезны, что остались за столом, заявив о своем намерении посвятить всю ночь Вакху, — увы и ах, о Венера! Гости не расходились до тех пор, пока восток не начал алеть от зари, а иные засиделись до восхода солнца.

Здесь я не могу удержаться от того, чтобы не привести несколько стихов, написанных дамой — мисс Ханной Гриффитс, жившей в то время в Филадельфии, в которых она, будучи страстной роялисткой, как член Религиозного общества Друзей (квакеров), выразила свое негодование по поводу всего этого действа. Поэма написана в ответ на вопрос: «Что это такое?», и ответ квакерской дамы звучит недвусмысленно.

«Позорный карнавал утех,
Где разум мертв и стыд попран,
Глубокий нравственный изъян,
Забава для свирепых смех.
Пир пышный, царственный на вид,
Из пустоты состряпанный:
Ленты, мишура, атлас на вид —
Для исторического пера услада;
(Пусть разум ныне молча ждет,
Страницы будущего — какой нас ждет расцвет?)
Герои те, чей лик претит,
И зеркала, где мнимость царит.

Триумфальные арки, слепленные впотьмах,
И дон Кихоты из чудес впотьмах.
Лавры взамен плакучих ив,
Чтоб венчался вакхический призыв;
Сам победоносный глас побед
Из поражений сотканный на свет.
Суетный круг безумных дам,
Безумный танец — пополам.

Короче, сплошной парадокс,
Всем истинам наперекор (кроме сказок укор);
Осужден мудрости чистой строкой,
Стыд разума, дураков упокой.

Но сердцу больно сознавать,
Что дамы шли в безумный пляж;
Коль женской скромности не сберечь,
Пора набросить на лица завесь».

Так завершился этот полдень и вечер блестящего и пышного празднества, больше напоминавшего главу из расцвеченных восточных сказок, которые услаждали наше детство, нежели рассказ о колониальных временах, за которым незамедлительно последовали суровые будни — возвращение сэра Уильяма и лорда Хау в Англию и эвакуация Филадельфии Клинтоном.

Может быть любопытно проследить за судьбами тех веселых красавиц, которые вершили свой краткий, блистательный суд в тот весенний полдень, — особенно для того многократно оклеветанного сословия, что изучает науку любви и ухаживания, грубо именуемого свахами.

Как ни странно, ни одна из королев Мешианзы не вышла замуж за своего рыцаря. Мисс Джанет Крейг, чей рыцарь, лейтенант Байгроув, описала всю эту сцену для своего юного ума как волшебство, так и не вышла замуж.

Главная дама Рыцарей Смешанной Розы, хотя о ней часто говорят как об англичанке, была дочерью преподобного доктора богословия Сэмюэля Окимути из Троицкой церкви в Нью-Йорке, преданного роялиста. Мисс Окимути находилась при своем зяте, капитане Монтрезоре, главном инженере армии генерала Гейджа в Бостоне, мастерству которого в значительной степени был обязан успех фейерверка на Мешианзе.

Уильямине Смит, чей портрет с сияющими глазами и вздернутым носом лежит перед нами, выпал в кавалеры майор Тарлтон, появившийся с девизом «Быстрый, бдительный и смелый». Тот, кто впоследствии станет ужасом Юга, описывается как отличный парень двадцати одного года от роду, который, «когда не устраивал скачек с майором Гвинном на лужайках», проводил время в ухаживаниях за дамами. Мисс Смит стала женой Чарльза Голдсборо из Лонг-Нека, округ Дорсет, штат Мэриленд.

Мисс Редман, столь часто упоминавшиеся среди красавиц того времени, были племянницами знаменитого доктора Джона Редмана. Мисс Ребекка, чьим рыцарем был господин Монтлуизан (лейтенант гессенских егерей) с эмблемой подсолнуха, поворачивающегося к солнцу, и девизом «Je vise à vous», считается Королевой Мешианзы, которую Уотсон много лет спустя описывал как старую и слепую, «быстро уходящую в прошлое», но способную живо рисовать события того дня. Она отзывалась об Андре как о душе компании. Неудивительно, что этот храбрый молодой офицер, изящный и искусный джентльмен, столь сильно скрасивший досуг филадельфийских роялисток во время британской оккупации, надолго остался в их благодарной памяти. Мы знаем, что она состояла с одной из этих сестер в близкой дружбе, ведь именно для нее он написал те нежные, жалобные стихи, начинающиеся со слов:

«Вернитесь, часы восторга,
Когда сердце Делии было моим;
Когда она цветами
Украшала мои виски».

Для нее он вырезал силуэты общих друзей и, покидая город, срезал одну из пуговиц своего мундира, которую в шутку преподнес ей на прощание. Мисс Ребекка Редман вышла замуж за полковника Элишу Лоуренса в декабре 1779 года.

Мисс Маргарет Чу, в честь которой майор Андре выступал с девизом «Нет соперников», вышла замуж в девятую годовщину Мешианзы за полковника Джона Игера Ховарда из Мэриленда. Ховарды из Бельвидера — известное балтиморское семейство, и этот молодой человек занимал видное место в Войне за независимость. Он присутствовал в битве при Уайт-Плейнс, отличился при Джермантауне, где столь многие из наших героев тщетно пытались переломить ход сражения, служил под началом Гейтса на Юге, а в битве при Коупенсе решил исход дня успешной штыковой атакой. Рассказывают, что одно время в его руках находились шпаги семи британских офицеров семьдесят первого полка. После войны он был губернатором Мэриленда и занимал другие важные общественные должности. Поистине, в данном случае «храбрые обрели прекрасных».

Одной из самых ярких фигур в этом блестящем собрании была Ребекка Фрэнкс, прославившаяся своим острым языком не меньше, чем Пегги Шиппен — изысканной красотой и грацией. Красивая, остроумная и богатая наследница, соединявшая с этими достоинствами страстную приверженность роялистам, мисс Фрэнкс, неудивительно, заняла почетное место на британском празднестве. Она покорила сердце полковника сэра Генри Джонсона, который во время пребывания в Филадельфии был расквартирован у Эдварда Пенингтона, видного квакера, жившего на углу Краун-стрит и Рейс-стрит. Свадьба состоялась 17 января 1782 года, а после капитуляции под Йорктауном сэр Генри и его молодая жена отплыли в Англию. Полковник Джонсон был застигнут врасплох Уэйном у Стони-Пойнт в ночь на 15 июля 1779 года и взят в плен со всем своим отрядом. Впоследствии он отличился во время ирландского мятежа и был возведен в баронетское достоинство. Хотя Корнуоллис называет сэра Генри «безмозглым упрямцем» и считает, что его излишне хвалили, мы склонны полагать, что тот, кто решился выдержать град дерзких насмешек мисс Фрэнкс, должен был быть храбрецом. Она, судя по всему, не щадила ни друзей, ни врагов, и ее остроты всегда разили наповал — будь то вспышка быстрого ответа: «Нет, британцы, убирайтесь домой, вот что вы имеете в виду», когда сэр Генри Клинтон приказал оркестру играть «Британцы, ударьте дома!» на балу в Нью-Йорке, или ее колкий, резкий отпор, когда подполковник Джек Стюарт из Мэриленда после эвакуации Филадельфии британцами предстал перед ней в элегантном алом костюме со словами: «Я перенял ваши цвета, моя принцесса, чтобы вернее добиться любезного приема; соизвольте улыбнуться истинному рыцарю». На эту речь мисс Фрэнкс ничего не ответила, но, повернувшись к окружавшему ее обществу, воскликнула: «Как же осел гордится львиной шкурой!»

Одна из язвительных стрел этой дамы была направлена против генерала Чарльза Ли, и на сей раз дерзкая красавица нашла соперника по плечу: он не только опроверг ее обвинение в том, что он носил «зеленые бриджи, латанные кожей», но и в выражениях, более ядовитых, нежели учтивых, упомянул о ее собственных еврейских корнях. В этих шутках чувствуется привкус остроумия леди Мэри Уэртли Монтегю и Уолпола; однако они вызвали всеобщий смех в то время и, пожалуй, пришлись бы больше по вкусу в будущем доме мисс Фрэнкс, нежели в Америке.

Генерал Уинфилд Скотт приводит описание беседы с этой дамой в ее резиденции в Бате, когда годы прискорбно испортили красоту, некогда пленявшую все сердца. Старушка с живыми глазами в кресле-каталке встретила Скотта жадным, добрым взглядом и вопросом: «Это что, молодой мятежник?» Таковы были ее слова, однако до окончания беседы леди Джонсон призналась, что научилась гордиться своими соотечественниками-мятежниками и жалеет, что сама не была патриоткой. «Впрочем, не то чтобы небо обделило меня хорошим мужем», — отвечала она на мягкие упреки сэра Генри.

Когда американцы вернули себе контроль над Филадельфией, виги предприняли попытку не допускать на свои сборища тех дам, которые участвовали в Мешианзе и других британских увеселениях. С этой целью в «Городской таверне» был устроен бал «для тех барышень, которые продемонстрировали свою приверженность делу добродетели и свободы, пожертвовав ради любви к родине всяким удобством». Это звучало достаточно патриотично, однако мы узнаем, что вскоре после этого генерал Арнольд дал прием, на котором тори появились в полном составе — чему и не стоит удивляться, учитывая новость, сообщенную миссис Роберт Моррис своей матери примерно в то же время: «Должна тебе сказать, что Купидон нанес нашему генералу рану более смертоносную, чем все британские полчища, если только его нынешнее поведение не искупит прошлое — предмет его страсти зовут мисс Пегги Шиппен».

Поскольку Купидон вмешался в игру и привел к ногам одной из ярчайших красавиц-тори военного коменданта Филадельфии, мы с легкостью можем поверить, что суровая критика генерала Уэйна в адрес легкомысленных красавиц упала на глухие уши:

«Передайте тем филадельфийским дамам, которые посещали ассамблеи и приемы Хау, — пишет он в июле 1778 года, — что божественно милые, славные красные мундиры — искусные джентльмены гвардии и гренадер — были смиренны на равнинах Монмута».

«Рыцари Смешанных Роз и Пылающей Горы сложили свои лавры к ногам офицеров-мятежников, которые возложат их к стопам тех добродетельных дочерей Америки, что с радостью променяли городское удобство и изобилие на свободу и душевный покой в хижине».

ПРИМЕЧАНИЯ:

Приятно узнать, что мистер Джозеф Уортон, владелец Уолнат-Гроув, будучи гордым, отличался также благотворительностью, поскольку его имя обнаруживается среди щедрых жертвователей в пользу одной из первых филадельфийских богаделен.

Этот набросок работы майора Андре находится у мистера Эдварда Шиппена из Филадельфии.

«Все мы знаем о капитуляции Бергойна, но едва ли кто-то знает комедии Бергойна, между тем как комедии эти — одни из умнейших и ярчайших во втором ряду, наряду с “Наследницей” и “Дэми из Оукса”. В письме из Нью-Йорка от 2 июня 1777 года он заявляет: “Вы не можете вообразить ничего и наполовину столь прекрасного, как эта страна. Невозможно помыслить ничего столь восхитительного. Леди Холланд, несмотря на свои политические взгляды, уверен я, посочувствовала бы ей, если бы узрела те разрушения и запустение, что мы принесли в прекраснейшую и, воистину верю, счастливейшую часть вселенной”». — World Essays: William B. Reed, pp. 176, 177.

Из письма покойного Лоуренса Льюиса-младшего, написанного в 1879 году.

Оказывается, этот рыцарь со столь сияющим именем и эмблемой репутацией своей им не соответствовал. Мы узнаем, что он поступил на военную службу лишь ради того, чтобы добраться до Америки, был уволен, попытался примкнуть к колониальной армии, после чего был схвачен и отправлен в Англию. (German Allied Troops, 1776-1783, p. 333.)

Фред Д. Стоун. Пенсильванский журнал, т. III, с. 336.

Анналы Филадельфии Уотсона, т. II, с. 297.

Биографический очерк генерала Энтони Уэйна, «Регистр Хазарда», с. 389.

Нью-йоркские балы и приемы

Среди вычурных церемоний, сопутствовавших встрече и инаугурации первого президента республики, мы находим трогательно-простые штрихи: так, две замечательные хозяйки, миссис Вашингтон и миссис Адамс, в апреле и мае 1789 года были задержаны дома домашними хлопотами и потому пропустили все радостные манифестации по дороге, равно как и восторженный прием, оказанный их именитым супругам в городе Нью-Йорке. Миссис Вашингтон была занята наведением порядка в хозяйстве и отправкой фарфора, хрусталя, столового серебра и белья из Маунт-Вернона в столицу, тогда как из писем Джона Адамса мы узнаем, что его жена, которой он доверял настолько, что позволял ей распоряжаться овцами, коровами и прочим скотом по собственному усмотрению, занималась подобными делами в Брэйнтри, штат Массачусетс, перед переездом домашнего скарба в прекрасное загородное имение на Ричмонд-Хилл, которое мистер Адамс снял на сезон.

Хотя мистер Сэмюэл Брек, недавно прибывший из Европы, нашел Нью-Йорк в 1787 году «бедным городом с населением около двадцати трех тысяч человек, еще не оправившимся от ран Революции» и опустошительного пожара на его западной окраине, два года спустя он с удовольствием отмечает недавние улучшения — в частности, несколько красивых домов, построенных на Бродвее мистером Макомбом, в одном из которых проживал генерал Нокс, военный министр. Как только стало известно, что Нью-Йорк станет местом заседаний нового Конгресса, а генерал Вашингтон избран президентом, выбор подходящей резиденции для главы государства сделался предметом немалого интереса в республиканских кругах. Позднее президент занял дом мистера Макомба на Бродвее близ Боулинг-Грин, впоследствии известный как особняк Мэншн-Хаус и отель Банкера; однако его первой резиденцией стал дом Уолтера Франклина, что доказывает письмо из Нью-Йорка от 30 апреля 1789 года, которое наряду с другими семейными бумагами сообщает нам некоторые интересные факты об этом старом особняке и его обновлении в преддверии прибытия президента и его супруги, еще не вошедшие в истории того времени. Остроумным летописцем является миссис Уильям Т. Робинсон, а письмо адресовано мисс Китти Вистар из Брендивайна, впоследствии миссис Шарплз, из рук потомков которой оно благодаря их любезности попало к автору.

«Великое ликование в Нью-Йорке, — пишет она, — по поводу прибытия генерала Вашингтона. Изящная баржа, украшенная атласным навесом, с 12 гребцами в белых блузах и с синими лентами спустилась к Элизабеттауну в минувшую среду, чтобы привезти его сюда. У причала Кофейного дома была возведена эстрада, покрытая ковром, на которую ему предстояло ступить; там его ожидали рота конных стрелков, артиллерийская батарея и большинство жителей. Они с великой помпой прошествовали по Куин-стрит, в то время как музыка, барабаны и звон колоколов оглушали своими звуками. Накануне его приезда для него был арендован дом дяди Уолтера на Черри-стрит, и каждая комната обставлена самым изысканным образом».

«Вечер после прибытия Его Превосходительства ознаменовался всеобщей иллюминацией, за исключением квакеров и тех, кого именуют антифедералистами: окна последних, можете себе представить, слегка пострадали. Как только генерал принесет присягу, состоится грандиозный фейерверк — ожидается, что завтра. Обо всем остальном теперь едва ли говорят, кроме как о генерале Вашингтоне и о Дворце».

Упомянутый дворец — это, очевидно, бывшая резиденция Уолтера Франклина на углу Перл-стрит и Черри-стрит, принадлежавшая тогда его вдове, вышедшей замуж за мистера Сэмюэля Осгуда, генерального почтмейстера в новой администрации. Уотсон утверждает, что дом Франклинов на Перл-стрит был «номером первым по значимости», и в силу богатства и положения своего владельца он, несомненно, почитался лучшим в городе для этой цели. Миссис Робинсон описывает его как обставленный весьма роскошно; так оно, безусловно, и было в соответствии с тогдашними представлениями об элегантности. Корреспондентка мисс Вистар добавляет:

«Должно быть, тебе известно, что дядя Осгуд и Дуэр были назначены подыскать дом и обставить его; посему они возложили эту задачу на своих жен, полагая, что те справятся с ней лучше. Тетушка Осгуд и леди Китти Дуэр взяли на себя всё руководство. Я заглянула туда утром перед приездом генерала. Дом действительно делает честь моей тетушке и леди Китти: они не пожалели ни сил, ни средств. Я еще не закончила, моя дорогая, неужто ты не устала? Лучшая мебель в каждой комнате, а серебра и фарфора больше, чем я когда-либо видела прежде. Первый и второй этажи оклеены обоями, а полы застланы богатейшими турецкими и уилтонскими коврами».

Упоминаемый миссис Робинсон мистер Дуэр — это полковник Уильям Дуэр, в юности служивший адъютантом у лорда Клайва в Индии, а позднее занимавший важные посты при федеральном правительстве. Его жена приходилась дочерью генералу Уильяму Александру, претенденту на шотландский графский титул Стирлинга. Следовательно, она блистала в нью-йоркском обществе как леди Китти Дуэр, придавая вместе со своей родной сестрой, леди Мэри Уоттс, и леди Темпл оттенок британской аристократии республиканским кругам. Джон Квинси Адамс описывает леди Китти как «одну из самых прелестных женщин в городе», — свидетельство, впрочем, едва ли подкрепленное ее портретом с утрированной прической того времени.

Дом Уолтера Франклина на Черри-стрит и дом его брата Сэмюэля, располагавшийся за углом на Перл-стрит, находились неподалеку от портового квартала города, чем напоминали модные филадельфийские резиденции того же периода. Вокруг этих прекрасных старых домов роится множество интересных семейных преданий; в них собиралась компания веселых девушек, очаровывавших британских офицеров во время оккупации города точно так же, как их подруги-квакерки делали это в старой Филадельфии. Некоторые офицеры были расквартированы у Франклинов, среди них — лорд Роудон и адмирал лорд Ричард Хау, командовавшие соответственно армией и флотом. Салли Франклин, автор цитируемого нами письма, была тогда юной и очень красивой девушкой. Ее брак с мистером Робинсоном заключили, пока британцы удерживали Нью-Йорк. Она явно пользовалась огромной любовью у командовавших офицеров, которые умоляли позволить им присутствовать на ее свадьбе в квакерском молитвенном доме. В этой просьбе отказали на том основании, что церемония будет весьма скромной. Британские офицеры, как сообщала нам мисс Ребекка Фрэнкс, не привыкли принимать отказ, если он не подкреплен ядрами и картечью. И вот в утро свадьбы, когда прекрасная невеста в белом шелковом платье и белой шляпке стояла в старинном молитвенном доме, внимая словам возлюбленного: «Я беру эту подругу, Сару Франклин, в свои законные жены», — внезапно послышался звук шагов и стук шпаг о скамьи, и — о чудо! — лорд Роудон, лорд Хау и свита молодых офицеров, блистающих нарядными мундирами и золотым шитьем, предстали внутри священного ограждения собрания. Они уселись со злым умыслом на длинную скамью напротив невесты, которой теперь пришла очередь держать слово. Дрожа и тщательно избегая взглядов чужаков, пообедавших заставить ее улыбнуться посреди церемонии, она справилась со своей ролью, объявив о своем намерении взять друга Уильяма в законные мужья. Когда брачное свидетельство подписали, к нему добавились имена лорда Хау, лорда Роудона и прочих офицеров, а прекрасная Сара Робинсон продемонстрировала свой великодушный дух еще и тем, что разрешила тем из незваных гостей, кто был ей хорошо знаком, вернуться в дом и отведать свадебного угощения.

Девушкам из Нью-Йорка выпало больше времени наслаждаться обществом бравых красномундирников, чем их филадельфийским подругам, а потому они сильнее рисковали потерять из-за них головы. Заключались и браки с британскими офицерами — как, например, в семье Эндрю Эллиота, лейтенант-губернатора Нью-Йорка, одна из дочерей которого вышла замуж за адмирала Роберта Дигби, а другая, Элизабет, стала женой Уильяма, десятого барона и первого графа Кэткарта — того самого, что в бытность лордом Кэткартом фигурировал в качестве главного героя Рыцарей Смешанной Розы на Мешианзе. Мисс Филипс также уступила обаянию врага, выйдя замуж за достопочтенного Лайонела Смайта, сына Филипа, четвертого виконта Страффорда, бывшего в то время капитаном двадцать третьего британского пехотного полка. Большинство нью-йоркских красавиц питали, выражаясь словами Грейдона, «достаточную терпимость к нашему делу, чтобы выходить замуж за офицеров Континентальной армии», и когда новая администрация пришла к власти, мы видим их столь же готовыми танцевать под музыку вигов, как прежде — под музыку тори. Граф де Мустье вскоре предоставил этим беспристрастным прелестницам возможность продемонстрировать свои терпсихореские таланты на весьма элегантном балу, данном в честь президента Вашингтона спустя две недели после его инаугурации в доме Макомба на Бродвее, впоследствии занятом президентом Вашингтоном. По этому случаю союз Франции и Америки был представлен в котильоне: половина танцоров была в французских костюмах, а другая — в американских; дамы, представлявшие Францию, носили красные розы и цветы Франции, а американские дамы — синие ленты и американские цветы. Мистер Элиас Будино, председатель комитета Конгресса, в описании этого бала, отправленном своей жене в Филадельфию, упоминает, как эти представители союзных держав вошли в зал попарно и пустились в то, что он остроумно называет «самым диковинным танцем, именуемым en ballet, дабы явить счастливый союз между двумя нациями».

Граф де Мустье сменил Барбе-Марбуа на посту французского посла в Соединенных Штатах и был настолько привязан к устройству приемов, что имел обыкновение называть себя «не иначе как содержателем таверны», добавляя в шутку, что «американцы проявили любезность и не потребовали его отзыва». Об этом новом посланнике мистер Мэдисон писал мистеру Джефферсону в Париж: «С большим удовольствием сообщаю вам, что Мустье начинает казаться приемлемым; и с еще большим — что мадам де Брехан начинает восприниматься в том свете, которого она, надеюсь, заслуживает». Эта дама, Анна-Флоре Милле, маркиза де Брехан, приходилась сестрой графу де Мустье и помогала ему принимать гостей в его доме. Ее описывают как странную, причудливую старуху, которая обожала играть с негритецком и ласкать обезьянку. При всех своих эксцентричных манерах она, судя по всему, обладала определенным талантом и немалым художественным мастерством, поскольку не только написала несколько портретов Вашингтона, но и совершила подвиг, удающийся редким портретистам: сумела угодить самому натурщику.

Примерно за неделю до приема графа де Мустье состоялся инаугурационный бал, который, если верить тогдашним сплетням, представлял собой весьма грандиозное и внушительное торжество. Хотя то были дни дилижансов и неторопливых путешествий, в Нью-Йорке находилось немало гостей из других городов, о чем свидетельствует письмо мисс Берты Ингерсолл, написанное с места празднеств мисс Салли МакКин в Филадельфию.

«Мы останемся здесь, — пишет она, — даже если нам придется спать в палатках, как это предстоит многим. Мистер Уильямсон обещал забронировать нам комнаты у Франсиса, но он был забит до отказа уже давным-давно, равно как и любое другое приличное общественное заведение, и пока мы ждем у миссис Вандерворт на Мейден-лейн окончания обеда, двое наших кавалеров рыщут по городу, преисполненные решимости добыть для нас лучшие места для проживания, какие только можно раздобыть за любовь, деньги или самые убедительные речи».

Миссис Вашингтон всё еще оставалась в Маунт-Верноне 7 мая, в день инаугурационного бала, в силу чего история о возвышающемся на несколько ступеней выше пола бального зала диване для размещения президента и его жены во время танцев лишена всяких оснований — равно как и столь же нелепая история о том, как дородная миссис Нокс пробивала себе дорогу к этому кругу и была вынуждена внезапно покинуть возвышение, поскольку на платформе для нее не нашлось места. Пусть для президента и его супруги не сооружали помоста, недостатка в этикете и церемониях на этом республиканском празднестве не наблюдалось: мужчины облачились в кюлоты той поры, столь выгодно подчеркивавшие их величественные пропорции, и повсюду, по свидетельству Хантингдона, еще виднелись напудренные головы — как у мужчин, так и у женщин. Костюм президента в подобных случаях состоял из полного облачения из черного бархата, длинных черных шелковых чулок, белого жилета, серебряных пряжек на коленях и туфлях; волосы пудрились и собирались сзади в черный шелковый мешочек, перевязанный бантом из черной ленты. Он носил легкую парадную шпагу с богато украшенным эфесом и зачастую держал в руке треуголку, украшенную американской кокардой. Вице-президент Джон Адамс облачился в полный костюм из сукна цвета иссохшей травы, с париком в мешочке и кружевными манжетами. Кружева джентльменов, по-видимому, не уступали дамским, хотя в их нарядах богатые шелка, атлас и парча уже начали уступать место сукну различных расцветок, словно предвосхищая менее вычурный мужской костюм более поздних времен.

«Собрание дам» на этом балу, пишет современник, «было многочисленным и блестящим, и одеты они были с безупречным вкусом и изяществом. Присутствовало свыше трехсот человек, и удовлетворение, живость и восторг лучились на каждом лице». Полковник Уильям Лиит Стоун из Нью-Йорка так описывает один из туалетов: «Это было простое платье из небесно-голубого атласа с юбкой из белого атласа. На шее красовался весьма крупный платок из итальянской марзы в полоску с атласным краем. Головной убор представлял собой атласное пуф-изделие в форме шапочки-глобуса, чепец или тулья которого состояли из белого атласа с двойным крылом в крупные складки, отделками в виде венка из искусственных роз. Волосы были уложены прядями, четыре из которых в два яруса падали по обеим сторонам шеи и поддерживались сзади парящим шиньоном». Мы можем верить полковнику Стоуну на слово, что наряд этот выглядел привлекательно, хотя современному уху это описание таковым не кажется, особенно с учетом тяжелых головных украшений. Однако дамы первой администрации сделали один важный шаг, за который следовало бы вознести горячие благодарения. К тому моменту они отказались от нескладных причесок, возводивших пирамиды к небу на протяжении ряда лет и — сопровождавшихся скудными драпировками на плечах и груди — побуждавших какого-то острослова обвинять модниц в том, что они обирают собственную грудь ради марли, батиста и муслина для украшения голов, в то время как другой сатирик писал:

«Дайте Хлое бушель конского волоса и шерсти,
Клея фунт и помады фунт;
Десять ярдов веселой ленты для ее милого черепа,
И марлю, чтобы окутать его кругом».

Быть может, именно подобные эпиграммы подтолкнули к смене моды; а скорее всего, некая птичка из Франции шепнула дамам на ушко, что там эта могучая пирамида пала. По какой бы то ни было причине, конструкция из волос, цветов, перьев и драгоценностей больше не воздвигала свое внушительное завершение над челом красавиц, и многие полотна Стюарта, Малбона, Трамбулла и Копли, запечатлевшие женщин этой эпохи, изображают волосы уложенными низко, с локонами и лентами à la Grecque или умеренно высоко взбитыми à la Pompadour.

В одной из газет того времени читаем:

«В четверг вечером подписчики Танцевальной ассамблеи дали элегантный бал и прием. Президент Соединенных Штатов изволил почтить общество своим присутствием. Также присутствовали Его Превосходительство вице-президент, большинство членов обеих палат Конгресса, Его Превосходительство губернатор [Клинтон] и множество иных почтенных особ; присутствовали Его Превосходительство граф де Мустье — посол Его Христианстейшего Величества, барон Штейбен и прочие иностранные гости высокого звания, равно как и прекраснейшие дамы Нью-Йорка».

Среди них находились мисс Ливингстон — одна из них вышла замуж за мистера Ридли из Балтимора, мисс Ван Хорн — «явные сторонники вигов, — замечает Грейдон, — несмотря на их любезность по отношению к британским офицерам», и мисс Уайт, жившие на Уолл-стрит близ Бродвея, одной из которых была адресована следующая эпиграмма некоего светского щеголя по фамилии Браун:

«Прелестная дева, я думал порой,
Верно ль зовут тебя по имени?
Твоя грудь холодна, как снег зимой,
Что нам явит равный белизне мотив;
Но когда твое прекрасное лицо узрят,
Ты — прелестнейшая из брюнеток отряд.
Развей наши сомнения: признайся вновь,
Что тебе ближе блеклый Браун».

Очевидно, эта прекрасная Уайт не питала постоянной склонности к Брауну, поскольку одна из сестер стала леди Хейз, а вторая вышла замуж за одного из Монро. Здесь же стройными рядами выстроились Осгуды, Филипсы, Рутерфорды, Ван Кортландты, Ван Зандты, Клинтоны, Монтгомери, Деланси, Де Пейстеры, Киссамы, Бликеры, Кларксоны, Верпланки, Скайлеры, Ван Ренсселеры и Макомбы. Как же старые имена повторяются в сегодняшней общественной жизни! На этих инаугурационных торжествах выделялись Ливингстоны из Клермонта, главный судья штата Нью-Йорк Йейтс, подтянутая фигура военного вида Моргана Льюиса — великого маршала инаугурационных церемоний, миссис Доминик Линч, миссис Эдгар, миссис Провост, леди Стирлинг и две ее дочери — леди Мэри Уоттс и леди Китти Дуэр. Мы узнаем, что их тетушка, миссис Питер Ван Бруг Ливингстон, удостоилась чести танцевать котильон с президентом, который открыл бал с женой мэра Нью-Йорка миссис Джеймс Дуэйн. Он также танцевал менуэт с миссис Джеймс Гомер Максвелл, с которой в бытность ее мисс Кэтрин Ван Зандт неоднократно танцевал во время расквартирования армии в Морристауне. Когда Вашингтон ступил на арену, танцы словно возвысились до достоинства государственной функции, и в подтверждение изящества, с которым Его Превосходительство отсчитывал па, рассказывают, что некий французский джентльмен, понаблюдав за ним в танце, отвесил ему высший комплимент, заявив, что парижское воспитание не могло сделать его движения более восхитительными. Миссис Джеймс Бикман, урожденная Джейн Кетелетас, блистала на балу де Мустье неделю спустя, и, глядя на ее безмятежное лицо в обрамлении маленькой шапочки из марли и лент, которая казалась бы невыгодной для менее совершенных черт, мы охотно верим, что она занимала видное место и в инаугурационных торжествах. Миссис Уильям Смит, вернувшаяся из Лондона, где ее муж служил секретарем американской миссии, присутствовала на вечере наравне с леди Темпл — американской женой сэра Джона Темпла, британского генерального консула, которую маркиз де Шастеллю нашел столь выдающейся, что упоминать о ее красоте излишне. Ее супруг, сэр Джон, держался с «необыкновенной спесью», как выражается миссис Уильям Смит, и эта независимая дамочка отказалась наносить визиты моей леди, поскольку полагала, что сэр Джон выказывает недостаточно уважения ее благоверному. Леди Кристиана Гриффин, шотландская жена Сайруса Гриффина, председателя Конгресса, также оказалась среди гостей того вечера.

Среди нью-йоркских женщин, чьи мужья занимали высокие посты, значились миссис Александер Гамильтон; миссис Ральф Айзард, жена сенатора от Южной Каролины, чья фамилия дала миссис Баче повод для каламбура о том, что она знает всё южнокаролинское от B до Z (izzard); миссис Роберт Р. Ливингстон, дочь полковника Генри Бикмана, чей муж неделей ранее привел к присяге президента; миссис Кинг, урожденная Мэри Алсоп, о браке которой с Руфусом Кингом Джон Адамс отзывается как о «дополнительных узах, цементирующих любовь между Нью-Йорком и старым Массачусетсом», и миссис Элбридж Герри, жена сенатора от Массачусетса. Преподобный Манассех Катлер навещал Герри во время их проживания в Филадельфии и отзывался о красоте и талантах нью-йоркской дамы с восторгом. Он выразил ей свое удивление по поводу раннего подъема филадельфийских дам, отметив, что застал их за завтраком в половине шестого утра, тогда как в Бостоне едва ли увидишь завтрак раньше девяти без риска впасть в истерику. На что миссис Герри возразила, что привыкла к ранним подъемам и находит их полезными для здоровья.

Величавая учтивость и достоинство в сочетании с некоторой простотой, рожденной пионерским бытом в новой стране, судя по всему, составляли отличительные черты этого старинного общества, а также четы, что председательствовала в нем и так искусно совмещала отправление государственных должностей со священными требованиями семейной жизни.

В дни уединения в Маунт-Верноне, когда миссис Вашингтон была занята наставлением своих служанок или домашними делами, она всегда одевалась просто, в ткани домашнего производства. Однако по торжественным случаям она умела появляться в богатых нарядах из бархата, атласа и кружев, в то время как президент, хотя и явился на церемонию инаугурации в костюме из сукна американского производства, по праздникам облачался в бархат и атлас, которые так ему шли. Приверженный республиканским взглядам в государственных делах, Вашингтон, судя по всему, в большей степени склонялся к пышности и церемониалу дворов Старого Света, нежели к предельной, почти обнаженной простоте, которая воцарилась при последующей администрации. Заявление того неизвестного «виргинского полковника», который утверждал, что «поклоны» генерала Вашингтона «были более холодными и чопорными, чем все, что он видел в Сент-Джеймском дворце», звучит правдоподобно, хотя некоторые современники это и оспаривали, а мистер Брек сообщает нам, что у президента «была конюшня из двенадцати или четырнадцати лошадей, и он временами выезжал подышать воздухом в карете, запряженной шестеркой лошадей, и позади экипажа всегда бежали два лакея», добавляя: «Он знал, как поддерживать достоинство своего положения. Ни один из его преемников, за исключением старшего Адамса, не придавал должного значения определенной внешней пышности, которая кажется подобающей для главы великой нации. Я имею в виду не помпезность, а пристойный внешний вид благовоспитанного джентльмена». Президент, который так осознавал все достоинство, подразумеваемое его должностью, вполне естественно принес определенную долю формальностей и церемониала в общественную жизнь столицы, и когда миссис Вашингтон прибыла из Маунт-Вернона 27 мая, в старом доме Франклина на Черри-стрит стали давать приемы, равных которым по определенной парадности и изысканному аромату старинной учтивости мы уже никогда не увидим. Те, кто «с первыми знаками внимания и уважения выразили свое почтение любезной супруге нашего любимого президента, были», как пишет одна из тогдашних газет, «дамы достопочтенного мистера Лэнгдона [сенатора штата Нью-Гэмпшир] и достопочтенного мистера Далтона, госпожа мэр [миссис Джеймс Дуэйн], миссис Ливингстон из Клермонта, миссис канцлер Ливингстон, миссис Монтгомери, миссис Маккомб, миссис Линч, барышни Бэярд и великое множество других почтенных особ. Миссис Вашингтон из Филадельфии сопровождала супруга мистера Роберта Морриса». Мы также узнаем, что президент встретил свою жену в Трентоне и что она совершила путешествие к месту пребывания правительства на украшенной цветами и прекрасно укомплектованной гребной барже.

Хотя мы не склонны разделять мнение шевалье де Крекёра о том, что «если на американском континенте и был город, где английская роскошь выставляла напоказ свои безумства, так это Нью-Йорк» — учитывая, что Филадельфия под предводительством миссис Уильям Бингхэм продолжала отстаивать свое первенство в этой сфере, — мы готовы поверить, что в национальной столице наблюдалось изрядное количество как безумств, так и роскоши. Этот джентльмен, Сент-Жан де Крекёр, некогда генеральный консул в Нью-Йорке, вероятно, был удивлен, обнаружив хоть что-то приближенное к цивилизации в этом городе и стране, поскольку он восклицает: «Вы найдете здесь английские моды. В нарядах женщин вы увидите самые яркие шелки, газ, шляпки и чужие волосы». Забавно отметить в этой связи идеалы французского джентльмена относительно того, какой должна быть женщина. Случилось так, что он как раз сам подыскивал себе жену, и от нее, подобно идеальной женщине из притч Соломона, ожидали, что она будет тщательно следить за домашним хозяйством, искусно прясть лен и сбивать масло, а заодно обладать хоть немного развитым умом — ровно настолько, чтобы получать удовольствие от чтения вместе с мужем.

Миссис Уильям Смит, наблюдательница менее предвзятая, чем месье де Крекёр, описывая в письме матери обед у главного судьи Джея, который подавался по-французски (à la mode française), отмечала, что в Нью-Йорке было больше светскости и пышности, чем ей бы хотелось. Бриссо де Варвиль рассказывает о другом обеде — на этот раз в доме Сайруса Гриффина, на котором присутствовало семь или восемь женщин в огромных шляпах с перьями. Если эти шляпы были столь же изящными и к лицу, как та, что носила миссис Джон Джей на портрете кисти Пейна, у нас нет ни слова осуждения для этих старинных красавиц, хотя шляпа с перьями и кажется довольно странным завершением обеденного туалета — почти столь же странным, как рукава до локтей, обнаженные руки и муфта миссис Уильям Смит.

На своих официальных приемах, запечатленных мистером Дэниелом Хантингтоном на его знаменитой картине, миссис Вашингтон стояла в окружении дам из кабинета министров, а рядом с ней находилась величественная миссис Роберт Моррис; сама же она была самой величественной фигурой в этой группе. Президент переходил от одного гостя к другому, обмениваясь с каждым словом и радуя всех изысканной учтивостью своих манер. Прекрасные дамы и солидные джентльмены, многие из которых, подобно его превосходительству, носили пудреные головы и парики с кошельками, толпами подходили по двое и по трое, чтобы засвидетельствовать свое почтение первой леди страны. Если вокруг главы государства собирались великие мужи нации — те, кто, подобно Джону Адамсу, Роберту Моррису, Александру Гамильтону и Джону Джею, уже оставили глубокий след в прошлом, и которым в сочетании с более молодыми умами, такими как Джеймс Мэдисон, Руфус Кинг, Элбридж Герри и Оливер Элсворт, этот Цербер казначейства, суждено было вершить более размеренную историю будущего, то миссис Вашингтон объединила в своем Республиканском дворе самых благородных и прекрасных женщин страны. Среди них было немало тех, кто, подобно ей, разделял со своими мужьями тревоги революционной эпохи — в первую очередь миссис генерала Нокса, миссис Роберт Моррис и миссис Адамс; в то время как в группу помладше входили миссис Руфус Кинг, которую описывали как исключительно красивую женщину, миссис Герри, миссис Джордж Клинтон, миссис Уильям Смит (дочь Джона Адамса), миссис Уолтер Ливингстон, которую генералу Вашингтону однажды довелось принимать в деревенском стиле во время лагерной стоянки под Нью-Йорком, и — не последняя по привлекательности среди этих прелестных дам — миссис Джон Джей, дочь губернатора Ливингстона, которая разделяла с миссис Уильям Бингхэм из Филадельфии славу красивейшей и очаровательнейшей женщины Америки. Лавры между этими двумя высокородными дамами, по-видимому, делились поровну, так как обеих любили, ими восхищались и их чествовали как на родине, так и за рубежом. Маркиза де Лафайет, питавшая нежную привязанность к миссис Джей, с очаровательной простотой говорила, что «миссис Джей и она придерживались одного мнения: удовольствия можно найти и на чужбине, но счастье — лишь дома». Все портреты миссис Джей запечатлели лицо столь изысканной красоты, что нетрудно представить себе тот фурор, который она производила при иностранных и республиканских дворах.

Не кажется ли вам, что от этих старинных дам исходило какое-то неуловимое очарование утонченности и достоинства — подобно аромату, окружающему какой-то редкий и величественный экзотический цветок? У них было предостаточно досуга для ежедневного служения грациям, и они всегда предстают перед нами при полном параде: с уложенными или завитыми волосами, на высоких каблуках и в платьях из жесткой парчи или атласа. Мы никогда не застаем этих прекрасных дам в неглиже, да и не желаем этого; их очарование увяло бы перед лицом бесславной расслабленности свободного утреннего халата и просторных туфель так же верно, как увядает обаяние североамериканского индейца, когда он сбрасывает боевую раскраску и перья. Мы безмятежно читаем о том, как некоторые красавицы той эпохи просиживали всю ночь напролет с головами-пирамидками, подопертыми подушками, потому что парикмахер не успевал обойти всех клиентов накануне бала. Это было страдание ради красоты (souffrir pour être belle) в чистом виде; тем не менее, находя все это вполне соответствующим их величественной элегантности, за которую им приходилось платить свою цену, мы даже не задумываемся о том, как должно быть ныли их бедные шеи, предпочитая сосредоточиться на их триумфах при входе в бальный зал. Мы словно слышим мистера Суонвика или какого-нибудь другого поэта той поры, расточающего им самые экстравагантные комплименты и сокрушающегося о пустоте, оставленной отсутствием другой красавицы:

Скажи, средь блестящих рядов Прекрасных красавиц и франтов лихих, Иль Маркоэ нам не видать? Какая-то боль незваная На праздник прелестную деву манит Иль страх перед хворью гнетет?

Неужели Маркоэ не успела вовремя сделать прическу и потому пропустила бал? Мы удивляемся и, удивляясь, расточаем ей столько сочувствия из-за утраченного удовольствия, что забываем предаться морализаторству по поводу неуместности столь преувеличенных комплиментов мистера Суонвика, от которых вскружится голова любой современной девушке. Мы в нынешнем поколении переворачиваем порядок вещей с ног на голову: подобно любящим бабушкам и дедушкам, мы наслаждаемся живописной красотой этих величественных предков и, не задумываясь об их высшем благе, с энтузиазмом пересказываем их триумфы, желая хоть на мгновение повернуть время вспять и почувствовать то, что чувствовали они, когда весь мир лежал у их ног. По нашим меркам, это был очень маленький мир, но это был самый большой мир из тех, что они знали, и он целиком принадлежал им.

Каким же веселым маскарадом предстает перед нами эта старинная светская жизнь! Мы почти забываем, что картина эта пишется на суровом фоне войны, ибо это полотно, на котором все тени поблекли, оставив лишь яркие краски. Пусть так оно и остается. Зачем нам проливать слезы над столь давними печалями? Боль от них ушла безвозвратно, и уж конечно, нынешнему поколению не будет никакого вреда от того, что мы поразмышляем о красоте и изяществе тех прекрасных дам, которые правили балом в Нью-Йорке сто лет назад, или о мужестве и стойкости благородных мужей, собиравшихся вокруг них. Так проходит мирская слава! (Sic transit gloria mundi!) — восклицает моралист; но слава эта ушла не до конца, что доказывает наше нынешнее стремление вглядываться в нее, и ее вовсе не обязательно полностью стирать из радостной жизни сегодняшнего дня, если сердца под шельмаком и сукном бьются столь же преданно, сколь бились сердца отцов и матерей Республики под парчовыми корсажами и атласными жилетами.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[10] Этот дом был резиденцией Аарона Бёрра во время его дуэли с Александром Гамильтоном.

[11] Утверждение миссис Робинсон о том, что от пристани до самого дома была разостлана ковровая дорожка для шествования президента, более чем шестьдесят лет спустя было подтверждено очевидцем тех событий. Доктор Атли в 1850 году, будучи ординатором-практикантом в Пенсильванской больнице в Филадельфии, встретил восемьдесят двухлетнего старика, который, узнав, что молодого врача зовут Уолтер Франклин Атли, воскликнул от удивления и рассказал, что помнит, как видел генерала Вашингтона, поднимавшегося по реке в лодке и шедшего по ковру к дому Уолтера Франклина, где они с миссис Вашингтон должны были поселиться.

[12] «Леди Кэткарт была камерфрейлиной королевы Шарлотты. Питер Пиндар воспевает ее в Уеймуте в связи с безумными манерами короля:

Цезарь видит леди Кэткарт с книгой; Он спешит узнать, что это — жаждет взглянуть. "Что у вас в руке, моя леди? позвольте узнать?" — "Книга, коли угодно вашему величеству?" — "Ого! Книга — вещь хорошая, вещь хорошая, мне нравится книга. Очень хорошая вещь, моя леди, — дайте взглянуть. Война в Америке! моя леди, а? Дрянная вещь, моя леди! Бросьте, бросьте это прочь"». Жизнь майора Джона Андре (Life of Major John André), авторство Уинтропа Сарджента, стр. 147.

Жизнь майора Джона Андре, Уинтроп Сарджент, стр. 147.

[13] См. Армейский список (Army List), 1778 г.

[14] Эта шутка французского министра почему-то была воспринята всерьез (au sérieux) некоторыми авторами как намек на некое неясное происхождение, в то время как различными источниками подтверждается факт, что Элеонор-Франсуа-Эли, граф де Мустье, поступил на дипломатическую службу в восемьдесят лет (ошиб. ориг.: в восемнадцать) и после представления своей страны при нескольких иностранных дворах дважды получал предложение занять пост министра иностранных дел от Людовика XVI.

[15] Юнайтед стейтс газет (United States Gazette), 9 мая 1789 г.

[16] Интересно переключиться с этих республиканских торжеств на чтение дневника моравского пастора, написанного в Нью-Йорке во время оккупации британцев, где упоминаются «балы в день рождения» короля и королевы, празднования «Дня коронации» и ликование по случаю прибытия «Его Королевского Высочества принца Вильгельма Генриха, третьего сына нашего дорогого короля, любезного молодого принца, который принес радость всем, кто его видел». — Дневник Эвальда Густава Шаукирка (Diary of Ewald Gustav Schaukirk).

[17] «Старый дом Бикманов, построенный Джеймсом Бикманом и стоящий в трех милях от Сити-холла в Нью-Йорке, стал местом череды интересных событий. Во время британской оккупации города в нем располагался главнокомандующий их армии, а одна комната наверху у лестницы была занята майором Андре накануне его отправки вверх по реке в злополучную экспедицию на Вест-Пойнт, в то время как (какая странная ирония судьбы) всего в нескольких ярдах от него до сих пор стоит [1848] тот самый зеленый дом, где капитан американской армии Натан Хейл предстал перед судом и был приговорен к смертной казни как шпион». — Джером Б. Холгейт (Jerome B. Holgate).

[18] Очевидно, имеется в виду семейство Би из Южной Каролины.

Американское философское общество

Ни в одном из своих замыслов и начинаний доктор Франклин столь ярко не проявил широту и универсальность своего ума, как в своем плане создания в Новом Свете объединения для всеобщего распространения полезных знаний, которому Старый Свет должен был послужить источником подспорья и от которого он со временем должен был сам черпать плоды. С этой целью в 1743 году он выступил с предложением об организации Американского философского общества и руководстве им, задачей которого было установить переписку с центральной ассоциацией в Филадельфии для всех ученых, философов и изобретателей на этом континенте и в Европе. Сколь бы смелым ни был этот замысел по своему размаху и охвату, в мелких деталях он отличался практичностью самого автора. Гамильтоны и Франклины могли «видеть сны и грезить наяву» до конца дней своих; однако они не создали бы никаких правительств и не основали бы никаких научных учреждений, призванных пережить века, если бы их идеализм не уравновешивался крепким здравым смыслом, который Гизо называет «гением человечества». Именно это сочетание идеального и практичного принесло Франклину такое признание со стороны французов. Мирабо назвал его «мудрецом двух миров», проявив более широкий размах мысли, чем люди нашей эпохи, когда на него по сей день претендуют — подобно спорному младенцу, принесенному к царю Соломону, — два города: Бостон, где он впервые увидел свет, и Филадельфия, где он столь щедро сеял его.

Хотя существует огромное количество документальных свидетельств того, что Американское философское общество стало прямым результатом предложения Франклина 1743 года и что до начала войны с Великобританией оно было активной и полезной организацией, насчитывавшей множество членов как в самой Америке, так и за рубежом, двое биографов доктора Франклина уделили его трудам на этом поприще весьма скудное внимание. Профессор Макмастер в своей недавней интересной книге о Франклине как литераторе отмахивается от его предложения учредить такое общество как от неудачного; [19] в то время как мистер Партон, упомянув о факте основания Франклином Философского общества в соответствии с его предложением 1743 года, добавляет: «Общество было создано и продолжало существовать в течение нескольких лет. Тем не менее успех его не был ни великим, ни долговечным, ибо в ту пору круг людей, способных проявлять глубокий интерес к науке, был слишком ограничен для надлежащей поддержки подобной организации». [20]

Поскольку оба эти историка упоминают Философское общество позже — а мистер Партон довольно подробно останавливается на нем в своей «Жизни Джефферсона», — вполне вероятно, что они не считали это раннее общество тождественным тому, которое в 1767 году обрело второе дыхание, избрало ряд влиятельных членов и создало себе завидную репутацию в Европе и Америке в последние годы столетия. Спаркс и Бигелоу, однако, придерживаются — как выражается историограф общества доктор Роберт М. Паттерсон — истинного взгляда на вещи, прослеживая его как непрерывно действующую организацию вплоть до предложения доктора Франклина, обнародованного в 1743 году. Более того, они уводят его истоки еще дальше в прошлое, возводя его в первую очередь к старому Клубу хуторян (Junto) 1727 года. Описав работу «Хуторян» (Junto), или «Общества кожаных фартуков», сформированного из числа «изобретательных знакомых» Франклина, — этакого дискуссионного клуба умных молодых людей, — Джаред Спаркс говорит: «Сорок лет спустя после своего основания он лег в основу Американского философского общества, первым президентом которого стал Франклин и чьи изданные “Труды” внесли вклад в развитие науки и распространение ценных знаний в Соединенных Штатах». [21] Поскольку большинство проектов Франклина обсуждалось в том самом кругу единомышленников, который составлял Клуб хуторян, это утверждение никак не противоречит мнению доктора Паттерсона.

Доктор Франклин в своем предложении привел перечень тем, которые должны были привлечь внимание этих философов Нового Света. Он включал «исследования в области ботаники; медицины; минералогии и горного дела; химии; механики; искусств, ремесел и мануфактур; географии и топографии; сельского хозяйства»; а дабы из этого исчерпывающего перечня предметов не было упущено ничего лишнего, добавлялось, что ассоциация должна «уделять внимание всем философским экспериментам, проливающим свет на природу вещей, способным приумножить власть человека над материей и приумножить удобства или радости жизни». Обязанности секретаря общества были четко прописаны и отличались особой тягостностью: помимо исправления, реферирования и систематизации тех документов, которые в этом нуждались, они включали в себя обширную переписку с зарубежными странами. Эту должность доктор Франклин взял на себя, заметив с долей скромности, которая кажется несколько наигранной, что он «будет секретарем до тех пор, пока они не подыщут кого-нибудь более способного». Впрочем, в своей «Автобиографии» он рассказывает, что однажды по совету друга-квакера добавил смирение в список своих добродетелей, и подобная форма выражения вполне могла быть одним из таких навязанных самому себе упражнений.

Американской науке, быту и словесности суждено было — едва лишь Философское общество оказалось создано — испытать на себе его важнейшее влияние. Среди его членов числились литераторы, государственные деятели и художники, а также ученые и изобретатели. На его заседаниях зачитывались ученые трактаты о государственном устройстве, истории, образовании, филантропии, политике, религии, богослужении и, превыше всего, о здравом смысле; и все это в дополнение к многочисленным научным докладам, которые читались и рассылались участниками, тогда как среди похвальных слов и надгробных речей (oraisons funèbres), произнесенных в память об ушедших из жизни членах, можно найти сочинения, достойные самого Боссюэца.

Уже в 1769 году общество имело членов в различных колониях, на Барбадосе, в Антигуа, в Гейдельберге и Стокгольме; в Эдинбурге его членом состоял выдающийся доктор Уильям Каллен, в Лондоне — доктор Джон Фотергилл, а в Париже — ученый граф де Бюффон. На родине оно объединяло таких людей, как Фрэнсис Хопкинсон — государственный деятель и автор прозаических и поэтических произведений; доктор Финеас Бонд и его брат Томас, оба являвшиеся членами-основателями; доктор Адам Кун и Дэниел Дьюлани из Мэриленда. В этих ранних списках мы обнаруживаем Пьера Эжена ду Симитье, входившего в комитет по разработке эскиза государственного герба; Бенджамина Уэста; Джона Дикинсона, писавшего в ту пору свои «Письма фермера», которым суждено было принести ему известность по обе стороны океана; а также Джона Бартрама, королевского ботаника, который разбил свой знаменитый ботанический сад близ Грейс-Ферри и своими руками построил дом, над окном кабинета которого красуется его благочестивое исповедание веры:

Лишь Бог — Всемогущий Владыка, Святой, Мною чтимый.

Джон Бартрам, 1770 г.

Будучи пионером на этом поприще, он признан величайшим из американских ботаников и — вопреки правилу, обычно подтверждаемому сыновьями великих людей, — имел радость видеть, как его изыскания с успехом продолжает его сын Уильям Бартрам, который также внес свой вклад в виде оригинальных статей для общества.

В письме 1744 года достопочтенному Кадволладеру Колдену, лейтенант-губернатору Нью-Йорка, выдающемуся ученому и новатору в определенных областях, доктор Франклин писал:

«Случилось так, что я нахожусь в этом городе по некоторым особым делам, и имею удовольствие получить здесь ваше письмо от 28-го числа прошлого месяца. И ныне могу уведомить вас, что Общество — по крайней мере в том, что касается Филадельфии, — фактически сформировано и провело несколько заседаний к взаимному удовольствию; как только я вернусь домой, то отправлю вам краткий отчет о том, что было сделано и предложено на этих встречах».

Далее следует список членов из Филадельфии, Нью-Йорка и Нью-Джерси, к которому автор добавляет:

«Мистер Николлс рассказывает мне о нескольких других джентльменах из этого города [Нью-Йорка], которые склонны поддержать это начинание. Имеется ряд других лиц в Виргинии, Мэриленде, Каролине и штатах Новой Англии, которые, как мы ожидаем, присоединятся к нам, как только им станет известно, что Общество начало оформляться. Я остаюсь, сэр, с глубоким уважением,

Ваш покорнейший слуга

Б. Франклин.

Достопочтенный Кадволладер Колден был одним из членов-основателей Американского философского общества и принимал самое деятельное участие в его создании и развитии. Он и доктор Франклин были близкими друзьями и имели обыкновение делиться друг с другом своими научными открытиями. Именно доктор Колден внедрил в изучение ботаники в Америке систему Линнея.

Одним из учредителей и первым президентом этого общества был мистер Томас Хопкинсон, которого доктор Франклин называл своим «изобретательным другом» и которому он выражает признательность за демонстрацию «способности острия отводить электрический огонь». Другим «изобретательным другом», которому он не выражает столь глубокой признательности, был преподобный Эбенезер Киннерсли, профессор Филадельфийского колледжа, которому, как ныне общепризнано, Франклин был обязан значительной долей своего успеха в важных электрических открытиях. Мистер Партон отмечает, что в 1748 году «мистер Киннерсли придумал забавный эксперимент с волшебной картиной. Фигура его величества короля Георга II (“Да хранит его Бог”, — вставляет в скобках лояльный Франклин при рассказе этой истории) была устроена таким образом, что всякий, кто пытался снять корону с его головы, получал мощнейший удар током». Этим остроумным изобретением мистер Киннерсли зарекомендовал себя отчасти пророком, а не только ученым, ибо, несмотря на сильный удар, полученный поборниками королевской власти в колониях несколько лет спустя, было убедительно доказано, что корону всё-таки можно снять.

Разрабатывая правила управления Философским обществом, доктор Франклин советует поддерживать переписку не только между центральной организацией и ее членами в различных колониях, но также с Лондонским королевским обществом и Дублинским обществом. Тем самым лица, проживающие в отдаленных уголках Соединенных Штатов, получали возможность находиться в прямой связи с последними открытиями ученых Старого Света во всех областях их деятельности. Нам невозможно вообразить, что значила подобная переписка для интеллигентных людей, живших вдали от центров просвещения и образования в те времена, когда книг было мало, а журналов и периодики — еще меньше. Много лет спустя, когда французский ботаник Андре Мишо был назначен своим правительством для изучения деревьев этого континента с целью их последующего завоза во Францию, он вез с собой рекомендательные письма от Философского общества одному из его членов, проживавшему в Лексингтоне, штат Кентукки.

«Во время моего пребывания в Лексингтоне, — пишет Мишо, — я часто виделся с доктором Сэмюэлем Брауном из Виргинии, врачом Эдинбургского колледжа и членом Философского общества... Регулярно получая научные журналы из Лондона, он всегда находится в курсе новых открытий и обращает их на пользу своим согражданам. Именно ему они обязаны появлением прививки от коровьей оспы. К тому времени он уже сделал прививки более чем пятистам жителям Кентукки, тогда как в Нью-Йорке и Филадельфии еще только делали первые попытки в этом направлении».

Как ни приятно было Мишо обнаружить цветы науки, распускающиеся в этих западных диких краях, мы можем лишь вообразить, какое еще большее наслаждение должен был испытать такой человек, как доктор Браун, при встрече и беседе с этим иностранцем, только что прибывшим из очагов учености Старого Света, с его интереснейшим запасом новостей — как политических, так и научных. То были бурные дни Консульства во Франции, когда лорд Нельсон одерживал победы для Англии на северных морях; и мы можем живо представить себе этих двух ученых мужей, сидящих перед огромным дровяным камином с дымящейся чашей пунша на основе знаменитого кентукки-яблочно-винного бренди, отвлекающихся от путей науки, чтобы обсудить победы Наполеона, коалицию против Англии и убийство императора Павла в России, за которым последовал договор между его преемником и британским монархом.

Американская наука находилась в состоянии обнадеживающей активности в период между 1750 и 1767 годами, ибо в те годы в Филадельфии насчитывалось не менее трех обществ, чьи цели и занятия в основном совпадали: продвижение полезных знаний и сплочение их приверженцев. Этим обществами были второй Клуб хуторян (в который входил неутомимый доктор Франклин), Американское философское общество и Американское общество. Подобный раскол в рядах науки, вероятно, проистекал из розни между сторонниками семейства Пеннов и теми, кто был настроен против них; эти партии были настроены друг против друга столь же яростно, сколь позже — федералисты и демократы-республиканцы, или же, еще позже, виги и демократы. К счастью для историка, которого до крайности путают все эти клубы хуторян, малые хуторки, американские общества, бывшие философскими, и философские общества, бывшие также американскими, упомянутые организации проявили склонность к объединению и в 1769 году слились в единое общество под названием «Американское философское общество, заседающее в Филадельфии, для содействия полезным знаниям». Поскольку это название оказалось несколько «неудобным для повседневного использования» — если позаимствовать формулировку одной патриотически настроенной фермерши, которая дала одному из своих отпрысков полное имя республиканского бюллетеня 1860 года: «Авраам Линкольн Ганнибал Гамлин», — оно постепенно сократилось до Американского философского общества, каковое ныне осталось единственным.

Президентом этого объединенного общества был избран доктор Франклин — первый в славной череде председателей, чьи портреты украшают стены старинных комнат на Пятой улице, где философы собирались более ста лет назад. В 1785 году общество получило земельный грант от штата Пенсильвания, а в 1787 году завершилось строительство его зала — того самого, что используется по сей день и в солнечных комнатах которого ныне собраны реликвии, сокровища и воспоминания целого века. Здесь находится то самое старое кресло, на широком подлокотнике которого Джефферсон написал Декларацию независимости, а здесь хранятся автографы и рукописные письма столь ценные, что душа коллекционера преисполняется «зависти, ненависти, злобы и всякого немилосердия». По одну сторону зала висит знаменитый и в высшей степени характерный портрет доктора Франклина [23] в синем кафтане, большом парике и очках, а неподалеку возвышается его мраморное изваяние работы Гудона, статуя Вашингтона работы которого украшена гордой надписью: «Fait par Houdon, citoyen Français».

Доктор Франклин ежегодно переизбирался президентом общества, а во время его пребывания за границей обязанности председателя исполнял доктор Томас Кадваладер. Бриссо де Варвиль, прибыв в Филадельфию в 1788 году, с благоговением, редким для француза, восклицает: «Слава Богу, он все еще жив! Этот великий человек, столько лет бывший наставником американцев, так славно поспособствовавших их независимости; смерть угрожала его дням, но наши страхи развеяны, и здоровье его восстановлено». Два года спустя тот же летописец фиксирует: «Франклин вкусил в нынешнем году благословение смерти, которой ожидал столь долгое время».

В должности президента Философского общества в 1791 году его сменил доктор Риттенхаус, величайший американский астроном, о котором Джефферсон говорил: «Мы считаем Риттенхауса равным любому живущему астроному; по гениальности же он должен быть первым, ибо он самоучка». Именно он представил обществу первую чисто научную статью в серии его «Трудов» — расчет прохождения Венеры по солнечному диску. Он также описал удивительный планетарий (оррерий), отображавший движение небесных тел полнее, чем когда-либо прежде, и сконструированный им самим в возрасте двадцати трех лет. В июне 1769 года он вел наблюдения за прохождением Венеры. «Весь небосвод был безоблачным», — сообщает Риттенхаус в своем отчете об этом событии; и молодой астроном был настолько взволнован, что в самый момент одного из касаний планеты диска солнца он буквально упал в обморок от переполнявших его чувств. Интересный отчет Риттенхауса об этом феномене, который до того наблюдался жителями Земли лишь дважды, был с удовлетворением встречен учеными мужами повсеместно. Те, кто посещает зал общества в наши дни, могут выглянуть во двор Капитолия (State-House) из того же окна, через которое Риттенхаус вел свои наблюдения, и сверить текущие часы по циферблату созданных его руками часов, которые, по словам смотрителя, «до сих пор идут исправно».

На почетном месте среди портретов ранних руководителей находится интересное полотно с изображением Томаса Джефферсона, бывшего третьим президентом как Философского общества, так и Соединенных Штатов. Эта картина, мастерски передающая интеллектуальное и одухотворенное лицо оригинала, была написана в Монтичелло мистером Салли, которого пригласили туда специально для этой цели. Джефферсон, который стал бы великим ученым, если бы страна не призвала его применить свои силы на поприще государственного деятеля, вполне естественно проявлял горячий интерес к Философскому обществу и состоял в его членах задолго до того, как в 1797 году был избран его президентом. Находясь за границей, он оспаривал доводы ученого графа де Бюффона о вырождении американских животных и в конце концов укрепил свои позиции, прислав изумленному французу кости, шкуру и роги огромного нью-гепширского лося. Это было столь же убедительно — и куда приятнее, — чем то, как доктор Франклин ответил на аналогичный аргумент о вырождении американских людей, заставив всех американцев и всех французов за столом встать. Поскольку его соотечественники оказались рослыми физически и возвышались над маленькими галлами, победа в споре осталась за добрым доктором.

И впрямь казалось, будто эти два великих человека, столь гармонично сочетавших идеальное и практическое, были рождены, чтобы доказать миру: гениальность высшего порядка в науке, словесности и государственном управлении вовсе не исключает того рода практических способностей, которые необходимы для успеха западного фермера или квалифицированного ремесленника. А потому, если доктор Франклин тратил часы досуга на изобретение усовершенствованной печи или объяснение Философскому обществу причин дымления определенных труб, мистер Джефферсон занимался тем, что проектировал плуг, за который получил золотую медаль от Франции, и подсчитывал количество бушелей пшеницы на акр в Монтичелло. В один день он увлечен семенами риса, ввозимыми из Италии, Леванта и Египта; в другой — помогает Философскому обществу составить инструкции для руководства Андре Мишо в его западных экспедициях. Их обоих интересовала сама жизнь — как в мелких деталях, влияющих на домашний уклад, так и в более широких вопросах, затрагивающих счастье государств и наций. В подробных указаниях мистера Джефферсона относительно воспитания дочерей и в его понимании тонкостей сельского хозяйства мы узнаем тот же тип практического здравого смысла, который столь ярко отличал доктора Франклина, о коем его новейший биограф отзывается в присущем тому сильном и афористичном стиле: «Все, что он сказал об экономии домашнего хозяйства или бережливости, здраво и поразительно. Ни один другой писатель не оставил стольких точных и оригинальных наблюдений об успехе в жизни. Ни один другой писатель не указал столь ясно путь к достижению наибольшего комфорта в жизни. То, что Соломон сделал для человека духовного, Франклин сделал для человека земного. Книга Притч — это сборник рецептов для собирания сокровищ на небесах. “Бедняга Ричард” — это сборник рецептов для собирания сокровищ на земле».

Помимо регулярных заседаний для решения деловых вопросов и научных целей, Философское общество имело свои праздничные дни, ежегодные обеды, а также особые приемы и развлечения в честь именитых гостей. Сюда в 1794 году прибыл преподобный Джозеф Пристли из Бирмингема, которого во Франции почитали слишком религиозным для ученого, а в Англии — слишком свободомыслящим для духовенства. Как первооткрыватель кислорода, друг Франклина, чьи опыты с электричеством он описывал, и преданный последователь дела свободы, доктор Пристли был тепло встречен Философским обществом, которое не только приняло его в свое ученое братство, но и даровало ему американское гражданство. За этим первым приемом последовал обед, данный ученым кружком в честь доктора Пристли.

До нас дошло множество анекдотов об этих старинных обедах, доказывающих, что, когда добрые философы откладывали науку в сторону, они оказывались такими же живыми рассказчиками (raconteurs) и жизнелюбами (bons vivants), каких только знал свет. В такие праздничные дни за столом собирались остроумный старый аббат Корреа де Серра, судья Питерс, мистер Дюпонсо, доктор Каспар Вистар, мистер Джон Воган, а позднее — доктор юридических наук Роберт Уолш и достопочтенный Уильям Шорт из Виргинии, оба отменные собеседники, Джордж Орд, архитектор Уильям Стрикленд и не лезущие за словом в карман острословы доктор Натаниэль Чепмен и Николас Биддл.

Мы находим немало записей остроумных высказываний судьи Питерса. С возрастом его острые нос и подбородок опасно сблизились. Один друг заметил ему как-то, что его нос и подбородок скоро сцепятся друг с другом. «Очень может быть, — ответил тот, — ибо между ними то и дело происходят резкие слова». Однажды, когда он был спикером Палаты собрания, один из депутатов, пересекая зал, споткнулся о ковер и растянулся во весь рост. Палата разразилась смехом, в то время как судья с абсолютно невозмутимым видом воскликнул: «Тише, тише, господа! Разве вы не видите, что член палаты находится на полу?» Лишенный чопорности, общительный, дружелюбный, судья Питерс был душой любой компании, в которую попадал; он поправил меру (так в тексте, переведем как «мэра») Уортона во время обеда, когда тот окликнул официанта: «Джон, вина еще», — заметив, что ему требуется целый демиджон, в то время как сам он «пил как рыба», как он выражался, из своего кубка с водой, не нуждаясь в каких-либо искусственных стимуляторах для поддержания вечно острого и искрометного ума.

Мистер Джордж Орд, который был восхитительным рассказчиком (raconteur) и одновременно ученым-натуралистом, с большим удовольствием предавался воспоминаниям о своем друге докторе Аберкромби, члене того же общества. Доктор Джеймс Аберкромби, в прошлом настоятель церквей Христа и святого Петра, был пастором старой закалки, который, готовясь к делам мира горнего, не пренебрегал и благами мира сего. Однажды, находясь с пастырским визитом в небольшом городке Шрусбери в Нью-Джерси, где была основана епископальная церковь, доктор Аберкромби был потчеван прекраснейшим старым мадером, который он пил с явным наслаждением и, вероятно, с некоторым удивлением от обнаружения столь изысканного напитка в той глуши. На следующий день, если верить рассказу мистера Орда, добрый пастор выбрал в качестве темы для проповеди тот самый уместный стих из Деяний апостолов, в котором апостол Павел говорит: «И иноплеменники оказали нам немало человеколюбия».

Еще одним духовным лицом в рядах этого ученого братства был Уильям Уайт, один из ранних американских епископов, который являлся страстным патриотом и душевным товарищем, а также усерднейшим церковником. Будучи близким другом художника Бенджамина Уэста, епископ Уайт любил рассказывать о том, как он помог Уэсту добиться руки его невесты, мисс Бетти Шевелл. Мистер Уайт (ошиб. ориг.: Уэст) находился в Англии и был столь занят написанием портретов для королевского двора и венценосной семьи, что не мог приехать в Америку, чтобы обвенчаться со своей невестой; но поскольку его отец как раз собирался отплыть в Англию, он написал мисс Шевелл, умоляя ее присоединиться к его отцу и совершить морское путешествие вместе с ним. Брат мисс Шевелл, противившийся этому браку главным образом потому, что Уэст был малоимущим гением, положил конец планам влюбленных, заперев прекрасную невесту в верхней комнате. Епископ Уайт, бывший тогда совсем молодым человеком, доктор Франклин и мистер Фрэнсис Хопкинсон решили помочь «течению истинной любви», облегчив мисс Шевелл побег на корабль, который ждал ее в Честере. Они осуществили это при помощи романтической веревочной лестницы и экипажа, ожидавшего за углом. Мисс Шевелл со своей горничной благополучно добрались до судна, а несколько недель спустя обвенчались с Бенджамином Уэстом в английской капелле Святого Мартина в полях. Рассказывая эту историю, добрый епископ обычно с восторгом добавлял: «Бен был славный малый, он заслужил хорошую жену, и я бы сделал то же самое сегодня снова», — каковое изречение, можно не сомневаться, было встречено аплодисментами строжайших философов, поскольку и они не составляли исключения из правила «весь мир любит влюбленных». Активный член общества и на протяжении многих лет один из его советников, епископ Уайт присутствовал на всех важных мероприятиях, будь то торжественные или веселые. Зная генерала Вашингтона и других великих мужей Революции, а также встретившись и побеседовав с Сэмюэлем Джонсоном во время пребывания в Англии, он оказался одним из немногих знакомых лиц, приветствовавших маркиза де Лафайета, когда тот вновь посетил Америку в 1824 году.

Еще одним лицом, которое можно было видеть на протяжении многих лет подряд на заседаниях общества и его ежегодных обедах, был Питер С. Дюпонсо — французский юрист и филолог, проживший здесь столь долгое время. Он оставил после себя зарисовки некоторых из своих ученых сотоварищей, доказывающие нам, что эти джентльмены, чьи суровые лица смотрят на нас со столетних портретов, порой бывали столь же преисполнены шуток, проказов, веселья и озорства, как и самые жизнерадостные студенты наших дней. О своих частых поездках в Вашингтон на заседания Верховного суда Соединенных Штатов в компании с мистером Ингерсоллом, мистером Уильямом Роулом, мистером Льюисом и мистером Эдвардом Тилгманом он рассказывает следующее:

«Как только мы выезжали из города и чувствовали прилив свежего воздуха, мы становились похожи на школьников на лужайке во время каникул; и мы начинали убивать время всеми доступными нашему воображению способами. Вспышки остроумия искрились со всех сторон; ходили по рукам каламбуры истинно филадельфийского пошиба; оживлялись старые студенческие байки; с безупречной чистотой изъяснялись на макаронической латыни; пелись песни — даже классические, среди которых я припоминаю знаменитую вакхическую песню Оксфордского архидиакона Mihi est propositum in tabernâ mori; короче говоря, нас можно было принять за кого угодно, только не за суровых адвокатов знаменитой филадельфийской коллегии».

Именно с мистером Дюпонсо связана известная история об адвокате, к которому пришел клиент и заявил, что «его брат умер и составил завещание». Джентльмен, изучавший право у этого остроумного француза, рассказывает, что лишь после того, как в руку мистера Дюпонсо был вложен гонорар, тот перевел эту фразу как: «Ах! Вы имеете в виду, что ваш брат составил завещание и умер». Можно представить себе тот смех, с которым философы встретили эту самую практичную шутку.

Ничуть не менее знаменитыми, чем обеды общества, были завтраки мистера Джона Вогана, занимавшие столь же видное место в тогдашней общественной жизни, сколь вечерние приемы доктора Вистара или воскресные дневные беседы мистера Генри К. Кэри, где в годы минувшей войны и после ее окончания солдаты, политики, государственные деятели и штатские собирались вместе, обсуждая великие проблемы и события, потрясавшие нацию с 1860 по 1865 год. Точно так же за завтраками мистера Вогана обсуждались волнующие вопросы последнего десятилетия века, причем федералисты и демократы-республиканцы — как их стали называть — сходились за его гостеприимным столом. Сам мистер Воган был федералистом, хотя и не ярым партийцем. Катаясь однажды верхом с мистером Джефферсоном, он не смог совладать с конем, что несколько потревожило душевное спокойствие мистера Вогана, после чего последний, крепко натянув поводья, пробормотал себе под нос: «Этот конь — этот конь так же плох, как демократ!» — «О нет, — ответил верховный жрец и лидер партии, — если бы он был демократом, он бы сбросил вас давным-давно».

Мистер Джон Воган, чьей самой отличительной чертой была любовь к ближним, которым, как говорили, он находил большее удовольствие служить, чем большинство людей находит в зарабатывании и накопительстве долларов, принадлежал к роду, известному в государственной деятельности, литературе и общественных делах. Братья Воганы были англичанами по рождению, сыновьями Сэмюэла Вогана, лондонского купца, торговавшего с Америкой. Самым видным членом этого многочисленного семейства был доктор медицины и права Бенджамин Воган, одно время секретарь лорда Шелбурна и доверенный посланник на мирных переговорах между Великобританией и Америкой в 1783 году. Проникнутый революционным духом того времени, либерал до такой степени, что восхищался системой Директории во Франции и писал в ее поддержку, Бенджамин Воган в конце концов счел целесообразным покинуть Старый Свет ради более близкой ему по духу политической атмосферы Нового. Он поселился в Холловеле, штат Мэн, как и его брат Чарльз, где до сих пор проживают потомки этого рода. О смерти доктора Бенджамина Вогана из Холловела было объявлено в обществе в 1836 году, и мистер Меррик, его родственник, был назначен подготовить некролог. Другой брат, Сэмюэл, поселился на Ямайке; Уильям, успешный банкир в семье, остался в Лондоне; в то время как Джон, один из младших братьев, приехал в Филадельфию, где обосновался как винный торговец и видный член Первой унитарианской церкви. До щедрости простодушный, «Джонни Воган», как его любовно называли близкие друзья, по-видимому, возражал против расставания лишь с одной-единственной земной вещью — своим зонтом. Дама, знавшая мистера Вогана в преклонных летах, помнила зонт яркого красного цвета, чей оттенок должен был гарантировать его сохранность. Рассказывают также историю о том, как на другом своем зонте он велел крупными буквами напечатать: «Этот зонт украден у Джона Вогана». Однажды друг мистера Вогана отправился в путь с этим зонтом и, совершенно не подозревая о его двусмысленном надписи, раскрыл его средь бела дня. Португальский мальчик на побегушках в конторе мистера Вогана, который не умел говорить по-английски и не читал на нем, но знал этот зонт и понимал, что означает надпись, случайно встретил джентльмена, несшего его, и с безмолвной, но полной преданностью интересам хозяина увязался за ним и, как выразился рассказчик, «вцепился мертвой хваткой», проявив такую настойчивость, что обладатель вынужден был уступить и спасаться бегством от насмешек зевак.

Председательствовать над таким кругом ученых мужей и эспри было предложено мистеру Джефферсону, когда он прибыл в Филадельфию в 1797 году, чтобы занять пост вице-президента Соединенных Штатов в чуждой ему федера ской администрации. Неудивительно, что со своими учеными и научными наклонностями он нашел в залах Философского общества долгожданное убежище от политических распрей и государственных забот. Партийные страсти в этот период бушевали столь сильно, что, по словам мистера Партона, «общение между членами двух партий прекратилось, и старые друзья переходили на другую сторону улицы, чтобы не кланяться друг другу. Джефферсон отклонялся от приглашений на обычные светские сборища и проводил свободные часы в кругу тех, кто собирался в залах Философского общества». Не то чтобы его членами являлись исключительно республиканцы — многие видные участники были федералистами; в частности, доктор Бенджамин Раш, верховный судья Тилгман, судья Питерс, Джаред Ингерсол, бывший федералистским кандидатом на пост вице-президента Соединенных Штатов в 1812 году, доктор Роберт Паттерсон и мистер Дюпонсо. Тем не менее это было место, где наука, искусство и литература занимали главенствующее положение и где о политике и партийных разногласиях забывали при обсуждении какого-нибудь вопроса, затрагивающего всеобщее благо, как это было, когда доктор Каспар Вистар открыл новую кость; или когда Роберт Паттерсон представил доклад об усовершенствованных корабельных насосах; или Джонатан Уильямс — о новом способе очистки сахара; или когда Джон Фитч продемонстрировал «модель с чертежом и описанием машины для движения лодки против течения с помощью паровой машины»; или позже, когда мистер Чарльз Гудиер был убежден Франклином Пилом продемонстрировать обществу, что из сока каучукового дерева можно получать вулканизированный каучук. И сюда же, словно доказывая, что наука и религия могут пребывать в теснейшем союзе, пришли два выдающихся моравских богослова, Джон Хекевельдер и преподобный Льюис Д. де Швейниц, последний — со своей работой «Synopsis Fungorum in America».

Джон Адамс, президент-федералист, состоял членом Философского общества и отзывался о нем с горячим восхищением. Сравнивая Массачусетс и Пенсильванию, он говорит в одном из писем к своей жене —

«Определенные джентльмены здесь [в Филадельфии], которые усовершенствовали свое образование путешествиями, блистают; но в целом старый Массачусетс затмевает своих младших сестер. И все же в некоторых отношениях у них больше остроумия, чем у нас. У них есть общества, в частности Философское общество, которое пробуждает научное соревнование и распространяет их славу. Если я когда-нибудь выберусь из этой смуты политики и войн, то проведу остаток дней своих в стремлении обучить соотечественников искусству извлекать максимум из своих способностей и добродетелей — искусству, которым они до сих пор слишком пренебрегали. Философское общество будет учреждено в Бостоне, если у меня хватит ума и сноровки осуществить это когда-нибудь в будущем. Пожалуйста, заставьте философскую голову братца Кранча задуматься над этим проектом. Многие из его изысканий были бы опубликованы и сохранены на благо человечества и во славу его, если бы существовал такой клуб».

Мистер Мэдисон, политически гораздо более близкий мистеру Джефферсону, чем этот суровый уроженец Новой Англии, уже много лет состоял членом общества; но теперь он был не у дел и тихо жил в своем загородном имении в округе Ориндж, штат Виргиния. Именно во время своего проживания здесь, в 1794 году, бойкая вдова, которая впоследствии стала его женой, пишет о своей первой встрече с «великим маленьким Мэдисоном». В своих очаровательных письмах она рассказывает, что Аарон Бэр привел его к ней. В тот раз на ней было «платье из шелкового атласа цвета шелковицы, с косынкой из шелкового тюля на шее, а на голове — изысканно изящный чепчик, из-под которого то и дело выбивался не подстриженный локон».

Это были времена живописных нарядов как для мужчин, так и для женщин. «Джефферсоновская простота» еще не вошла в полную силу. Уотсон, летописец, описывает мистера Джефферсона несколькими годами ранее в «длиннополом белом суконном кафтане, алых бриджах и жилете, треуголке, туфлях с пряжками и белых шелковых чулках» — элегантная фигура, душа и центр группы мужчин, собравшихся в комнатах общества на Пятой улице. Великий Риттенхаус в 1797 году отправился в более далекое странствие среди звезд; но доктор Бенджамин Раш был там — врач, ученый, филантроп и государственный деятель, целая академия в одном лице. Его доброе лицо и воспоминания современников говорят нам, что он был приятным собеседником при всей своей учености, чего не всегда можно сказать об ученых мужах сего мира. Там же находился преподобный Уильям Смит, первый ректор Пенсильванского университета, человек науки, а также искусный богослов; доктор Бартон, племянник доктора Риттенхауса, самостоятельный исследователь, внесший большой вклад в научную литературу того времени и давший американцам их первый элементарный трактат по ботанике; и доктор Каспар Вистар, ученый врач и приветливый собеседник, который не только обогащал общество собственными трудами и учением, но и благодаря переписке с Гумбольдтом и Земмерингом в Германии, Кампером в Голландии, Сильвестром в Женеве, Полом и Хоупом в Великобритании и многими другими представителями этого круга поддерживал связь членов общества с зарубежными научными изысканиями. Доктор Вистар сменил доктора Раша на посту президента Пенсильванского общества борьбы с рабством, которое одним из первых выступило с протестом против рабства. Доктор Вистар интересовался не только делом негров; положение американских индейцев, которое мы привыкли считать одним из последних увлечений в филантропическом мире, также привлекало его внимание в столь раннюю пору.

Доктор Вистар был избран президентом Философского общества после отставки мистера Джефферсона в 1815 году. За несколько лет до этого доктор Вистар представил его кругу барона Александра фон Гумбольдта, которого пригласил в тот более узкий кружок ученых мужей у себя дома, составивший Клуб Вистара. Должно быть, это был праздничный день в Философском обществе, когда оно распахнуло свои двери перед величайшим естествоиспытателем своего времени, а возможно, и всех времен. Барон фон Гумбольдты возвращался из продолжительного путешествия по Южной Америке, Мексике и Вест-Индии. С ним были его молодые друзья Монтуфар и Бонплан — тот самый Бонплан, который позже передал императрице Жозефине цветочные семена из Вест-Индии для посадки в Мальмезоне, стал ее управляющим там и стоял у ее одра, когда она умирала.

Другой привлекательный образ в этом кругу ученых мужей — Уильям Тилгман, главный судья Пенсильвании, безупречный юрист, зрелый ученый и истинный джентльмен, как называет его биограф. Пожалуй, высшая похвала, которую мы можем воздать ему ныне, — это отметить, что, хотя он родился на Юге и владел рабами, он выразил в отношении рабства «пламенное желание увидеть смягчение зол этого института и, если возможно, их искоренение», освободив собственных рабов по плану постепенной эмансипации. Мистер Тилгман был связан через свою мать, Энн Фрэнсис, с предполагаемым автором «Писем Юния»; и, как ни странно, самые веские доказательства из всех найденных до сих пор в пользу того, что эти письма были написаны сэром Филипом Фрэнсисом, получены благодаря переписке с его американскими родственниками. Сколь ни увлекательно все, что связано с этой литературной загадкой столетней давности, инцидент, приведший к недавним открытиям, похож на conte de fées: в его основе лежат некие анонимные стихи, присланные даме в Бате, в которых ей говорится, что

«В Школе Граций под присмотром Венеры Белинда с каждым часом хорошеет».

Прекрасная «Белинда», в повседневной жизни мисс Джайлз, твердо уверена, что остроумные стихи исходят от сэра Филипа Фрэнсиса, который танцевал с ней весь вечер напролет в Бате. Более того, она узнала почерк на факсимиле писем Юния, изданных Вудфоллом. У нее есть анонимная записка, сопровождавшая стихи, которая, по ее мнению, очень похожа на почерк Юния. Расследование становится захватывающим; эксперты, господа Шабо и Нетерклифт, досконально изучают записку и стихи и в конце концов приходят к выводу, что Юний вполне мог написать записку, но не стихи. Достопочтенный Эдвард Твислетон глубоко увлечен поисками и не желает выпускать из рук эту многообещающую нить, как вдруг из-за моря приходит письмо почти столетней давности, в котором Ричард Тилгман из Филадельфии пишет своему кузену, сэру Филипу Фрэнсису: —

«Вы весьма дорожите своей эпиграммой. Я заметил, вы отстаиваете ее так, будто от этого зависит ваша репутация Поэта. Я не осуждал Сочинение, я лишь сказал, что оно не является Оригиналом, и говорю это до сих пор; однако я готов признать, что вы умеете сочинять Оригиналы, ибо в Школе Граций под присмотром Венеры Белинда с каждым часом хорошеет».

Разве это не удивительное совпадение? Сторонники Фрэнсиса были в восторге, особенно когда эксперты подтвердили, что почерк в стихах принадлежит Ричарду Тилгману и что очевидно: он переписал стихи для сэра Филипа. Словно для полноты картины выяснилось, что Ричард Тилгман находился в Бате вместе со своим родственником в то время, когда были отправлены стихи. Ничто из того, что не было доказано абсолютно, никогда не подходило так близко к доказательству, и потому это остается чашей Тантала для литератора, хотя многие находят доказательства того, что Фрэнсис и Юний — одно и то же лицо, вполне убедительными.

Чарльз Уиллсон Пил, художник, известный как старший Пил, долгие годы был хранителем Философского общества и одним из его самых активных членов. Он плодотворно работал во многих областях, обладая научными вкусами и широким гражданским кругозором. Общество обязано ему глубокой благодарностью за сохранение для нынешнего поколения портретов его самых прославленных должностных лиц и членов. Мистер Пил арендовал несколько комнат в старом здании на Пятой улице, разместив в нем свой музей и воспитывая там свою семью детей-художников: Рафаэля, Рембрандта, Тициана, Вандика и Рубенса — имена, по сей день известные в американском искусстве, причем имя Рембрандта — самое выдающееся. В 1796 году мистер Пил представил собранным философам четырехмесячного и четырехдневного сына, родившегося в этом здании, попросив их дать ему имя. Общество после этого единогласно постановило назвать ребенка Франклином — в честь их главного основателя и первого президента. «Франклин Пил, — говорит его биограф, — не посрамил своих восприемников. Он вырос вдумчивым и склонным к философии». Его гений лежал в области механики. Он был одним из основателей Института Франклина и долгие годы с огромным мастерством исполнял обязанности главного метельщика монет на Монетном дворе Соединенных Штатов.

Одним из друзей мистера Пила, ставших активным и ценным членом общества, был ученый аббат де Серра, португальский посланник в Соединенных Штатах. Этот достопочтенный джентльмен шокировал миссис Пил, чья чистоплотность носила феноменальный характер, появившись у ее дверей настолько пыльным и потрепанным (даже в лучшие дни он не был красавцем), что изящная квакерша отмахнулась от него со своего безупречного порога со словами: «Нет, добрый человек, у меня нет времени заниматься вами сейчас», — и в мыслях не имея, что этот «добрый человек» и есть тот самый долгожданный гость, в честь которого она облачилась в свое лучшее атласное платье и приготовила изысканное угощение, главным украшением которого было блюдо со спаржей из сада мистера Пила, что в ту пору было гораздо большей редкостью, чем теперь. Аббат ходил в геологическую прогулку с мистером Пилом, и когда тот поддразнил жену тем, что она обошлась с его другом и гостем как с нищим, достопочтенная дама оправдалась, заявив, что в конце концов он не может быть большим джентльменом, раз «берет спаржу руками» — поедая ее, разумеется, на французский манер.

Другим завсегдатаем дома мистера Пила и частым гостем на заседаниях общества был Шарль Люсьен Бонапарт, принц Канино. Он был племянником и зятем Жозефа Бонапарта, бывшего короля Испании, и во время пребывания в Америке жил в доме в имении своего дяди близ Бордентауна, штат Нью-Джерси. Этот молодой принц занимался орнитологическими исследованиями в Соединенных Штатах, внеся важный вклад в труды Вилсона. Обладая обширными научными познаниями и состоя членом почти всех ученых обществ Европы, принц Канино дал мощный толчок изучению естественной истории в Италии, которая была его родиной, а находясь в Филадельфии, являлся деятельным и заинтересованным членом Философского общества, представляя оригинальные доклады и делая ценные пожертвования книг в его библиотеку.

Несколько женщин выдающихся способностей в разное время состояли членами Философского общества: в первую очередь Мэри Сомервилл, английский астроном; профессор Мария Митчелл из Вассара; миссис Луи Агассис и мадам Эмма Зейлер. Первой женщиной-членом была российская княгиня Дашкова, фрейлина императрицы Екатерины II. Будучи великой путешественницей для тех времен, княгиня извлекала пользу из всего, что видела и слышала в посещаемых странах. Будучи исследовательницей и наблюдательницей, другом Дидро во Франции и общаясь в Эдинбурге с такими людьми, как доктор Блэр, Адам Смит и Фергюсон, она вернулась в Россию, чтобы стать директором Академии наук и художеств, а позже основать другую академию для усовершенствования и культивирования русского языка. О том, как до нее дошла весть об избрании в Философское общество, княгиня рассказывает следующее:

«Я находилась в своем загородном доме и была немало удивлена, услышав, что посланец от государственного совета желает меня видеть. Были внесены шкатулка и письмо, причем в первой находился большой пакет от доктора Франклина, а в письме — весьма лестное послание со стороны герцога Сюдерманландского. Эти депеши, — говорит княгиня, — были отправлены без всякого досмотра», и их характер нужно было немедленно объяснить деспотичной Екатерине. «Соответственно, я поехала в город, — добавляет княгиня, — или, вернее, прямиком ко двору; и при входе в гардеробную императрицы сказала дежурному камердинеру, что, если ее величество в данный момент не занята, я буду счастлива получить позволение поговорить с ней и показать ей кое-какие бумаги, которые получила тем утром. Императрица пожелала, чтобы меня провели в ее спальню, где я застала ее пишущей за небольшим столиком. Передав в ее руки письмо герцога Сюдерманландского, „Эти остальные, мадам, — сказала я, — от доктора Франклина и от секретаря Философского общества в Филадельфии, действительным и крайне недостойным членом которого я была принята“». Императрица никак не прокомментировала это дело; но, прочитав письмо герцога, попросила княгиню не отвечать на любезное излияние его светлейшей высомости. Похоже, она не имела ничего против переписки княгини с восьмидесятилетним Франклином по ту сторону моря; но с герцогом Сюдерманландским дело обстояло совсем иначе. Герцог доводился братом королю Швеции, между русским и шведским дворами существовало некоторое охлаждение, а в довершение всего его светлость восхищался княгиней в Экс-ле-Бене и Спа, которая, при всем своем огромном жизненном опыте и долгих годах вдовства, была лишь немногим старше сорока и сама говорит о своих beaux yeux.

Со времени избрания княгини Дашковой в 1789 году в обществе всегда были российские члены, как правило, из числа сотрудников Санкт-Петербургской академии. В 1864 году ему преподнесли великолепный экземпляр Синайского кодекса, изданного в Санкт-Петербурге в 1862 году с пергаментных свитков, найденных Тишендорфом в монастыре Святой Екатерины на горе Синай.

Незабываемым днем для членов Философского общества — а среди живущих еще есть те, чья память уходит в ту пору — стал день, когда в его зале приветствовали маркиза де Лафайета по его возвращении в Америку в 1824 году. Никакие слова не могут точнее передать эмоции того часа, во всяком случае ничто не способно полнее воссоздать аромат преклонения тех давних лет, чем приветственная речь, произнесенная по этому случаю мистером Чарльзом Дж. Ингерсолом:

«Америка не забывает романтическое появление на помощь новому миру самого великодушного, последовательного и героического рыцаря старого света. Она всегда с восторгом вспоминала о постоянстве вельможи, который мог отказаться от титулов и богатства ради более исторических и филантропических почестей; полководца, отказавшегося от власти и не пролившего ни единой капли крови ради завоеваний или тщеславия. Она часто трепетала, но никогда не краснела за своего восточного чемпиона, испытавшего на себе чередующиеся ласки и ярость самых грозных толп и внушительных монархов. Она знает, что его гостеприимный дом был алтарем, у которого ее граждане во Франции присягнули на верность независимости. Приглашенный вновь посетить места своего первого величия, само боготворение встречи изобилует искупительными чертами самоуправления… Они воздвигают его перед миром как его образ и провозят сквозь освещенные огнями города и возделанные края, благоухающие празднествами и всякими измышлениями гостеприимства и увеселений, где в пору провозглашения их независимости были лишь дикая глушь да война».

Мог ли язык или перо сказать больше?

Пожилая филадельфийская дама, которая в юности имела честь идти в церковь под руку с Лафайетом, живо помнит свое горькое разочарование при первой встрече с ним: невысокий и плотный, он вовсе не был типичным героем ее романтических грёз. С ним был его сын, Джордж Вашингтон Лафайет, который на данном в его честь обеде, когда его попросили произнести ответную тост-речь, поднялся и, борясь с волнением и скудным запасом английских слов, приложил руку к сердцу и произнес: «Я так счастлив быть сыном моего отца!» — слова, которые так задели струны сочувствия в сердцах всех присутствующих, что они почувствовали: никакой словарный запас языка не смог бы подобрать для него более подходящей фразы.

Среди более поздних членов общества были такие люди, как Ноа Уэбстер, Джозайя Куинси, Вашингтон Ирвинг, полярный исследователь Элиша Кент Кейн, граф де Лессепс, мистер Гладстон, доктор Оливер Уэнделл Холмс, историк Джордж Бэнкрофт, Джеймс Расселл Лоуэлл и два великих естествоиспытателя — Луи Агассис и Джозеф Лейди, которые при всем своем необъятном ученом багаже сохранили на всю жизнь детскую прямоту и простоту, располагавшие к ним всех, кто с ними соприкасался. Те, кто встречал профессора Агассиса у моря во время его отпусков и слышал из его уст о чудесах побережья, и те, кто слушал публичную лекцию доктора Лейди, в которой он описывал жизнь и повадки крошечных существ, обитающих в капле прудовой воды, всегда будут рады тому, что выпала привилегия пройти хотя бы немного по волшебной стране науки с такими мастерами в качестве проводников. Об удовольствии и пользе более глубокого проникновения в ее тайны и чары под руководством стольких наставников те, кому посчастливилось числиться среди учеников Агассиса и Лейди, говорят с энтузиазмом.

Философское общество, поседевшее и почтенное, празднует ныне, в мае 1893 года, свой стопятидесятый день рождения. Насчитывая большой штат отечественных и зарубежных членов, работающих в различных отраслях знаний и вносящих ценные статьи в его регулярно издаваемые публикации, нынешнее сообщество считает, что главная гордость и предмет особой гордости общества кроются в том, что оно взлелеяло литературу, науку и изобретательство в молодой нации и тем самым стало альма-матер для многих институтов, которые вышли из его защищающих объятий, чтобы в свою очередь превратиться в очаги просвещения и пользы.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[19] Бенджамин Франклин как литератор, Джон Бах Макмастер, стр. 137.

[20] Жизнь Бенджамина Франклина, Джеймс Партон, т. I, стр. 263.

[21] Сочинения Франклина, Джаред Спаркс, т. II, стр. 9.

[22] Труды Американского философского общества, стр. 1, 2.

[23] Экземпляр книги Мартина о Франклине из библиотеки Чарльза Уиллсона Пила, оригинал которой принадлежит мистеру Генри Пратту Маккину.

[24] Бенджамин Франклин как литератор, Джон Бах Макмастер, стр. 277.

ВЕЧЕРА У ВИСТАРА

Если импульс к просвещению, рано заданный Американским философским обществом, нашел выражение в Филадельфии и других городах в исторических обществах, научных школах, академиях естественных наук и родственных учреждениях, то его более дружелюбная и светская сторона уже давно представлена в городе своего рождения Вечерами у Вистара.

Поскольку этот старый клуб за последние годы был реорганизован, возможно, будет интересно вернуться к периоду его зарождения и даже еще дальше в прошлый век, когда доктор Каспар Вистар проводил у себя дома те непринужденные встречи, которым обязаны своим названием современные Вечера у Вистара. О том, какую значительную роль этот клуб играл в общественной жизни того времени, можно судить по тому факту, что большинство выдающихся филадельфийцев, если и не состояли в нем официально, были его частыми гостями, в то время как все заметные приезжие вводились в круг избранных умов — избранных в полном смысле этого слова, поскольку их отбирали за особые таланты и достоинства. Сам первоначальный Клуб Вистара состоял из членов Американского философского общества — замкнутой организации, которая всегда стремилась держать в поле зрения интересы науки, литературы, искусства, истории и распространения всех полезных знаний. Хотя Сайлас Дин, маркиз де Шастелюкс и Джон Адамс приходят в совершенный восторг, описывая роскошную жизнь, царившую среди «вельмож Пенсильвании», последний признает — с щедростью, которую можно считать редкой для уроженца Новой Англии, — что здесь можно было найти нечто лучшее, чем наши изысканные яства, говоря о «высоких помыслах» некоторых из тех старых филадельфийцев в одном из своих очаровательных писем к жене, которые уступают по прелести разве что ее собственным письмам.

Тот факт, что Джон Адамс не упоминает гостеприимный дом доктора Вистара и собиравшееся там общество, объясняется тем, что местопребывание правительства, а вместе с ним и Джон Адамс во главе его, переехали из Филадельфии в Вашингтон примерно в то время, когда начались эти приемы.

Вечера у Вистара часто упоминали как впервые прошедшие в воскресенье; это ошибочное впечатление, вероятно, было связано с тем, что семья и друзья доктора Вистара имели привычку заглядывать к нему по воскресным вечерам, зная, что тогда он был более свободен, чем среди недели. Следующий рассказ из-под пера доктора Хью Л. Ходжа полностью опровергает воскресное происхождение этих вечеров, которые начались еще до второго брака доктора Вистара: [25]

«Его [доктора Вистара] дом стал центром литературного и научного общества Филадельфии. Он имел обыкновение принимать друзей за скромным угощением каждый субботний вечер. На эти встречи приносили рекомендательные письма самые выдающиеся зарубежные гости города, и здесь же собиралась наиболее интеллектуальная часть профессиональных жителей».

«Миссис Баш, весьма незаурядная и благородная женщина, до своего замужества [в 1797 году] вела хозяйство у своего брата в течение нескольких лет, в каковой период она вместе со своей подругой мисс Эдди, впоследствии миссис доктор Хосак из Нью-Йорка, имела великое удовольствие и преимущество посещать эти замечательные субботние вечерние встречи».

Эти ранние встречи носили неформальный характер, но с годами приятный обычай закрепился в устоявшуюся традицию: одни и те же друзья неделя за неделей собирались в доме доктора Вистара на юго-западном углу Четвертой и Прум-стрит, чей прекрасный сад примыкал к кладбищу церкви Святой Марии. Угощение было простым, поскольку задумка хозяина предполагала интеллектуальное, а не застольное собрание. Гостям предлагали чай, кофе и другие легкие закуски; позже к угощению добавились мороженое, изюм и миндаль. Даже тогда этих ранних участников нельзя было назвать сибаритами: упадок с раками-террапинами и устрицами наступил гораздо позже. Стол накрывали редко. Число гостей варьировалось от десяти до пятидесяти, но обычно составляло от пятнадцати до двадцати пяти человек. Приглашения рассылались с октября или ноября по март или апрель. В течение этого периода доктор Вистар каждую неделю приветствовал в своем доме старых друзей и коллег, а также любых незнакомцев, которых те решали привести с собой.

В 1804 году доктор Вистар разослал приглашения друзьям встретиться с бароном Александром фон Гумбольдтом, великим естествоиспытателем, и его молодым другом, ботаником Бонпланом, остановившимися в Филадельфии по возвращении из научной экспедиции по Мексике и Вест-Индии. Здесь же был представлен последний предмет всеобщего любопытства в образе капитана Райли, долгое время бывшего пленником у арабов; а также ученый и эксцентричный доктор Митчилл, первый генеральный хирург Нью-Йорка, над которым позже подшучивали Холлек и Дрейк в «Борцах» («The Croakers»):

«Приветствуем тебя! — мамонт Штатов, Паровой фрегат на волнах медицины, Равный в практике или прениях исцелить нацию или чахотку!»

Доктор Хосак из того же города, присутствовавший на роковой дуэли между Гамильтоном и Бэром, был еще одним ранним гостем; в то время как при формальной организации 1818 года и в более близкие к нам времена самый блестящий романист Англии вспоминает вечер, проведенный на том, что ему угодно называть «вечером у Вистера».

Неудивительно, что филадельфийцы с радостью приводили гостей города на эти вечера, где как в прошлом веке, так и в нынешнем собиралось все лучшее, что могла произвести цивилизация нашего Нового Света, будь то талант и ученость или куртуазная элегантность и хорошие манеры, и здесь на протяжении всех разнообразных лет сверкал тот добродушный поток остроумия, без которого не обходится ни одно светское собрание. Сюда в прежние дни приходил ученый и остроумный аббат Корреа де Серра, мистер Сэмюэл Брек из Бостона и доктор Джон В. Франнис из Нью-Йорка, чье остроумие и светские качества, как говорили, напоминали качества всеми любимого Лэмба; а позже приходили Роберт Уолш и Джозеф Хопкинсон, оба известные своими блестящими разговорными способностями, в то время как Николас Биддл берег для научного братства свой самый свежий bon mot, а доктор Натаниэль Чепмен приносил сюда свое самое неотразимое остроту.

Если бы старые врачи, чьи портреты недавно собрали к столетию Коллегии врачей, сошли со своих рам по примеру сцены из известной пьесы, перед нами предстали бы в propria persona многие из гостей-медиков доктора Вистара. Предположительно среди них находился доктор Бенджамин Раш, которого называли американским Сиденхемом, но который сочетал в себе столько дарований, что, подобно некоторым растениям с разнообразными свойствами, его почти невозможно классифицировать. Пожалуй, в более широком смысле, чем это применимо к большинству людей, даже к хорошему врачу, он принадлежал человечеству. [26]

Частым гостем был доктор Адам Кун, учившийся в Эдинбурге и привезший на родину сокровища знаний в качестве своего вклада в этот «пир ума». Здесь также бывали Шиппены, отец и сын — оба Уильямы, оба практикующие одновременно и оба столь выдающиеся, что историки нередко их путали. Почтенная линия Шиппенов в различных профессиях, но главным образом в юриспруденции и медицине, происходит от того Эдварда Шиппена, которого Бостон не стоил и которого после того, как его высекли и протащили по городу привязанным к телеге за то, видите ли, что добрые пуритане не могли выносить добрых квакеров, привезли в Филадельфию в 1693 году, где он стал ее первым мэром и родоначальником выдающейся семьи. [27] Здесь также сияло доброжелательное лицо доктора Сэмюэла Пауэла Гриффитса, который, казалось, приносил с собой везде, куда бы ни направлялся, атмосферу «мира и доброй воли к людям». И здесь же, поскольку эти собрания состояли из людей различных занятий и профессий, бывали такие юристы, как Уильям Роул, готовый обсуждать богословие так же охотно, как и право — пожалуй, даже охотнее рассуждающий о первом, чем о втором. В один день он пишет свои заметки по Конституции Соединенных Штатов, а в другой его разностороннее перо занимают такие темы, как Первородный грех и Свидетельства христианства.

Среди юридических светил, бывших частыми гостями доктора Вистара, были Уильям Тилгман из Мэриленда, ставший впоследствии главным судьей Пенсильвании и в интересном биографическом очерке увековечивший память своего хозяина; Джордж Клаймер, государственный деятель и патриот, чья подпись стоит под Декларацией; и Петер Дюпонсо, который, будучи французом, питал страстное восхищение перед американскими институтами и первобытной простотой, характеризовавшей старый квакерский режим в Филадельфии. А чтобы попечение о душах не было забыто, мы находим здесь Джона Хекевельдера, моравского миссионера, близкого друга Вистара и корреспондента Дюпонсо, который позже перевел интереснейший труд Хекевельдера об индейских нравах и обычаях на французский язык. Здесь же бывал Джон Воган, унитарианский филантроп, о котором говорили, что «он представлял этот город так же верно, как и его собственное название „Братолюбие“». Встречались ли они и беседовали ли друг с другом, эти двое на противоположных полюсах доктрины: набожный моравский брат и арианин, чья жизнь была посвящена служению брату своему человеку? Если они встречались и в беседе касались тем, что волнуют героев «Потерянного рая» и «Божественной комедии», мы можем быть уверены, что в своей великой взаимной любви к человечеству они находили глубокое созвучие,

«И не растворился в кислых водах догмы Христианский жемчуг милосердия».

Достойная компания, среди членов которой нет никого более достойного памяти, чем сам хозяин, обычно известный как доктор Каспар Вистар-младший, происходивший от другого Каспара Вистара, прибывшего в эту страну в 1717 году. Как сообщает нам немецкий ученый и генеалог, все Вистеры, будь то с суффиксом ter или tar, происходят из одного общего корня в Германии, где фамилия пишется как Wüster, а Каспар, приехавший в Филадельфию в 1717 году, сын Ханса Каспара и Анны Катерины Вюстер или Вистер, при составлении дарственной записи был записан клерком как Вистар. Эту ошибку он не удосужился исправить, и от этого первого Каспара пошла ветвь таров, из которых доктор Каспар Вистар-младший был самым выдающимся. Второй сын старого Ханса Каспара Вистера из Хильсбаха, Германия, прибывший позже, оформил свои бумаги должным образом в соответствии с немецким написанием фамилии и тем самым заложил филадельфийскую ветвь теров. Мы берем на себя смелость дать это довольно длинное объяснение ввиду того, что написание фамилии Вистер было благодатной темой для дискуссий в Городе Квакеров на протяжении ряда лет, и потому, что оно представляется наиболее разумным, с чем согласятся все, кто изучал архивы прошлых поколений. В старых письмах и бумагах прошлого века нередко можно встретить одну и ту же фамилию, написанную по-разному в одном письме или даже на одной странице. Особенно это заметно в объемной «Переписке Пенна и Логана», где взаимозаменяемо используемые Jenings и Jennings, Ashton и Assheton, Blaithwaite и Blathwayt безнадежно запутывают читателя.

Слушатель Эдинбургской школы, профессор Филадельфийского колледжа, а позже и университета, доктор Вистар имеет честь быть автором первого американского трактата по анатомии. Выдающийся врач, преподаватель и человек науки, этот широко мысливший и деятельный человек считал жизнь неполной без развития ее светской стороны.

Весьма прискорбно, что мистер Воган, мистер Дюпонсо или ученый доктор Бенджамин Раш, порождавший порой тексты с изрядной долей юмора, либо кто-то еще из завсегдатаев этих уникальных собраний не оставили нам приятных и живых воспоминаний о Клубе Вистара, которые помогли бы нам узнать этих старых деятелей так же близко, как современники познакомили нас с завсегдатаями клуба Кит-Кат, где собирались остроумцы времен королевы Анны, или с тем более поздним кружком у «Турк-Хед», где доминировала массивная фигура создателя словаря. Гаррик, Рейнольдс и все остальные сгруппировались вокруг него; а Босвелл всегда рядом, записывая заметки. Осознавал ли скромный Босвелл, что он пишет картины для будущего не хуже, а то и лучше элегантного сэра Джошуа, сидевшего рядом с ним? Голдсмед тоже вносил свою лепту, являя нам жизнь таковой, какова она есть, а не в каких-то фантастических картинах; и именно им мы обязаны тем, что эти люди живут перед нами поныне. Ниже приводится наиболее близкое подобие подобной зарисовки, и она, вышедшая из-под пера покойного главного судьи Тилгмана, являет нашему взору лишь одну фигуру, тогда как нам хотелось бы увидеть все общество в сборе.

Отметив скромное достоинство и мягкую обходительность манер доктора Вистара на посту президента Философского общества, а также то рвение, с которым он побуждал его членов усердно собирать, пока не стало слишком поздно, исчезающие материалы по американской истории, мистер Тилгман говорит: —

«Заседания этого комитета он [доктор Вистар] посещал регулярно. У них было принято по окончании вечерних дел предаваться непринужденной беседе на литературные темы. Затем, без всякого умысла, наш оплакиваемый друг незаметно брал на себя роль ведущего; и столь интересны были его анекдоты и столь точны замечания, что, придвинувшись ближе к угасающим уголькам, мы часто забывали о беге времени, пока незваные часы не предупреждали нас, что наступил уже новый день».

Вот еще одна зарисовка пером от автора, подписавшегося «Антикварий», в которой чувствуется живая нотка и проявляется готовность доброго доктора проявить такт, чтобы избавить неловкого незнакомца от стеснения. Мистер Джон Воган ввел в ученый круг то, что рассказчику угодно называть «живым, подлинным янки — образчиком человечности, более редким, — по его словам, — сорок или пятьдесят лет назад, чем теперь». Похоже, этого земляка приняли в общество с эмоциями, схожими с теми, что вызвано было позже появлением «Американского кузена» в Англии.

«Он был, — говорит автор, — человеком, замечательным своим механическим складом ума, но совершенно не привыкшим к свету. Ни одна мастерская не могла выпустить более неотесанного индивида. Я стоял у двери, когда Джон Воган ввел его. Между ярким светом, гулом беседы и множеством хорошо одетых мужчин он был совершенно потрясен и опустился на первое попавшееся кресло. Мистер Воган не мог уговорить его подняться, и каждую минуту, пока открывалась дверь, я ждал, что он бросится на улицу. Вскоре доктор Вистар, обладавший счастливым даром подстраивать беседу под любой возраст и класс, был представлен застенчивому янки. Лед быстро тронулся, и я увидел, как застенчивый механик свободно беседует с учеными мужами, объясняя им свои взгляды на механику и тому подобное».

Когда в 1818 году добрый старый доктор отправился присоединиться к «счету неисчислимому», собравшийся здесь небольшой кружок, который он сплотил вокруг себя, решил увековечить приятные встречи в его доме и сохранить о нем живую память, образовав организацию под названием Вечера у Вистара. Таково, вкратце, обоснование существования этого объединения, изложенное его последующим членом, мистером Джобом Р. Тайсоном, в его интересной статье под названием «Очерк о Вечере у Вистара», зачитанной перед этим почтенным обществом 26 сентября 1845 года. Он говорит: —

«Я выяснил, что следующие джентльмены осенью 1818 года объединились в ассоциацию и договорились устраивать по три вечера каждый год в течение сезона: Уильям Тилгман, Роберт М. Паттерсон, Петер С. Дюпонсо, Джон Воган, Рубен Хэйнс, Роберт Уолш-младший, Зачеус Коллинз и Томас С. Джеймс».

Поначалу их было всего восемь; к 1821 году число возросло до шестнадцати, а к 1828 году — до двадцати четырех.

Мистер Тайсон сообщает нам, что двумя основополагающими законами существования организации были: «во-первых, никто не может претендовать на членство, если он не является членом Американского философского общества; и, во-вторых, для избрания требуется единогласие». Было добавлено множество правил, «которые, — по его словам, — с некоторыми изменениями соблюдались с тех пор».

Число филадельфийцев, которых можно было пригласить на один вечер, составляло двадцать человек, и это, судя по всему, были отборные граждане, выбираемые скорее за их достижения и качества, чем за «древность рода». Что касается количества приглашенных незнакомцев, то здесь никаких лимитов не устанавливалось.

Члены давали обязательство присутствовать лично и обеспечивать приход незнакомцев ровно к восьми часам; и «кодекс роскоши предписывал, как соответствующий замыслу и поставленным целям, чтобы угощения отличались недорогой, если не сказать скудной, простотой». Ни чай, ни кофе, ни пирожные, ни вино не должны были подаваться до ужина. Рекомендовалось, чтобы угощение состояло из одной перемены блюд и было приготовлено так, чтобы обойтись за столом без ножей. Мороженое не допускалось. И это в 1828 году.

В 1835 году мистер Джоб Р. Тайсон купил старый дом доктора Каспара Вистара на Четвертой и Прум-стрит, и тогда его двери вновь открылись для ученого и веселого братства.

В 1840 году число граждан, которых можно было приглашать, было увеличено до сорока, в то время как в годы, последовавшие за созданием клуба, на Вечерах у Вистара приветствовали множество гостей из-за морей и из различных штатов Союза. Один из последних пишет: —

«Во время моего пребывания в Филадельфии я присутствовал на нескольких таких встречах у Вистара и всегда возвращался с них с возросшим убеждением в их благотворном влиянии».

«Эти встречи проводятся по очереди в домах разных членов. Беседа обычно носит литературный или научный характер, и, поскольку участников собирается немало, ее можно разнообразить по желанию. Философы едят как и все люди, и предосторожность в виде отличного ужина отнюдь не кажется излишней. Она действует также как мягкое смягчающее средство на желчность дебатов. Ни один человек не может сказать резкость с полным ртом индейшки, а спорщики забывают свои разногласия в единстве наслаждения».

Будучи известным за рубежом в начале века лучше, чем любой другой американский город, Филадельфия принимала у себя всех сколь-нибудь значительных путешественников. Среди них мы находим таких людей, как генерала Моро, считавшегося после Бонапарта величайшим полководцем Французской республики; младшего Мюрата, женившегося на мисс Фрейзер из Южной Каролины; маркиза де Груши, чье имя навсегда останется связано с поражением при Ватерлоо; поэта Мура, чье пение исторгало слезы из прекрасных глаз миссис Джозеф Хопкинсон; принца Канино, зяте Жозефа Бонапарта, экс-короля Испании, который, сам проживая в Бордентауне до 1830 года, несомненно, был гостем Ассоциации Вистара, хотя по обычаю принцев ему было приятнее принимать гостей самому, нежели гостить у других. Эти и многие другие, включая президента Мэдисона и остроумного и способного виргинского джентльмена Уильяма Шорта, который в качестве секретаря миссии при Томасе Джефферсоне, поверенного в делах Французской Республики и посланника в Испании и Нидерландах повидал немало из зарубежной официальной и светской жизни. Будучи знаком с Талейраном и сам дипломатом, Шорт находил в жизни за рубежом немало привлекательного, что, как уверяет нас друг и современник, с избытком перевешивалось ужасами морской пучины, грозившей ему в виде морской болезни. Этот джентльмен, уцелевший член Ассоциации Вистара 1837 года, не припоминает в городах Старого Света никакого более восхитительного светского общения, чем в этом неформальном клубе.

Находясь с визитом в Филадельфии в 1825 году, герцог Саксен-Веймарский делает в своем дневнике следующую запись:

«У мистера Уолша я застал многочисленное собрание, состоявшее главным образом из людей науки и литературы. Это собрание называется „вечером Виста“... Беседа обычно касается литературных и научных тем. Я неожиданно встретил на этом собрании мистера Э. Ливингстона. Меня также представили меру города, мистеру [Джозефу] Уотсону, а также большинству присутствовавших джентльменов, чья интересная беседа доставила мне огромное удовольствие».

Этот немецкий дворянин, которого в старой Филадельфии принимали с поистине королевским гостеприимством, судя по всему, обладал счастливым даром остроумно отвечать на любезные комплименты, обращенные к нему и к его родине судьей Питерсом, мистером Чарльзом Дж. Ингерсоллом и другими видными фигурами местной светской жизни. На тост «Веймар — родина словесности» он с готовностью и юмором ответил: «Пенсильвания — убежище несчастных немцев». Разве мы не слышим смех и аплодисменты, которыми был встречен этот тост? Им не дали затихнуть, так как почтенный судья Питерс поддержал тост песней собственного сочинения, которую он исполнил с большим воодушевлением и задором. Проводятся ли теперь такие собрания и поют ли наши восьмидесятилетние старики песни собственного сочинения с таким задором?

Герцог Саксен-Веймарский описывает еще один вечер Виста, на этот раз в доме полковника Клемента К. Биддла, где гостем был Джон Куинси Адамс, занимавший в то время пост президента Соединенных Штатов. О нем он говорит следующее:

«Президент ростом около шестидесяти лет [так в тексте], довольно невысокого роста, с лысой головой, на вид очень простой и достойный человек. Он говорит мало, но если говорит, то по делу. Должен признаться, что редко в своей жизни я испытывал столь истинное и искреннее благоговение, как в тот момент, когда этот почтенный джентльмен, которого одиннадцать миллионов человек сочли достойным избрать своим главой государства, пожал мне руку».

В том же году главный судья Тилгман упоминает в записях о вечере Виста, проходившем в его доме, на котором присутствовали такие граждане, как Роберт Вокс, ирландский сторонник протекционизма Мэтью Кэри, его сын Генри К. Кэри, политолог и писатель, Джозеф Хопкинсон, старший Пил, учившийся в Королевской академии в Лондоне и вернувшийся на родину, чтобы писать портреты Вашингтона и его генералов, доктор Фредерик Бизли и многие другие, а также некоторое количество иностранцев — мистер Педерсен, министр Дании в Соединенных Штатах, принц де Канино, бывший страстным орнитологом, полковник Беквит, оставивший ногу на поле Ватерлоо, и несколько французских шевалье. Всю компанию общей численностью около ста человек угощали куриным салатом, устрицами, мороженым, вином, пуншем и тому подобным на сумму двадцать четыре доллара восемьдесят девять центов. Эта умеренная сумма, как сообщает нам точный летописец, включала виски для пунша, спермацетовые свечи, масло для ламп и дополнительный огонь в одной из комнат.

Позднее, в истории клуба Виста, после того как добрые основатели ушли из жизни и оставили его на произвол судьбы, в старый кодекс роскоши были внесены серьезные изменения, после чего в местных газетах и в других изданиях последовали суровые нападки на изысканное угощение, подаваемое мужам науки. Одна из таких атак на участников вечеров Виста появилась на страницах недавно созданной тогда газеты Daily Courier и представляет интерес не только потому, что разгромная передовая статья молодого автора положила конец недолгой жизни его издания, но и потому, что ее кончина тесно связана с появлением двух видных современных газет. Случилось так, что многие подписчики Daily Courier были членами или гостями вечеров Виста. Эти люди немедленно отказали газете в своей поддержке. Издание Daily Courier было потрясено до самого основания, и несчастный молодой шотландец Джеймс Гордон Беннетт, чье перо оказалось слишком острым для Филадельфии, продал свою газету мистеру Джесперу Хардингу, после чего Daily Courier влилась в Pennsylvania Inquirer, а мистер Беннетт, пересадив свои таланты на более благодатную почву Нью-Йорка, позже применил их при основании New York Herald. [28]

Письменные приглашения на вечера Виста, судя по всему, использовались вплоть до 1835 года, когда мистер Воган впервые упоминает о напечатанном приглашении. На нем красовался причудливый портрет доктора Виста с косичкой, и оно во всех отношениях было схоже с тем, что выпускалось ассоциацией Wistar Association redivivus в 1886 году.

В 1838 и 1839 годах появились печатные списки с указанием хозяев каждого сезона и дат проведения различных приемов. К ним прилагались правила роскоши, которым, разумеется, было суждено умереть в зародыше. Точно не зафиксировано, в какой именно момент черепаховый суп, дичь, крокеты и тому подобная изысканная еда вытеснили изначальные графины, окруженные льдом, пирожными и одним плотным блюдом. Однако, когда черепаховый суп появился, он остался надолго — вплоть до того момента, как жаркие споры, вызванные потрясениями недавней гражданской войны, изгнали его вместе с гостями.

Теккерей унес из Филадельфии столь приятные воспоминания о вечерах Виста, царивших там веселье и прекрасном угощении, что упоминает о них в письме, написанном мистеру Уильяму Б. Риду из Вашингтона в 1853 году. Он только что узнал о смерти своего друга мистера Уильяма Питера, британского консула в Филадельфии.

«В субботу я должен был обедать у него, и миссис Питер написала, что он болен гриппом: он лежал в постели со своей последней болезнью, и вечеров Ухистера [так в тексте] для него больше не предвиделось. Сам ли Ухистер, гостеприимная тень с косичкой, приветствует его в Аиде? И сядут ли они — нет, встанут ли — за призрачный ужин, пожирая ιφθιμους ψυχας из устриц и всяческих птиц?»

Добродушного романиста поразило нечто иное, помимо могучих устриц, а именно лицо и фигура Джона Ирвина, известного старшего метрдотеля, который до такой степени напоминал черепаховый суп, за подачей которого он надзирал, что Теккерей несколькими быстрыми штрихами карандаша запечатлел его на бумаге как прекрасный образец панцирной черепахи. Те, кто до сих пор помнит великое пузо и сияющее лицо Ирвина, узнают его портрет в «Сироте из Пимлико» мистера Теккерея. Таким образом, этот богл нового времени, хотя в его эпоху и не нашлось поэта вроде Николаса Биддла, который увековечил бы его достоинства в юмористических стихах, подобно «бесцветному цветному человеку», был обессмертен рукой гения.

Приятная сторона филадельфийской светской жизни, должно быть, оставила след в восприимчивом сознании Теккерея, о чем он пишет из Швейцарии в июле того же года:

«С момента моего возвращения с Запада это был сплошной перелет из Лондона в Париж и обратно, обеды налево и направо, приемы каждый вечер. Если бы я находился в Филадельфии, меня вряд ли принимали бы более щедро. О, несчастный Рид! Я вижу тебя (после того маленького ужина с Макмайклом) в воскресенье за твоим собственным столом, когда мы пили тот прекрасный херес-мадеру, отворачивающегося с бледным лицом от кубка с вином! Этот кубок спускался в эту скважину (имеется в виду моя собственная утроба) так часто, что я удивляюсь, как это кубок не разбился, а скважина функционирует так исправно... Я всегда помню тебя и твоих близких, и честного Мака, и Уортона, и Льюиса, и добрых парней, которые были добры ко мне и, я надеюсь, будут добры ко мне снова».

Под «Маком» явно подразумевается мистер Мортон Макмайкл, на чей виски с пуншем мистер Теккерей с нежностью ссылается в другом письме и которого все знавшие его описывали как самого добродушного из людей, поистине «короля отличных парней». Его светские таланты были столь велики, что, подобно француженке Шенстона, умевшей «извлечь остроумие из камня», он обладал способностью спасать от застоя самый скучный обед благодаря своему счастливому дару преподносить себя с лучшей стороны и побуждать к тому же остальных.

«Льюис», на которого ссылается мистер Теккерей, — это недавно ушедший из жизни мистер Уильям Д. Льюис, еще один восхитительный собеседник за обедом. Обладая редким обаянием и располагая запасом дорожных анекдотов — ведь он прожил несколько лет в России, — он привносил веселье и радость в круги, где его радушно принимали, и даже бывало, что по случаю исполнял на русском языке какие-нибудь привычные домашние стихи, вроде «Дом, милый дом», к великому забавлению, если не к назиданию, своих слушателей.

В 1842 году мистер Тайсон упоминает лишь двух оставшихся в живых первоначальных членов клуба 1818 года — доктора Р. М. Паттерсона и Роберта Уолша. Доброе лицо мистера Вогана (Джонни Вогана, как называли его близкие друзья), первого декана Ассоциации Виста, лишь недавно исчезло из этого круга. Хотя смерть печально проредила ряды первоначальных членов, пустоты заполнил ряд почтенных имен: среди них Горас Бидни, Уильям М. Мередит, Джон Сарджент, Джошуа Фрэнсис Фишер, судья Кейн, Лэнгдон Чивз из Южной Каролины, Томас Айзек Уортон, а также, учитывая неизменно большую долю медиков, столь выдающиеся сыны врачебного искусства, как доктор Роберт Хейр, доктор Томас С. Джеймс, доктор Джон К. Митчелл, доктор Айзек Хейс, врач и писатель, доктор Франклин Бах и его друг доктор Джордж Б. Вуд, тесно связанный с ним в медицинском литературном труде, доктор Чарльз Д. Мейгс и эсквайр Монкюр Робинсон, который среди множества приходивших и уходивших до сих пор [1887] вспоминает восхитительные вечера, проведенные на вечерах Виста. Доктор Айзек Ли в 1843 году был деканом ассоциации и оставался на этом посту до тех пор, пока бурные события 60-х и 61-х годов не рассеяли ее членов, чтобы те вновь объединились лишь в 1886 году, за несколько месяцев до его смерти, после чего этот пост занял его сын, мистер Генри С. Ли. [29]

Пишущий в период этого многолетнего перерыва доктор Джордж Б. Вуд говорит:

«Я всегда рассматривал клуб Виста не просто как декоративную черту филадельфийского общества, но как весьма полезное заведение, поскольку оно сводило вместе людей самых разных занятий, которые в противном случае, пожалуй, никогда бы не встретились, тем самым устраняя предрассудки и укрепляя дружеские чувства; а благодаря правилу в отношении незнакомцев, дававшему каждому члену право представлять на собраниях одного или нескольких гостей, оно облегчало их общение с горожанами и способствовало поддержанию репутации нашего города как гостеприимного».

Возможно, в этих словах кроется некий пророческий смысл на будущее, равно как и подведение итогов прошлого; и теперь, когда старинное приглашение с «гостеприимной» головой основателя с косичкой вновь начинает ходить по рукам, оно может оказать важное влияние, сплотив лучших и способнейших представителей различных профессий и призваний этого города и предоставляя, как и в былые годы, приятное и непринужденное средство для приема гостей-чужеземцев. Такой клуб предвосхищает площадку для встреч, где британские и континентальные ученые и литераторы, люди свободных профессий и деловые люди могут пожать руки американским труженикам на том же поприще; где широкая филантропия Англии может встретиться с еще более широкой филантропией Нового Света; где под каким-нибудь гостеприимным кровом вопросы общественной и политической науки или новейшие открытия в химии и физике могут обсуждаться за крокетами и устрицами, а с капелькой рейнвейна или хереса (игристые вина не допускаются) моря, омывающие столь удаленные друг от друга берега, будут соединены мостом в одно мгновение, и, встречаясь на какой-нибудь близкой по духу почве знаний, мысли или интереса, обитатели Старого и Нового Света ощутят восхитительный трепет общего братства.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[25] Доктор Вист женат в 1798 году на Элизабет Миффлин, внучке члена совета Джона Миффлина.

[26] Сам доктор Раш с юмором рассказывал о том, как его патриотизм помешал его практике: целый ряд пациентов отказывался лечиться у него от желтой лихорадки по той веской причине, что он подписал Декларацию независимости.

[27] С момента написания вышесказанного, судя по неоспоримому авторитету первой хартии города Филадельфии, обнаруженной в 1887 году мисс [так в тексте] Эдвардом П. Аллинсоном и Боисом Пенроузом, почтенное имя Эдварда Шиппена, столь долго возглавлявшее список филадельфийских мэров, должно быть отодвинуто на второе место, поскольку Хамфри Моррей был первым мэром Филадельфии.

[28] «История Честнат-стрит» Каспера Соудера.

[29] Субботние вечера, проводившиеся во время войны и в течение нескольких лет после нее, упоминались как прямые преемники Ассоциации Виста. Однако они не состояли из членов Философского общества, и дискуссии на тех собраниях естественным образом несли на себе печать накала и возбуждения текущего момента, а не более спокойных литературных и научных дебатов, для которых предназначались вечера Виста. Единственными прямыми потомками Ассоциации Виста 1818 года являются недавно организованные собрания, которые носят имя великого врача и ученого, в честь которого они были основаны.

СВЕЖО ПРЕДАНИЕ

Удивительно, как девичьи раздумья двухвековой давности недавно увидели свет в любовных письмах Дороти Осборн — столь полных женской нежности, исполненных юмора, то серьезных, то веселых и столь ценных своими живыми картинами быта и личностей той эпохи.

Среди стопок покрытых пылью веков рукописей, ожидающих проницательного взора антиквара, несомненно, найдутся и другие письма романтического содержания, достойные прочтения всем миром, пусть даже немногие из них сравнятся по изяществу и стилю с посланиями прекрасной хозяйки Чиксандса. Несколько подобных неизвестных или забытых любовных писем попалось на глаза автору — среди них пожелтевшие страницы, исписанные рукой Уильяма Пенна и адресованные Ханне Кэллохилл, чье имя ныне передано филадельфийцам в названии улицы, носившей имя ее семьи, но которая была известна современникам как женщина с твердым характером и благородными качествами, прекрасно подходившая на роль верной подруги жизни для доброго собственника-владельца. Эти письма составляют приятное чтение для досужего часа не только в силу своей незатейливой простоты, но и благодаря тому пониманию, которое они дают в отношении тонкого и благородного нрава написавшего их человека. [30]

Мы привыкли думать об основателе Пенсильванского содружества как о человеке, глубоко погруженном в религиозные вопросы, юридические дела, земельные съемки и титулы — словом, во все то, что касалось благополучия небольшой колонии, основанной им на берегах Делавэра. Представить его пылким влюбленным требует некоторого воображения, особенно в период, когда ранняя романтика его жизни была похоронена в могиле его возлюбленной Гулиельмы, и на страницах истории он фигурирует вдовцом средних лет с тремя детьми. И все же среди его писем к невесте есть такие, которые пылают всей теплотой и жаром юношеской привязанности, содержа вместе с тем, как и подобает человеку его лет и положения, мудрые размышления о жизни и строки, отмеченные рассудительностью, дальновидностью и практической хваткой, приходящими с годами; и неизменно они глубоко и искренне религиозны.

Этот влюбленный квакер не пишет сонетов бровилкам своей возлюбленной и не заявляет, подобно попавшемуся нам на глаза современному вдовцу, чья любовная записочка попала к нам в руки, что он «потерял свою супругу и будет рад восполнить эту утрату». Он говорит ей строгим и простым языком, что любит ее за качества ее сердца и ума и желает завоевать ее, как в следующем письме, написанном из Уормингхерста, английского имения Пенна, в 1695 году:

«А теперь позволь мне сказать тебе, моя Дорожайшая, что хотя есть много качеств, за которые я восхищаюсь тобою, равно как и люблю тебя, сострадание к несчастным — далеко не последнее среди них. И всякое сострадание подобно любви, ибо оно произрастает из той же мягкой почвы и никогда не подведет, коль скоро представится случай испытать его. То, что моя дорожайшая Х. была плакальщицей, сочувствующей, обитательницей праха и тем самым отучена от обычных вкусов к удовольствиям, услаждающим иные нёба, столь сильно возвышает ее образ в моих глазах, что если бы это было все, что она приносит с собой, она должна была бы стать сокровищем для того счастливого человека, что имеет право на нее. И поскольку по необыкновенной доброте она сделала это моим жребием, для меня будет столь же радостно, сколь она сделала это моим долгом, заставлять ее постоянно ощущать, сколь многим я обязан ей».

Одно из самых нежных подобных посланий включает некоторые семейные подробности о здоровье Билли [31], который «живой, но нежный» и которому только что подстригли волосы, а завершается оно следующим описанием весьма неромантичного плетеного короба, предназначавшегося в подарок возлюбленной:

«Полагаю, с ближайшим фургоном прибудет короб, адресованный твоему отцу, а содержимое — для тебя. А именно: 3 галлона светлого французского бренди, один из коих, прошу, поднеси твоей матушке. Я приказал положить в компанию к ним 2 фунта шоколада. Моя дочь просит тебя принять 3 небольших горшочка с олениной, каковые, по ее словам, хорошо сохранятся и приготовлены ее собственными руками, как и все прошлые. Она огорчена, что ее свиной зельц не был готов, каковой, по ее мнению, был бы неплох для еды из свиньи, но другой сезон сгодится. Это мелочи, и все же они выражают, пусть и скудно, любовь, которая велика».

Был ли зельц Летитии Пенн тем же самым кушаньем, по поводу которого дорогой старый Ламб рассыпался в стольких красноречивых похвалах в письме к своему другу Мэннингу? Оно было прислано ему поваром Тринити-холла и Колледжа Кембриджа, и вот что он говорит о нем:

«Это главное из всех моих увлечений по части еды. Он мог бы прислать соусы со сковороды, пенки, оладьи, чипсы, свиное сало, аппетитную коричневую корочку, искусно срезанную с телячьего филе (и ловко замененную паяльной лампой), верхушки спаржи, беглые печенки, утекшие птичьи желудочки, глаза замученных свиней, красную икру омаров, крольчачьи ушки и прочие милые кражи, обычные для поваров; но это были бы заурядные подарки, повседневные любезности посудомоек своим возлюбленным. Зельц был благородной мыслью».

В другой раз Уильям Пенн беспокоится о здоровье своей невесты и завершает свое послание настоятельной рекомендацией принимать в определенные часы дня присылаемые им пилюли, а также особую целебную воду, которую следует пить «за три дня до полнолуния и новолуния».

Подобная практика среди влюбленных той эпохи, судя по всему, была не редкостью — выписывать рецепты для своих возлюбленных; так, мы обнаруживаем Дороти Осборн пишущей о некоем стальном настое, с помощью которого она каждое утро пьет за здоровье сэра Уильяма Темпла. Она клянется, что от него ее жутко тошнит, называет его «поем, который лошадь уморит», и отказывается продолжать его употребление, если только ее возлюбленный не станет настаивать на этом. В другом из своих очаровательных писем она дает сэру Уильяму множество указаний относительно заботы о его драгоценном здоровье и даже занимается легким врачеванием от его имени, посылая ему новое лекарство от простуды, о котором говорит следующее:

«Оно подобно остальным моим лекарствам: если от него не будет пользы, то не будет и вреда, и принять его изредка не составит большого труда; ибо вкусом оно не превосходно, но и не слишком дурно».

Хорошо, что некоторые из этих старых писем о чувствах и домашнем быте дошли до нас, ибо если бы мы изредка не заставали великих людей прошлого за написанием нежных посланий предметам своей любви (порой, правда, с большими орфографическими ошибками), за рассказами о своих детях и отправкой им безделок и погремушек, они превратились бы для нас в призрачные фигуры, существа из призраков и наваждения сна.

Тем, кто знаком с Джеймсом Логаном, молодым секретарем Уильяма Пенна, лишь по его официальной переписке и бесконечным деловым письмам, он должен казаться весьма назидательным и неинтересным персонажем; однако, читая между строк или просматривая случайное письмо, адресованное какому-нибудь другу или родственнику, мы замечаем проблески живого человека, которому ничто человеческое не чуждо. Миссис Ханна Пенн, пережившая щедрые короба и странные медицинские рецепты своего возлюбленного и ставшая счастливой женой и матерью семейства крепких юных Пеннов, прекрасно подходила на роль доверенного лица влюбленного, и Джеймс Логан с удовольствием изливал ей душу насчет своих многочисленных и, надо признать, безуспешных любовных романов. Разочарованный влюбленный, возможно, не самый привлекательный объект в повседневной жизни, но по какой-то необъяснимой причине исторический интерес к человеку только возрастает — особенно в глазах читательниц, — когда знаешь, что он любил, ухаживал тщетно и оплакивал свою судьбу в прозе или стихах. Иначе почему поколения школьниц проливают слезы над страданиями Вертера? Судя по его письмам, молодой секретарша [так в тексте] был увлечен Летитией Пенн — той самой, что со свиным зельцем, — а также Ребеккой Мур и несколькими другими. Летиция вышла замуж за Уильяма Обри, восхищение которым со стороны Джеймса Логана с тех пор было минимальным. Его намек на хищничество своего соперника в денежных делах — он назвал его «тигром в отношении доходов», имея в виду цензовые сборы [quit-rents] и тому подобное, — возможно, не был благородным, но разве это не естественно? Как естественно и то, что он нашел мало слов для похвалы губернатору Эвансу, которого прекрасная Ребекка Мур сделала безумно счастливым. Однако было не суждено этому прекрасному молодому квакеру вечно волочиться безуспешно, и из какого-то семейного кладезя сокровищ до нас дошло очаровательное письмо, которому удалось привлечь к нему даму его сердца, с которой он прожил так же долго и счастливо, как принцы и принцессы в сказках. Подробно остановившись на «прекрасных добродетелях» и качествах этой обожаемой квакерской девы и на своем горя-чем желании сделать их и ее своими, автор говорит с благородным самоотречением:

«И все же, моя Дорожайшая, я не могу настаивать на этом далее, чем ты сможешь свободно согласиться с этим и обрести мир и удовлетворение в собственной душе, ибо без этого я не могу даже желать заполучить тебя. Поэтому я вручаю тебя здесь тому Милостивому Богу, твоему нежному и милосердному отцу, которому твоя невинная жизнь и добродетельные склонности несомненно сделали тебя столь дорогой, дабы Он распорядился тобой по Своему божественному усмотрению и так, как это лучше послужит твоему счастью — смиренно умоляя в то же время и испрашивая Его божественной благости, чтобы я был сочтен достойным принять тебя как священный дар из Его рук: и тогда ты поистине станешь благословением, и мы будем вечно счастливы друг с другом» [32]

Это письмо молодого секретаря резко контрастирует с перегруженным словесным мусором, столь распространенным в ту эпоху, который демонстрируется в другом колониальном письме несколькими годами ранее и которое читается так, будто оно скроено по стилю сэра Чарльза Грандисона. Автор этого последнего излияния, именующий себя преподобным Элиасом Кичем, пространно извиняется за то, что «вторгается своими грубыми и неотесанными строками в героическое и превосходнейшее присутствие» своей возлюбленной, госпожи Мэри Хелм. Определив свое финансовое положение, находящееся в несколько плачевном состоянии, и высказав мнение, что «чистая праведность и усердие превосходят приданое с женой, равно как и у мужа», мистер Кич пускает свой челн по бурному морю риторической привязанности, в котором расписывает достоинства своей внешности, ума и состояния, о чьих претензиях он никогда не забывает даже тогда, когда пускается в самые высокопарные метафорические описания прелестей своей возлюбленной. Стиль мистера Кича, однако, не поддается описанию. Подобно любимому блюду Чарльза Лэма, его нужно попробовать, чтобы оценить. С тщательно напечатанных печатных страниц перед нами мы переписываем следующие отрывки:

«Леди, позвольте мне испросить мантию вашей Добродетели, каковое благородное и великодушное одолжение скроет мою нагую и безобразную вину, хоть это и кажется возобновлением холоности — требовать столь несравненной милости от вашего нежного сердца, от которого я заслужил столь мало доброты. Миссис Мэри: Соломон говорит, что детство и юность — суета; и раз так, вы не можете ожидать в моей юности того, чего седины нашего века (или по крайней мере нашего деревянного мира) не могут дать; расхожая пословица гласит, и справедливо, что любовь сильнее смерти, и столь же справедлива поговорка: куда любовь не может пройти, она проползет — вы знаете, дорогая Леди, что чем выше солнце поднимается постепенно с Востока, тем сильнее влияние силы и тепла его лучей на Землю, так с тех пор, как я увидел восход солнца вашего пригожего и милостивого присутствия, солнечные лучи вашего лица и вашего скромного и добродетельного поведения постепенно сотворили такое добродетельное тепло и столь любовные эффекты в моем утешенном сердце, что то, чего я не могу в данный момент выразить словами в вашем милостивом присутствии, я вынужден (хотя и находясь далеко от вас) раскрыть в чернилах и бумаге; уповая на бога, что это послужит ключом к открытию двери вашего добродетельного и нежного сердца к тому времени, когда я предстану лично; Дорожайшая госпожа: позвольте мне со всем смирением испросить у вас эту милость среди ваших щедрот, чтобы вы ни в коей мере не воображали, будто я преследую какие-то побочные цели или оговорки, когда пишу эти несколько строк вам: Но что я добродетелен, истинлен и искренен, словом христианина; и главный смысл и цель этого письма состоят единственно и исключительно в том, чтобы открыть вам эти любовные впечатления добродетельной любви, которая пустила корни или уже привита в моем сердце; я, что записался под знамя вашей любви; если только я смогу каким-то образом заслужить честь побудить вас признать и почесть меня вашим самым обязывающим Слугою: должен признаться, это не обычная моя практика — писать письма подобного рода, но любовь сделала уместным то, что не является обычным; Миссис Мэри, если бы я предвидел, когда видел вас, то, что испытал с тех пор, я проявил бы более полное и учтивое поведение, чем тогда: По причине моей тупости и непонятливости причину тогда я назвать не мог: но последствия я теперь знаю и буду старателен и усерден в том, чтобы улучшить их не во вред вам, и, я убежден, к моему величайшему утешению и довольству; что до моей персоны, вы видели ее в известной мере, и что до моего поведения, вы знаете его в известной мере, что до моих достоинств, последствия моих бесед покажут это. Я знаю, что глупо говорить в собственную похвалу, ибо усвоил этот урок давным-давно: мудр тот человек, что говорит немного слов в собственную похвалу...»

«Что до моих родителей, я обязан по Закону божьему чтить их, и так я говорю вкратце (во-первых), они не из низкого семейства; (во-вторых) они не из низкого учения, и (в-третьих) они не из малого счета и веса в Мире: хоть они и не от мира сего, но истинность и несомненность этого я оставляю доказывать нескольким людям не последней известности в этой Провинции и соседней».

Мистер Кич явно имеет в виду провинции Пенсильвания и Нью-Джерси. После нескольких строчек, которые невозможно разобрать, мы извлекаем следующую надежду:

«Да будут серебряные ручьи моих дражайших привязанностей и верной любви охотно приняты в пруд у мельницы вашего нежного девичьего сердца посредством поднятия вами шлюзного затвора вашей добродетельной любви и привязанностей, что полностью повернет колеса вашей милостивой воли и разумения, дабы принять золотые зерна или плоды моей стойкой любви и безошибочной привязанности, кои выражатся в верном, почтительном и обязывающем служении до тех пор, пока длится жизнь, и столь трижды счастливое соединение может побудить многих принести мешки золотых зерен радости к нашей мельнице и реке радости и довольства, и мы сами воспоем эпиталаму; таково горячее (хоть и томящееся) желание того души его, кто послал свое сердце вместе со своим письмом:» [33]

Вышеприведенное послание связано с любопытной главой в религиозной жизни Нижних графств Пенсильвании. [34] Автор, сын знаменитого лондонского полемиста и баптистского богослова Бенджамина Кича, прославился в первые дни колонии тем, что выдавал себя за служителя баптистской церкви. «Весьма дикая искра», — называет его один историк, в то время как даже в баптистских анналах об Элиасе Киче говорится как о «нечестивом юноше, который, дабы казаться священником, носил черную одежду и полосы [воротники-бэнды]». Он зашел в своем самозванстве так далеко, что взялся вести службу, в разгар которой сорвался, и когда паства собралась вокруг него, думая, что его поразил какой-то внезапный недуг, мистер Кич признался «со слезами и сильным трепетом», что он вовсе не священник и не христианин. Помешал ли этот сомнительный эпизод, случившийся в 1686 году — в том же году, когда было написано любовное письмо мисс Хелм, — хозяйке его «любовных и добродетельных привязанностей» благосклонно отнестись к его ухаживаниям, современная история умалчивает. Однако она устанавливает тот факт, что женой вежливого автора писем стала мисс Мур, дочь главного судьи Николаса Мура из Пенсильвании, а вовсе не мисс Хелм. Было бы любопытно узнать, каким именно излиянием декларативного характера удостаивалась эта вторая любовь. На сей счет история снова молчит. Тем не менее она сообщает то, что справедливо повторить в отношении дальнейшей карьеры Элиаса Кича, а именно, что он раскаялся в своих грехах, прежде чем породить новый скандал в церковных кругах. Покаявшись и получив отпущение грехов и рукоположение от некоего старейшины Дангана из Род-Айленда, мистер Кич всерьез начал дело своей жизни, которое явно принесло хорошие плоды, поскольку теперь он пользуется репутацией человека, основавшего первую баптистскую церковь в филадельфийском округе — Пеннепак, от которой произошло большое сестринство баптистских церквей в Пенсильвании и Нью-Джерси.

Среди более поздних колониальных любовных писем выделяются послания Абигейл Смит, впоследствии миссис Джон Адамс, которые отмечены быстрым умом и игривой фантазией, характеризовавшими все ее сочинения. Эти качества она, судя по всему, унаследовала отнюдь не от чужих людей, поскольку ее отец, преподобный Уильям Смит из Уэймута, был одним из самых остроумных духовных лиц. Говорят, что когда его старшая дочь Мэри выходила замуж за Ричарда Кренча, он проповедовал по отрывку из Евангелия от Луки (глава X, стих 42): «Мэри же избрала благую часть, которая не отнимется у нее». Абигейл тоже получила свою порцию. Некоторые аристократические прихожане Уэймута возражали против Джона Адамса, потому что он был сыном мелкого фермера и сам адвокат, и эти два обстоятельства делали его, по их мнению, неподходящим кандидатом для женатиков [так в тексте — жениться] на дочке пастора, в жилах которой текла самая голубая из всех новоанглийских голубых кровей. Соответственно, мистер Смит порадовал свою паству проповедью на текст: «Ибо пришел Джон: не ест, не пьет; и говорят: в нем бес», причем последняя фраза имела отношение к профессии жениха — адвокатуре, которая тогда не пользовалась особой репутацией в Новой Англии.

В письме, написанном мисс Смит из своего деревенского дома Джону Адамсу, который проходил процедуру прививки от оспы в Бостоне, она говорит:

«К тому времени, как вы получите это письмо, я надеюсь на практике услышать от вас, что эта хворь — сущий пустяк. Думаете, я не стерпела бы пустяк ради радости повидать вас? Да будь этот пустяк в десять раз больше, стерпела бы. Но моим собственным склонностям следовать нельзя. Надеюсь, вы хорошенько окуриваете дымом свои письма, прежде чем отправить их. Мама так боится, как бы я не подхватила болезнь, что ей вечно кажется, будто письма недостаточно очищены. Разве вы никогда не разоряли птичьих гнезд? Помните ли вы, как бедные птицы летают вокруг да около, боясь приблизиться, но не зная, как покинуть это место? Вот так же, говорят они, я кружу вокруг Тома, пока он окуривает мои письма».

Следовало бы пожалеть, что ответы Джона Адамса на эти письма не сохранились: их, вероятно, сожгла встревоженная матушка.

Все письма Абигейл являются любовными по тону искренней преданности, будь то написанные до или после замужества. Наряду с подробностями суеты и волнений вокруг военных дел в Бостоне и его окрестностях, прибытия генерала Вашингтона, скудости провизии и криков о шпильках, которые, казалось, были дефицитнее бриллиантов, в них изобилуют такие пассажи:

«Хотелось бы мне приехать и повидать вас. Я никогда не позволяю себе думать, что вы собираетесь вернуться в скором времени. Может ли это быть, неужели это случится? Смею ли я просить — смею ли я желать этого? Когда я наконец буду ждать вас... Но тише! Знаете ли вы, что на часах одиннадцать ночи?.. Пожалуйста, пусть Басс не забудет мои шпильки. Скоро у нас не останется ни кофе, ни сахара, ни перца; но чернику с молоком мы не обязаны покупать ввозом [commerce]. Я видела ваше письмо полковнику Палмеру через генерала Вашингтона. Надеюсь, у меня тоже есть письмо. Спокойной ночи. С мыслями о тебе я закрываю глаза. Ангелы хранят и защищают тебя; и пусть благополучное возвращение вскоре порадует твою Порцию».

В соответствии с романтической модой тех дней это неизменно была Диана или Порция; и кто бы отказался быть Порцией, а не просто Абигейл для своего возлюбленного?

Любопытным литературным и историческим фактом, мало кому известным, является то, что генералы Бенедикт Арнольд [так в тексте], славившийся своей экстравагантностью в публичной и частной жизни, был крайне бережлив в вопросах любовных писем. Неопровержимым доказательством тому служит недавно обнаруженное старое письмо, из которого следует, что он заставлял одно и то же любовное послание исполнять двойную роль, используя его при ухаживании как минимум за двумя дамами своего сердца. Письмо впервые было задействовано при предложении руки и сердца мисс А., на которой он не женился, а с небольшими изменениями оно применялось при сватовстве к прекрасной мисс Пегги Шиппен из Филадельфии, на которой он женился в 1779 году. Письмо в том виде, в каком оно было адресовано мисс Шиппен, можно обнаружить в «Жизни Бенедикта Арнольда» авторства Арнольда, и оно несомненно представляет собой прекрасный образец любовного послания довольно цветастого и напыщенного стиля. Если бы мисс Шиппен осознала, что ее поклонник писал более ранней возлюбленной, будто ее «прелести зажгли в его груди пламя, которое невозможно потушить, что ее неземной образ слишком дорог, чтобы когда-либо изгладиться, и что небесное благословение будет испрашиваемо для кумира и единственного желания его души», она с полным натоящим [так в тексте] основанием могла бы заколебаться, отдавая свою руку столь банальному возлюбленному, не пожелавшему найти свежих прилагательных под стать ее прелестям.

Об интересных зарубежных любовных письмах можно было бы рассказывать долго: о мужественном и нежном послании великого Густава Адольфа ранней возлюбленной; о письмах Клопштока, краше которых во всей любовной литературе не сыскать; о посланиях Проспера Мериме его кокетливой Неизвестной, с их неотразимым изяществом и блеском, усиленными атмосферой таинственности вокруг них; или об изысканных стихотворных любовных письмах, которые Элизабет Барретт адресовала своему «Милостивейшему песнопевцу высоких поэм». Мы предпочли сгруппировать несколько колониальных любовных писем не только потому, что большинство из них незнакомо читающей публике, но и с мыслью сблизить в сочувствии сегодняшних влюбленных с теми из прошлого поколения, каковые не были обременены париками, чепцами и очками, какими мы привыкли воображать наших дедушек и бабушек, но с развевающимися кудрями и горящими глазами, вооруженными с ног до головы, дабы вступить и одержать победу — либо быть побежденными — в той прекрасной сфере, где победитель и побежденный радуются возможности покинуть ристалище рука об руку.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[30] Из рукописных писем в распоряжении Исторического общества Пенсильвании.

[31] Уильям Пенн-младший, выросший веселым повесой и прославившийся избиением ночного дозора и иными скандальными выходками на радость законопослушным гражданам старой Филадельфии.

[32] Из рукописного письма, написанного мисс Саре Рид из Филадельфии, в распоряжении мисс Ф. А. Логан.

[33] Оригинал принадлежит мисс Анне Пил, внучке Чарльза Уиллсона Пила.

[34] Нью-Касл, Кент и Сассекс, которые ныне образуют штат Делавэр.

ФИЛАДЕЛЬФИЙСКИЕ ТАНЦЕВАЛЬНЫЕ АССАМБЛЕИ

Как уже было сказано, мы привыкли думать о наших уважаемых предках колониального и революционного периодов как о людях, выполнявших ценную работу в свое время и в свою эпоху, «бывших хорошими», как выражается какой-то остроумец, «но не имевших особого веселья». Если наши мысли обращаются к дамам прошлого столетия, мы представляем их проводящими дни за прядением, вязанием или шитьем в окружении служанок, коих они обучают сим полезнейшим искусствам, каковой Мать Республики изображается столь многими посещавшими ее в Маунт-Верноне, нежели украшающими себя для побед в свете. Мужчины той эпохи, судя по всему, проводили столько времени на собраниях — не танцевальных ассамблеях, а тех, на которых обсуждались законы колоний и разрешались земельные претензии, цензовые сборы и прочие сухие дела, — что мы бываем удивлены, когда до нас долетает случайный листок из записной книжки какого-нибудь государственного мужа, содержащий следующие записи:

Diana for attendance

15s.

For candles

£1.12s.

 “   snuffers

4s.

 “   three dozen chairs

£7.

 “   200 limes

14s.

 “   18 pounds milk bisket

9s.

 “   5 gallons rum and cask

£2.3s.

 “   Musick

£1.10s.

Узнав, что эти статьи расходов входили в смету ранней филадельфийской танцевальной ассамблеи и что жены и дочери таких древних достопочтенных мужей, как Его Честь губернатор Пенсильвании, главный судья Шиппен, Томас Хопкинсон и братья Бонд, носили дорогие импортные шелка, перья и цветы и посещали рауты и балы, жизнь в старом провинциальном городе внезапно озаряется более яркими красками, и веселые сцены занимают свое место на полотне прошлого.

История столь стоически молчала об этой более легкомысленной стороне филадельфийской жизни, что лишь из старых рукописных писем и записных книжек, из таких оживленных дневников, как дневники Уильяма Блэка из Виргинии, Сары Ив и Салли Уистер, а также от Уотсона и прочих летописцев мы узнаем, что в прошлом столетии в этом городе было немало веселья, равно как и изысканной вкусной еды. Уже в 1738 году мы читаем о танцевальном классе под руководством Теобальда Хакетта, который взялся обучать

«всем видам модных английских и французских танцев по самым новым и изысканным образцам, практикуемым в Лондоне, Дублине и Париже, а также давать молодым леди, джентльменам и детям самую изящную осанку в танце и светские манеры в обществе, какие только может привить любой учитель танцев без исключений».

Безусловно, визитная карточка учителя танцев сформулирована в «самых изысканных выражениях», и его ученицы в этом городе, должно быть, проявили исключительные способности к терпсихорскому искусству, поскольку филадельфийские женщины рано прославились своим изяществом и светским обаянием.

Позже некий Кеннет обучал танцам и фехтованию, как и Джон Орсби из Лондона, «по новейшему вкусу, принятому нынче в Европе, в доме мистера Фостера на Маркет-стрит, напротив „Лошади и фургона“».

Эти объявления звучат странно не по-квакерски, и в 1749 году столь тревожные предвестники праздности вылились в целую серию абонементных балов на лондонский манер. Добрые квакеры закономерно косились на подобные празднества; в результате на первоначальном списке членов мы не находим ни одного имени Пембертонов, Логанов, Фишеров, Ллойдов, Уортонов, Коксов, Раулов, Норрисов, Пенингтонов, Эмленов, Моррисов или Биддлов; зато здесь значатся Макколлы, Фрэнсисы, Бурды, Шиппены, Баркли, Уилкоксы, Уиллинги, Макилвейны, Гамильтоны, Аллены, Уайты и Конинхэмы.

Духовенство на этих ранних ассамблеях было представлено преподобным Ричардом Питерсом из Лондона, занимавшим высокие посты как в государстве, так и в церкви, а провинциальное правительство — Джеймсом Гамильтоном, первым родившимся в Америке губернатором Пенсильвании. Письмо Ричарда Питерса Томасу Пенну показывает, какой живой интерес преподобный джентльмен проявлял к недавно образованной ассамблеи [так в тексте]. Письмо датировано 3 мая 1749 года в Нью-Касле и гласит:

«Поощряемая губернатором раз в две недели в доме и кладовых Эндрю Гамильтона, арендуемых мистером Инглисом [и] представляющих собой анфиладу комнат для такой цели, проходила весьма изящная ассамблея, состоявшая из восьмидесяти дам и стольких же джентльменов, причем половина присутствовала в каждый вечер ассамблеи. Руководство всем взял на себя мистер Инглис, справившийся чрезвычайно хорошо. В самом начале произошла небольшая заминка, которая в другое время могла бы [повлечь за собой] беспорядки. Губернатор хотел открыть ассамблею с миссис Тейлор, но она отказала ему, полагая, надо полагать, из-за того, что он не навещал ее. После отказа миссис Тейлор две или три другие дамы из скромности и без всякого дурного умысла извинились, так что губернатор оказался в некотором затруднении, пока миссис Уиллинг, ныне миссис Майореас [35], самым изящным образом не оказалась у него на пути, и при виде этого примера губернатор»

здесь следует нечто неразборчивое, однако из последующего текста следует, что губернатор станцевал первый менуэт с этой любезной дамой, которая проявила хорошее воспитание, вмешавшись, чтобы избавить его от неловкого положения.

Мистер Питерс добавляет в официальном тоне, что «миссис Тейлор не была ни обвинена, ни извинена, ни удостоена похвалы, и на том дело кончилось, а каждый участник на протяжении всей ассамблеи, завершившейся на прошлой неделе, был чрезвычайно весел и добродушен».

Эта миссис Абрахам Тейлор была той самой филадельфийской Тейлор, которая чуть раньше писала о чрезвычайной скуке провинциальной жизни и нехватке любых приятных развлечений, вздыхая при этом об «английской Аркадии», которую она столь причудливо описывала: «Верх моих амбиций — чтобы мы все жили вместе в каком-нибудь красивом сельском местечке в чистой и изысканной манере».

Приятно сознавать, что светская жизнь начала соответствовать стандартам этой дамы, пусть даже ее собственные манеры за ними не поспевали. Ее грубое обращение с губернатором Гамильтоном объяснялось тем, что у ее мужа возникли какие-то разногласия с провинциальными властями, за что она взялась отомстить человеку, казалось бы, меньше всех повинному в этом деле.

Менеджерами первой ассамблеи были Джон Свифт, успешный купец и сборщик порта Филадельфии; Джон Уоллес, сын шотландского священника; Джон Инглис, чье имя ныне не представлено в Филадельфии, но от которого происходят Фишеры, Кадваладеры, Коксы и Кейны; а также Линфорд Ларднер, англичанин, прибывший сюда в 1740 году для занятия ряда почетных должностей в провинции и, питая склонность как к наукам, так и к светской жизни, бывший директором Библиотечной компании и одним из первых членов Американского философского общества. [36]

Среди подписчиков первой танцевальной ассамблеи был Эндрю Эллиот, сын сэра Гилберта Эллиота, в то время молодой человек, недавно прибывший в провинцию. Хотя он был женат на представительницах двух филадельфийских семейств, жизнь мистера Эллиота была тесно связана с Нью-Йорком, где он некоторое время служил сборщиком таможенных пошлин и вице-губернатором. Миссис Джонси, дочь губернатора Эллиота, писала из этого города в 1783 году о бале в штаб-квартире в честь дня рождения королевы, на посещении которого ее отец настаивал перед своей женой; тем не менее мы обнаруживаем, что несколько месяцев спустя он писал о том, что миссис Эллиот находится в Филадельфии и тепло принята местными властями, «в прекрасном настроении и веселье, во всех своих лучших нарядах; танцует с французским министром, генеральным финансистом, губернатором штата и т. д., и т. д., и все наперебой стараются оказать ей наибольшее внимание». Последнее происходило после подписания прелиминарных условий мира между Великобританией и Соединенными Штатами, когда старые друзья губернатора Эллиота — «губернатор Дикинсон, Боб Моррис» и другие правительственные чиновники — начали приобретать более внушительный вес побеждающих фигур. И миссис Джонси, последняя, и Элизабет Эллиот вышли замуж за англичан. Последняя, став леди Кэткарт, судя по всему, получала особое удовольствие от того, что ослепляла глаза своих американских родственников картинами собственного великолепного появления в соболях и бриллиантах на придворных приемах, где ей доставляло удовольствие временами оказываться самой богато одетой особой в обществе. [37]

Миссис Джекилл, чье имя встречается в ранних списках ассамблеи и о которой отзываются как о «даме выдающейся моды и красоты», была внучкой первого Эдварда Шиппена. Ее муж, Джон Джекилл, был сборщиком портовых пошлин в Бостоне. В связи с жизнерадостностью и высоким социальным положением этой дамы Уотсон приводит любопытные сведения относительно приглашений в прежние времена, которые, по его словам, печатались на обычных игральных картах, поскольку пустых карточек в стране не было и для продажи импортировались только игральные карты. «Мне довелось видеть по меньшей мере около дюжины разнообразных карточек, адресованных этой самой даме [миссис Джекилл]. На обороте одной из них, исходившей от видного джентльмена той эпохи, красовалось вопиющее изображение дамы треф!» [38]

Первые танцевальные ассамблеи проводились в большом зале на причале Гамильтона на Уотер-стрит между Уолнат и Док. По-видимому, не существовало зала, способного вместить столько людей, и, поскольку Уотер-стрит проходила по аристократическому району города, это было довольно удобное место для проведения бала. Дама былых времен оставила воспоминания о том, как отправлялась на один из таких балов на складах Гамильтона в парадном платье и верхом на лошади. Что подумали бы красавицы той давней поры, если бы их клячи могли довезти их до Академии музыки на один из грандиозных приемов наших дней? Зрелище волшебства, которое ныне представляют собой коридоры, фойе и буфетная, наверняка смутило бы умы и ослепило глаза тех прекрасных прабабушек, ведь украшения тогда не отличались сложностью, а угощение было простым и состояло, по словам одного летописца, «главным образом из чего-нибудь выпить».

В 1772 году танцевальные ассамблеи, судя по всему, проводились в помещении масонской ложи, в то время как из заметок в газете Pennsylvania Journal за 1784–1785 годы очевидно, что позже они проходили в Городской таверне. В 1802 году распорядители уведомили подписчиков через газету Poulson’s Advertiser, что первый бал сезона состоится в отеле Фрэнсиса на Маркет-стрит.

Согласно ранним правилам ассамблеи, билеты для незнакомцев можно было получить по заявке у распорядителей, и за них полагалось платить по тарифу в семь шиллингов и шесть пенсов — это для джентльменов; с дам же (такова была галантность того времени) плата не взималась. Этот старый регламент оставался в силе до совсем недавнего времени, пока в связи с возрастающим числом гостей из других городов и из простой справедливости по отношению к подписчикам не было решено, что за гостей обоих полов следует платить по тем же расценкам, что и за местных жителей. Стоимость старого абонементного билета составляла сорок шиллингов; эта умеренная сумма взималась с джентльмена и, разумеется, включала даму, которая его сопровождала. Она покрывала расходы на серию развлечений, устраивавшихся каждый четверг вечером с января по май. Правило гласило, что бал «должен начинаться ровно в шесть вечера и ни в коем случае не продолжаться позже двенадцати часов той же ночи». Достойные и преисполненные умеренности предки! Ваш бал заканчивался в тот час, когда ассамблея нашего времени только начинается, и прекрасные Белинды и Миртиллы, украсившие собой это зрелище, отправлялись по своим постелям вовремя, чтобы получить, если не сон красоты, то по меньшей мере несколько часов крепкого сна до рассвета. Это было счастливым обстоятельством, ибо то были дни, когда матери семейств считали одним из смертных грехов валяться в постели по утрам, и если Белинда не получала свою норму сна ночью, у нее было мало шансов наверстать упущенное в полдень.

Хотя одним из правил ассамблеи было то, что никто не допускался без билетов, которые принимались у входа одним из директоров, в соблюдении этого регламента наблюдалась некоторая небрежность, поскольку в 1771 году в газете Pennsylvania Journal было опубликовано следующее объявление:

«Ассамблея откроется сегодня вечером, и поскольку прием денег у входа оказался крайне неудобным, распорядители считают необходимым известить общественность, что ни одно лицо не будет допущено без билета от директоров, который (по ходатайству подписчика) можно получить у любого из распорядителей».

Поскольку карточные игры составляли важную часть развлечений того времени, для тех, кто предпочитал карты танцам, предоставлялись комнаты, обеспеченные огнем, свечами, столами, картами и т. д.

Танцы регулировались в соответствии с весьма строгими правилами: «кто первый пришел, того первого и обслуживают». Дамы, прибывшие первыми, получали места в первом сете; остальные должны были располагаться в порядке своего прибытия. Дамы должны были тянуть жребий за свои места, что создавало легкое приятное волнение и вызывало трепет ожидания как в мужских, так и в женских сердцах. Директора всегда сохраняли за собой право зарезервировать одно место вне сета, «чтобы предоставить его незнакомке, если таковая окажется, или любой другой даме, которая тем самым получала право возглавить этот сет на весь вечер».

Нарушение установленного порядка танцев считалось серьезным проступком, поскольку из письма 1782 года мы узнаем о филадельфийской красавице мисс Полли Риче, поднявшей бунт против установленных властей тем, что она «встала в сет, не принадлежавший ей». Вовлекая других дам и джентльменов, составивших котильон, в этот мятеж, она ускорила разрыв между джентльменами мистером Муром и полковником Арманом и распорядителями ассамблеи.

В этом раннем списке 1749 года фигурируют две еврейские фамилии: Леви и Фрэнкс. Мистер Блэк, находившийся в Филадельфии в 1744 году, так описывает мисс Леви, вероятно, сестру Самсона Леви, чье имя занесено в списки подписчиков ассамблеи:

«Вечером в компании с мистером Льюисом и мистером Литтлпейджем я отправился к мистеру Леви, еврею и весьма значительному купцу; он был вдовцом. Его дом вела его сестра, мисс Хетти Леви. Мы остались на чай, и юная леди очень приятно нас развлекла. Она была среднего роста и весьма хорошо сложена; цвет лица смуглый, но очень миловидный; у нее были два очаровательных полных огня и бегающих глаза; брови черные и изящно изогнутые, а также прекрасная копна угольно-черных волос, которые она носила в виде шиньона с волнистыми игривыми вьющимися локонами на шее; она была дамой необычайно остроумной в сочетании с хорошим пониманием, полной энергии, с нравом чрезвычайно шутливым и приятным».

Другой дамой, вызвавшей еще более страстное восхищение в восприимчивом сердце мистера Блэка, была мисс Молли Стампер, которая вышла замуж за Уильяма Бингема и фигурирует в ранних списках ассамблеи как миссис Бингем. [39] Об очаровании этой молодой леди мистер Блэк говорит:

«Я не могу сказать, что она была классической красавицей, но она была таковой, что мало кто мог найти хоть какой-то изъян в том, что матушка-природа даровала ей... Когда я созерцал ее, мне казалось, что все статуи, какие я когда-либо видел, настолько уступают ей в красоте, что она скорее способна превратить мужчину в статую, чем быть скопированной величайшим мастером этого искусства, и я поистине испытывал столько же наслаждения, созерцая ее, сколько органы зрения способны передать душе».

Мало какие имена были столь известны в светской жизни былых времен, как имя Фрэнкс. Дэвид Фрэнкс был братом Филы Фрэнкс, впоследствии ставшей миссис Оливер Деланси, и отцом Ребекки Фрэнкс, которая царила в качестве первой красавицы во время британской оккупации Филадельфии, когда генерал Хау имел обыкновение привязывать свою лошадь перед домом Дэвида Фрэнкса и заходить туда, чтобы поболтать с дамами и, вероятно, посмеяться над острыми словечками мисс Ребекки. Хотя эта прекрасная еврейка разделяла лавры первенства среди красавиц с прелестными Уиллинг и Шиппен, никто, кажется, не оспаривал ее права считаться самой остроумной особой среди женщин того времени. Абигейл Фрэнкс, ставшая миссис Эндрю Гамильтон, была еще одной дочерью Дэвида Фрэнкса. Именно этой сестре в Филадельфии мисс Ребекка написала длинное, полное сплетен письмо из Нью-Йорка в 1781 году, в котором она противопоставляла манеры тамошних красавиц своим собственным весьма сильно в пользу последних, если не считать Ван Хорнов, у которых она останавливалась и которых она описывала как чрезвычайно привлекательных, причем мисс Китти Ван Хорн весьма напоминала всеобщего любимца — миссис Гэллоуэй.

«Кстати, — пишет она, — немногие нью-йоркские дамы умеют принимать гостей в собственных домах, не выставляя при этом карточный стол. За исключением этого семейства, отличающегося замечательным здравым смыслом и непринужденностью, я не знаю ни одной женщины или девушки, способной болтать дольше получаса, да и то о форме чепца, цвете ленты или покрое фижм, корсета или юбки. Отдам должное нашим дамам, то есть филадельфийским: в одном движении их глаз больше сообразительности, чем во всем существе нью-йоркских девиц. С какой легкостью я видела представительниц родов Чу, Пенн, Освальд, Аллен и тысячи других, развлекающих большой круг гостей обоих полов, причем разговор без помощи карт не увядал и не казался ни малейшим образом натянутым или глупым» [40].

В «Строках, написанных в зале ассамблеи» мистера Джозефа Шиппена мы находим изящное описание красавиц дореволюционного периода. «Прекрасная, очаровательная Свифт», старшая дочь Джона Свифта, впоследствии ставшая миссис Ливингстон; «прелестная Уайт», сестра епископа Уайта, которая в качестве миссис Роберт Моррис была избранной подругой миссис Вашингтон во время ее пребывания в Филадельфии; «сладкая, улыбчивая, прекрасная МакКолл»; Кэтрин Инглис; Полли Фрэнкс, старшая дочь Дэвида Фрэнкса; Салли Кокс, вышедшая замуж за Эндрю Аллена, лоялиста; и такие прекрасные представительницы рода Чу, что мистер Шиппен не может решить, которая из них прекраснее. Две из этих ослепительных сестер, Мэри и Элизабет Чу, вышли замуж соответственно за Александра Уилкокса и Эдварда Тилгмана. Другой поэт, живший немного позже этого периода, случайно подняв узел ленты, уроненный мисс Чу на пол бального зала, так рассуждает о ее прелестях:

«Если не ошибаюсь — это та самая искусная Чу, которой принадлежит этот декоративный бант; его вкус так же чист, как ее собственный, так лишен искусственности — прямо как ее разум и нежен, как ее сердце. Я спешу отправить его назад, чтобы занять свое место, ибо денди должны скорбеть о бесславии банта».

В те дни, судя по всему, не требовалось великих вдохновений, чтобы заставить музу слагать стихи. Мистер Джон Сванвик, казалось, всегда находил свою музу готовой повиноваться его зову: огорчен ли он прогулкой с мисс Марко или совершает ее; умирает ли канарейка мисс Мередит или великий астроном Давид Риттенхаус — все это неизменно окрыляло его Пегаса. Он одалживает мисс Эбби Уиллинг свой «Биографический словарь», приложив к нему свыше десятка стихов, посвященных тем, кто вписан в этот «славный свиток славы». Другим поводом для поэтического вдохновения становится момент, когда на щеке молодой леди замечают слезы во время проповеди преподобного Уильяма Уайта. Разве не восхитительно обладать столь живым воображением?

Уже в 1765 году некоторые из славных старых квакерских фамилий встречаются в списках ассамблеи, такие как Миффлин, Фишборн, Дикинсон, Гэллоуэй, Никсон, Пауэлл и Кадваладер, причем последнее семейство, наряду с Ингерсоллами, Монтгомери, Сержантами, Тилгманами, Уистерами и Марко, относится к числу более поздних переселенцев в Филадельфию из других штатов или из-за рубежа. Маргарет Кадваладер вышла замуж за Сэмюэла Мередита, первого казначея Соединенных Штатов, в то время как ее старшая сестра Полли стала женой Филемона Дикинсона из Кросиа-Доре в Мэриленде, брата Джона Дикинсона, прославившегося как солдат и государственный деятель, а генералу Джону Кадваладеру досталась одна из красавиц Мешианзы — мисс Уильямина Бонд. [41] Среди фамилий из других списков ассамблеи, ранних и поздних, встречаются Клаймер, Хазлхерст, Эванс, Берд, Льюис, Макмертри, Макферсон, Симс, Росс, Уотмо, Биддл, Уортон, Мид и др., в то время как в списке 1765 года содержится любопытная запись «Мисс Аллен, она же Гувернантка», которая, очевидно, относится к Энн Аллен, вышедшей замуж за губернатора Джона Пенна, внука собственника-владельца. Об этой прекрасной даме вечно готовый слагать стихи Сванвик поет:

«Когда юная Аллен с величественной осанкой кажется по мере своего движения королевой всякой красоты — и благодаря утонченности облагороженного ума создана украсить собой трон».

Регулярные балы ассамблеи, по-видимому, были прекращены во время Войны за независимость, хотя большую часть этого времени в Филадельфии не наблюдалось недостатка в развлечениях, особенно в кругах ториев, о чем свидетельствуют современные им письма. Мисс Фрэнкс пишет миссис Уильям Пака [42] в 1778 году, когда британцы удерживали город:

«Вы не можете себе представить жизнь сплошного веселья, которой я живу. У меня едва находится минутка для себя. Я украла этот час, пока все уединились одеваться к обеду. Я только что из рук мистера Дж. Блэка и элегантнейшим образом одета для бала сегодня вечером у Смита, где мы устраиваем их каждый четверг. Вы бы не узнали эту комнату, так сильно она преобразилась».

«Ради Бога, я хотела бы, чтобы вы поехали с нами сегодня вечером и сами все оценили. Я провела вечер вторника у сэра Уильяма Хау, где у нас были концерт и танцы. Я попросила у него разрешения прислать вам носовой платок, чтобы показать моду. Он очень любезно разрешил мне прислать все, что вы пожелаете, хотя я сказала ему, что вы жена делегата...»

«Платье более нелепое и красивое, чем все, что я когда-либо видела: множество перьев разных цветов на голове одновременно, помимо тысячи прочих вещей. Волосы уложены очень высоко — в форме той, что была у мисс Вайнинг в ночь нашего возвращения от Смитов; шляпка, которую мы нашли в шкафу вашей матери, подошла бы по размеру. У меня есть дневной чепец с одним крылом, хотя, уверяю вас, я следую моде меньше большинства дам; обойтись без фижм невозможно. Б. Бонд впервые появляется сегодня вечером в залах».

В Б. Бонд мы узнаем одну из красавиц Мешианзы, в то время как мисс Вайнинг, о которой упоминает мисс Фрэнкс, была девушкой из Уилмингтона, чья красота, грация и беглость в разговорной речи на французском языке сделали ее всеобщей любимицей среди французских офицеров в Америке, которые писали на родину с таким энтузиазмом о ее прелестях, что ее имя стало известно при французском дворе, и сама королева выразила желание встретиться с прославленной американской красавицей. [43]

«Нет недостатка в партнерах, — продолжает оживленная дама, — я даже ангажирована с семью разными джентльменами, ибо, должно быть знаете, установлено незыблемое правило танцевать не более двух танцев подряд с одним и тем же человеком. О, как я хочу, чтобы мистер П. позволил вам приехать на недельку-другую — скажите ему, что я ручаюсь за то, что вам позволят вернуться. Я знаю, что вы такая же любительница светской жизни, как и я; у вас будет возможность кутить столько, сколько пожелаете, — на спектаклях, балах, концертах или ассамблеях. Я провела в одиночестве всего три вечера с тех пор, как мы переехали в город. Я начинаю почти уставать от этого» [44].

Вероятно, именно с возрождением фижм примерно в 1778 году, о котором говорит мисс Фрэнкс, связаны некоторые юмористические стихи, в которых фракции сторонников и противников фижм описываются выстроившимися для битвы на полу зала ассамблеи. Партия противников фижм находилась под предводительством Нарциссы, которая вместе со своими последовательницами заявляла, что они считают

«Что если им не предоставлено право одеваться так, как они считают нужным, в конце концов у них не останется никакой свободы выбора, и потому они единогласно решили пойти на следующий бал без фижм».

Партию сторонников фижм возглавлял Фрибето, местный Нэш, миниатюрный денди, напоминающий читателю персонажей поэмы Попа «Похищение локона»:

«Блистательное и жизнерадостное создание, искрившееся в сияющем кругу. * * * * *»

«Этот самый Фрибето некогда был избран директором красавиц и денди, когда бы в полном составе ассамблеи они ни собирались провести час в танцах».

Во всяком случае, замысел и трактовка этой рифмованной «Битвы дамочек» (Bataille de Dames) явно заимствованы из блестящей сатиры Попа, а некоторые строфы кажутся вполне достойными пера Фрэнсиса Хопкинсона — например, описание двух противоборствующих фракций в ночь ассамблеи:

«Вот шествует красотка, с головы до пят такая прямая, насколько это возможно; а вот дама с такими широкими крыльями — по крайней мере в три ярда от края до края. Фижмы и отсутствие фижм выстроились по обе стороны в грозном облачении, решив испытать важнейшее дело по установленным законам этой ассамблеи».

В последовавшей схватке Фрибето оказывается побежден худыми девицами и находит убежище под просторным крылом Мелисинды, из кармана которой он осматривает поле боя. Разъяренная дерзким появлением головы щеголя из кармана Мелисинды, Нарцисса наносит по нему удар, который соскальзывает в сторону и приходится на грудь его защитницы; та вскакивает с криком боли и спасается бегством, оставляя Фрибето распростертым на полу бального зала — в весьма жалком виде.

«Раскат смеха заполняет помещение. Фижмы теперь презирают своего героя, смотрят на него с презрительным взором и единогласно соглашаются в один голос громко взывать к свободе» —

провозглашая

«Что женщины по-прежнему должны поступать по-своему, по крайней мере в одежде».

На что униженный Фрибето заявляет:

«Свою должность и свое право властвовать я слагаю сегодня вечером и не буду вмешиваться, даже если вы явитесь в этот зал в сальных ночных чепцах или сядете рядами на вон тех скамьях, черных от грязи, точно угольщицы».

Эта важная баталия, вероятно, произошла уже после эвакуации города британцами, поскольку веселье в Филадельфии не прекратилось с отъездом «красных мундиров» — предмета одежды, который, по утверждению генерала Нокса, американские девушки любили слишком сильно. Появление Арнольда в качестве коменданта, как мы знаем, ознаменовалось чередой празднеств, от которых красавицы-тории не были исключены. Действительно, когда подобная мера замышлялась в связи с грандиозным балом, устраиваемым в честь французских и американских офицеров, выяснилось, что составить компанию без них невозможно, вследствие чего они появились во всем блеске на этом и других празднествах, причем не один авторитет утверждал, что эти дамы-лоялистки, отнюдь не будучи обделены вниманием, пользовались предпочтением перед красавицами-вигами. Среди видных женщин-тори были мисс Полли Риче, ее подруга мисс Кристиан Амиель, Барды, Бонды, Оделлы, Освальды и Клифтоны. Поговаривали, что мисс Амиель была той прекрасной дамой, которой генерал Арнольд писал любовные послания до того, как прелести мисс Шиппен покорили героя многочисленных сражений. До нас дошла записка коменданта мисс Риче, в которой он благодарит ее за переданный ему портрет, выражаясь столь сдержанно, что никакое чтение между строк не позволяет раскрыть оригинал миниатюры, хотя находятся те, кто проницательно подозревает, что это было изображение генерала Арнольда, которое по известным лишь ей одной причинам мисс Амиель вернула ему через мисс Риче. Мисс Амиель впоследствии вышла замуж за полковника Ричарда Армстронга, служившего в Америке в британской пехоте майора Симко, в то время как ее подруга мисс Риче стала женой Чарльза Свифта. Очевидно, именно к своему приближающемуся замужеству мисс Уайт отсылает в письме, написанном в 1785 году, в котором она рассказывает о бедствиях, постигших гардеробы нескольких общих подруг, в том числе мисс Б. Лоуренс, потерявшей «три элегантных платья на подкладке (lisk robes) и семьдесят ярдов кружев, не считая остальной одежды». «Нельзя, — добавляет она, — полагаться на эти почтовые суда, пожалуйста, будьте осторожны, отправляя свои свадебные платья наверх, когда отправляетесь в город, ибо потерять их должно быть ужасно досадно».

Очевидно, что танцевальные ассамблеи были возрождены вскоре после объявления мира и проводились временами, если не регулярно, поскольку миссис Джон Адамс упоминает о посещении ассамблеи во время своего пребывания в Филадельфии в период правления президента Вашингтона. Танцы она называет «очень хорошими, а общество — наилучшего рода», добавляя, что дамы прекраснее тех, что она видела при иностранных дворах. Миссис Адамс, должно быть, была подвержена изменчивому настроению в это время, так как в одну неделю она пишет дочери о ослепительном блеске приема у миссис Вашингтон, делая вывод, что миссис Бинджэм диктовала филадельфийским женщинам законы моды и элегантности, в то время как в другом письме она отзывается об ассамблее так: «зал презренный; этикет — трудно было сказать, где он вообще водился. Во всяком случае, это не Нью-Йорк; но только не передавайте это от моего имени». Вероятно, это было написано после одной из их долгих поездок в город по грязи, из-за которой Буш-Хилл казался вице-президенту и его жене столь непривлекательным местом жительства. В другой раз миссис Адамс пишет в более благодушном настроении и рада обнаружить, что «миссис Пауэлл — самая эрудированная из всех дам, каких она встречала, к тому же она дружелюбна, обходительна, добра, жива и интересна в беседе». Эта дама, сочетающая в себе столько достоинств — миссис Сэмюэл Пауэл, урожденная Элизабет Уиллинг, тетка миссис Бинджэм, которая также удостоилась большой доли восхищения новоанглийской дамы, попав в ее «созвездие красавиц» вместе со своей сестрой Элизабет, вскоре ставшей женой майора Уильяма Джексона, чей портрет изображает одного из красивейших мужчин того времени. Представительницы рода Чу, о которых говорит миссис Адамс — младшие сестры красавиц Мешианзы, крошки София, Джулиана и Мария, — выросли, чтобы занять места своих сестер. У старого главного судьи Бенджамина Чу было множество хорошеньких дочерей, и в светском обществе, как и в придворных кругах, всегда наблюдается похвальная склонность приветствовать восходящее солнце. Вместо миссис Бенедикта Арнольда мы находим новую плеяду красавиц: ее сестер, Редманов, Бондов и мисс Вильямину Смит, уехавшую в Мэриленд с мужем Чарльзом Голдсборо; Салли Маккин, впоследствии вышедшую замуж за маркиза де Ирухо и чья томная красота словно создана для южного двора; миссис Уолтер Стюарт, урожденную Дебору Макленахан; миссис Генри Клаймер; миссис Теодор Седжвик из Массачусетса и мисс Уолкотт из Коннектикута, красоту и грацию которых джентльмены из Новой Англии имели обыкновение превозносить наравне с миссис Бинджэм. Миссис Адамс комментирует светский образ жизни и расточительность Филадельфии этого периода, как это немного ранее делал генерала Грин, заявивший, что роскошь Бостона — «грудной младенец» по сравнению с роскошью Города квакеров. Значительная часть расточительства, царившего в Филадельфии в течение нескольких лет, была порождена спекуляциями и погоней за личной выгодой, вызванными огромным обесцениванием континентальной валюты. «Богатство, добытое столь легко, так же легко и растрачивалось, — отмечает мистер Ф. Д. Стоун в своей прекрасной статье об обществе Филадельфии в период нового обеспечения, — и в то время как одни горожане наслаждались предметами роскоши, расходы и бремя других значительно возросли». В дневнике скромного и воздержанного Вашингтона мы читаем о многочисленных приемах и обедах, которые он посещал у Ингерсоллов, Моррисов, Чу, Россов, Уиллингов, Гамильтонов и Бинджэмов; в доме последних «я обедал с великим великолепием», пишет президент, который вполне довольствовался одним мясным блюдом и одним-двумя бокалами вина за собственным столом. Опять же, в письме, отправленном из Филадельфии генералу Уэйну сослуживцем, мы читаем:

«Позвольте мне сказать несколько слов об одежде, манерах и обычаях горожан. Что касается первого, то со времени моего последнего пребывания здесь произошли большие перемены. Царит сплошное веселье, и, насколько я могу судить, каждая дама и каждый джентльмен стремятся превзойти друг друга в великолепии и показухе... Манера принимать гостей в этом месте также претерпела изменения. Вы не можете себе представить ничего более элегантного, чем нынешний вкус. Едва ли удастся пообедать за столом, где вам не подали бы трех перемен блюд, и каждая из них — в самом элегантном исполнении».

Мисс Салли Маккин, описывая подруге в Нью-Йорке первый прием у миссис Вашингтон, говорит:

«Вы не могли бы вообразить себе такой салон; он был блистателен сверх всяких представлений; и хотя в нем было немало транжирства, во всем чувствовалось столько филадельфийского вкуса, что нельзя не признать: это было самое восхитительное событие подобного рода из всех, когда-либо виденных в нашей стране».

Некоторые из старых имен прослеживаются в списках ассамблеи сквозь все годы до нашего времени — такие как Чу, Шиппен, МакКолл, Хопкинсон, Макилвейн, Уайт, Баркли, Кадваладер, Кокс, Ларднер и многие другие, в то время как другие совершенно исчезли из филадельфийского общества. В сегодняшних списках больше не встретить Гамильтонов, Освальдов, Клифтонов, Пламстедов, Алленов, Свифтов, Инглисов или Фрэнсисов. Некоторые из этих семейств более не представлены по мужской линии, в то время как другие породнились с кем-то и обосновались за границей, в первую очередь Бинджэмы, Аллены, Гамильтоны и Эллиоты. В круги общества, где они когда-то властвовали, влились такие южные фамилии, как Рэндольф, Берд, Пейдж, Робинсон, Картер, Хантер и Нилсон из Виргинии, а также Тилгман, Честон, Мюррей и многие другие известные имена из того Восточного берега Мэриленда, который славится своим хлебосольством и гостеприимными колониальными особняками, хозяйками которых выступают прекрасные матроны.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[35] Очевидно, подразумевается супруга мэра (Mrs. Mayoress), поскольку Чарльз Уиллинг был избран мэром Филадельфии в 1748 году.

[36] Мистер Ричард Пенн Ларднер, потомок этого Линфорда Ларднера, в 1878 году владел оригинальным списком подписчиков ассамблеи 1749 года, и то, как этот список и правила ее регламента попали в Историческое общество Пенсильвании, само по себе представляет собой интересный эпизод местной истории. Правила были собственностью мистера Чарльза Риче Хильдебурна, прямого потомка Джона Свифта. Он предложил передать их обществу, если обнаружится и старый список. Мистер Ларднер выразил готовность пожертвовать список, и официальное преподнесение было совершено покойным президентом Исторического общества, достопочтенным Джоном Уильямом Уоллесом. Таким образом, спустя сто тридцать лет старые документы воссоединились благодаря посредничеству потомков трех распорядителей той самой ассамблеи, к которой они относились.

[37] «Хроники семьи Пламстед» (Chronicles of the Plumsted Family), Юджин Деверё.

[38] Некоторые из этих старых игральных карт с приглашениями на ассамблею, отпечатанными на обороте, до сих пор хранятся у потомка первого Эдварда Шиппена.

[40] Из рукописного письма в собрании Исторического общества Пенсильвании.

[39] Эта миссис Бинджэм была матерью Уильяма Бинджэма, который женился на дочери Томаса Уиллинга, чью жену, Анну МакКолл, вполне можно назвать «прекрасной матерью прекрасного рода».

[41] Имя Уильямина было унаследовано от прекрасной бабушки Уильямины Вэмисс Мур.

[42] Это письмо было передано Эдвардом Тилгманом, находившимся «на честном слове», вместе с марлевыми носовыми платками, лентами и т. д. миссис Пака, урожденной Энн Харрисон, второй жене Уильяма Паки с острова Уай, штат Мэриленд, бывшего делегатом Конгресса. (Pennsylvania Magazine, vol. xvi. p. 216.)

[43] Эту историю со ссылкой на Томаса Джефферсона пересказывает мисс Элизабет Монтгомери в своих «Воспоминаниях об Уилмингтоне» (Reminiscences of Wilmington).

[44] Pennsylvania Magazine, vol. xvi. pp. 216, 217.

УКАЗАТЕЛЬ

А

Abercrombie, Dr. James, 119.

Adams, John, 11, 66, 88, 130, 148, 192.

Adams, Mrs. John, 13, 16, 65, 191, 224.

Adams, John Quincy, 70, 125, 167.

Agassiz, Louis, 145.

Agassiz, Mrs. Louis, 140.

Alexander, General William, 70.

Allen, Andrew, 214.

Allen, Ann, 216.

Allinson, Edward P., 154.

Alsop, Mary, 85. (Mrs. Rufus King.)

American Philosophical Society, 97-147.

Amiel, Christian, 223.

André, Major John, 26, 33, 44, 52, 84.

Armand, Colonel, 210.

Armstrong, Colonel Richard, 223.

Arnold, General Benedict, 63, 194, 223.

Arnold, Mrs. Benedict, 44. (Peggy Shippen.)

Atlee, Dr. W. F., 68.

Aubrey, William, 184.

Auchmuty, Miss, 38, 42.

Auchmuty, Rev. Samuel, 56.

Б

Bache, Dr. Franklin, 174.

Bache, Mrs. Richard, 12, 17, 85.

Barclay, 200, 228.

Bard, 223.

Barton, Dr. Benjamin S., 132.

Bartram, John, 103, 104.

Bartram, William, 104.

Bayard, The Misses, 88.

Beasley, Dr. Frederick, 167.

Beckwith, Colonel, 168.

Beekman, Colonel Henry, 85.

Beekman, Mrs. James, 84.

Biddle, Clement C., 167.

Biddle, Nicholas, 117, 152.

Bingham, William, 211.

Bingham, William, United States Senator, 211 (note).

Bingham, Mrs. William, 89, 92, 224, 226.

Binney, Horace, 173.

Black, William, 199, 210.

Bleecker, 82.

Blended Rose, Ladies of the, 33, 42.

Bonaparte, Charles Lucien, 139.

Bonaparte, Joseph, 164.

Bond, Becky, 43, 218.

Bond, Dr. Phineas, 103.

Bond, Williamina, 42, 216.

Boudinot, Elias, 74.

Bowers, Mrs. John M., 8.

Breck, Samuel, 66, 152.

Bunker’s Hotel, 67.

Burd, 200, 216.

Burgoyne, General, 34.

Burning Mountain, Ladies of the, 43.

Burr, Aaron, 66, 131.

Bush Hill, 225.

Byrd, 229.

В

Cadwalader, General John, 216.

Cadwalader, Margaret, 216.

Cadwalader, Polly, 216.

Cadwalader, Dr. Thomas, 111.

Calder, Sir Henry, 28, 49.

Callowhill, Hannah, 178. (Hannah Penn.)

Canino, Prince de, 164, 168.

Carey, Henry C., 123, 167.

Carey, Mathew, 167.

Carey Vespers, 123.

Carter, 229.

Cathcart, Lady, 18, 19, 205.

Cathcart, Lord, 42.

Chapman, Dr. Nathaniel, 117, 153.

Chastellux, Marquis de, 84, 148.

Cheston, 229.

Cheves, Langdon, 173.

Chew, Elizabeth, 214.

Chew, Mary, 214.

Chew, Peggy, 42, 49, 58.

Chew, Sally, 43.

Clarkson, 82.

Clifton, Eleanor, 28, 29.

Clinton, Governor George, 81.

Clinton, Mrs. George, 92.

Clinton, Sir Henry, 38, 61.

Clymer, George, 155.

Clymer, Mrs. Henry, 226.

Coffin, Eleanor, 20.

Colden, Dr. Cadwallader, 104, 105.

Collins, Zacheus, 162.

Conyngham, 200.

Coxe, Sally, 214.

Craig, Janet, 42, 56.

Д

Daschkof, Princess, 140, 142.

Deane, Silas, 148.

De Lancey, Mrs. Oliver, 212.

De Peyster, 82.

Dickinson, John, 103, 205, 216.

Digby, Admiral Robert, 73.

Draper, Sir William, 30.

Drayton, Colonel, of South Carolina, 125.

Drinker, Elizabeth, 18.

Duane, Mrs. James, 83, 88.

Duer, Colonel William, 70.

Duer, Lady Kitty, 69, 70, 83.

Dulany, Daniel, 103.

Du Ponceau, Peter S., 121-129, 155, 162.

Е

Elliot, Governor Andrew, 73, 204, 205.

Elliot, Elizabeth, 205.

Emlen, 200.

Evans, 216.

Evans, Governor John, 184.

Eve, Sarah, 18, 199.

Ж

Fishbourne, 215.

Fisher, 200, 203.

Fisher, Joshua Francis, 173.

Foulke, Liddy, 10.

Francis, Anne, 134.

Francis, Dr. John W., 152.

Francis, Sir Philip, 134-136.

Francis’s Hotel, 207.

Franklin, Benjamin, 12, 17, 106, 112, 114, 120, 140;

founder of Philosophical Society, 97-102.

Franklin, Samuel, 70.

Franklin, Sarah, 71. (Mrs. Richard Bache.)

Franklin, Walter, house of, New York residence of General Washington, 67-70.

Franks, Abigail, 212.

Franks, David, 212.

Franks, Phila, 212.

Franks, Polly, 214.

Franks, Rebecca, 14, 38, 43, 59-61, 213, 219.

Fraser, Caroline, 164.

Furness, Dr. William H., 124.

З

Gallatin, Albert, 125.

Galloway, Mrs., 213.

Gerry, Elbridge, 91.

Gerry, Mrs. Elbridge, 86.

Gliddon, George Robins, 125.

Goldsborough, Charles, 57, 226.

Greene, General Nathaniel, 8, 226.

Griffin, Lady Christiana, 85.

Griffin, Cyrus, 85, 90.

Griffitts, Hannah, 54.

Griffitts, Dr. Samuel Powel, 154.

Grouchy, Marquis de, 164.

И

Haines, Reuben, 162.

Hale, Captain Nathan, 84.

Hamilton, Alexander, 66, 91.

Hamilton, Mrs. Alexander, 85.

Hamilton, Andrew, 201.

Hamilton, Mrs. Andrew, 212.

Hamilton, Governor James, 200.

Hamilton’s Wharf, 206.

Hancock, John, 11.

Harrison, Anne, 217.

Hays, Dr. Isaac, 174.

Hazlehurst, 216.

Heckewelder, John, 129, 155.

Helm, Mary, 186, 190.

Helvetius, Madame, 16, 17.

Hildeburn, Charles Riché, 203.

Hopkinson, Francis, 103, 120, 220.

Hopkinson House, 21.

Hopkinson, Joseph, 152, 167.

Hopkinson, Thomas, 105, 198.

Hosack, Dr., 151.

Howard, Colonel John Eager, 59.

Howe, Admiral Lord Richard, 38, 48, 55, 71.

Howe, General Sir William, 24, 28, 41, 48, 55, 218.

Humboldt, Baron von, 133, 151.

Hunter, 229.

Huntington, Daniel, 91.

К

Ingersoll, Bertha, 76.

Ingersoll, Charles J., 143, 166.

Ingersoll, Jared, 129.

Inglis, John, 203.

Inglis, Katharine, 214.

Izard, Mrs. Ralph, 85.

Л

Jackson, Major William, 225.

James, Dr. Thomas C., 162, 174.

Jauncey, Mrs., 19, 204, 205.

Jay, John, 90, 91.

Jay, Mrs. John, 13, 90, 92, 93.

Jefferson, Thomas, 18, 75, 111, 124, 128.

Jekyll, John, 206.

Johnson, Lady, 62. (Rebecca Franks.)

Johnson, Sir Henry, 60, 62.

Junto, 100, 101, 109.

М

Kane, Judge, 173.

Keach, Rev. Elias, 186-191.

Keteletas, Jane, 84.

Keyes, Miss, 18.

King, Rufus, 91.

King, Mrs. Rufus, 92.

Kinnersley, Ebenezer, 106.

Kissam, 82.

Knight’s Wharf, 28, 38, 39.

Knox, General, 66, 222.

Knox, Mrs. General, 77, 92.

Knyphausen, General, 38.

Kuhn, Dr. Adam, 103, 153.

Н

Lafayette, Marquis de, 142, 144.

Lardner, Lynford, 203.

Lardner, Richard Penn, 203, 204.

Lawrence, Becky, 223.

Lawrence, Colonel Elisha, 58.

Lea, Dr. Isaac, 174.

Lea, Henry C., 174.

Leather Apron Society, 100.

Lee, General Charles, 61.

Leidy, Joseph, 145.

Levy, Hettie, 211.

Levy, Samson, 211.

Lewis, Lawrence, Jr., 44.

Lewis, Morgan, 83.

Lewis, William D., 172.

Livingston, Mrs. Robert R., 85.

Livingston, Mrs. Walter, 92.

Lloyd, 200.

Logan, Deborah, 9.

Logan, James, 183, 184.

Lynch, Mrs. Dominick, 83.

О

Macomb’s House occupied by President Washington, 67.

Madison, James, 12, 75, 130, 165.

Marbois, Barbé-, 75.

Markoe, Miss, 94, 215.

Maxwell, Mrs. James Homer, 83.

M’Call, 200, 214, 228.

McIlvaine, 200, 228.

McKean, Henry Pratt, 111.

McKean, Sally, 77, 226, 228.

McLane, Captain Allan, 51.

McMaster, John Bach, 99.

McMichael, Morton, 172.

McMurtrie, 216.

McPherson, 216.

Meade, 216.

Meigs, Dr. Charles D., 174.

Meredith, Samuel, 216.

Meredith, William M., 173.

Meschianza, 23-64.

Michaux, André, 107, 115.

Mifflin, Elizabeth, 149.

Mifflin, John, 149.

Mitchell, Dr. John K., 174.

Mitchell, Maria, 139.

Montgomery, 82, 216.

More, Chief Justice Nicholas, 190.

Morgan, Dr. John, 19.

Morgan, Mrs. John, 18.

Morray, Humphrey, 154.

Morris, Robert, 91, 205.

Morris, Mrs. Robert, 13, 63, 91, 214.

Montrésor, Colonel, 49, 56.

Moustier, Comte de, 74, 75, 81.

П

Neilson, 229.

New York Balls and Receptions, 65-96.

Nixon, 216.

Norris, Deborah, 10.

Р

Odell, 223.

O’Hara, Colonel, 49.

Ord, George, 117, 118, 119.

Osgood, Samuel, 69.

Oswald, 213, 223.

С

Paca, Mrs. William, 217.

Page, 229.

Parton, James, 99, 106, 128.

Patterson, Dr. Robert, 129.

Patterson, Dr. Robert M., 100, 101, 162, 173.

Peale, Charles Willson, 111, 136-139.

Peale, Franklin, 129, 137.

Pegg’s Run, 29.

Pemberton, 200.

Penington, Edward, 60.

Penn, Governor John, 216.

Penn, Hannah, 183.

Penn, Letitia, 181, 184.

Penn, Thomas, 201.

Penn, William, 178, 181.

Penn, William, Jr., 180.

Penrose, Boies, 154.

Peter, William, 170.

Peters, Judge Richard, 11, 117, 129, 166.

Peters, Richard, 200-202.

Philadelphia Dancing Assemblies, 197-229.

Philipse, 82.

Philipse, Miss, 73.

Plumsted, 229.

Pool’s Bridge, 28, 39.

Powel, Mrs. Samuel, 225.

Priestley, Rev. Joseph, 116, 117.

Provoost, Mrs. Samuel, 83.

Т

Randolph, 229.

Rawdon, Lord, 38, 71, 72.

Rawle, William, 122, 155.

Read, Sarah, 185.

Redman, Dr. John, 57.

Redman, Nancy, 42.

Redman, Rebecca, 43, 57, 58.

Reed, William B., 170.

Riché, Polly, 210, 223.

Rittenhouse, David, 112, 131, 215.

Roberdeau, 18.

Robinson, Moncure, 174.

Robinson, Mrs. William T., 67-69.

Ross, 216, 227.

Rush, Dr. Benjamin, 129, 132, 153, 158.

Rutherfurd, 82.

У

Saxe-Weimar, Duke of, 165, 167.

Schuyler, Madame Philip, 18.

Schweinitz, Rev. Lewis D. de, 130.

Sedgwick, Mrs. Theodore, 226.

Sergeant, John, 173.

Serra, Abbé Correa de, 117, 138, 152.

Shewell, Betty, 120. (Mrs. Benjamin West.)

Shippen, Chief Justice Edward, 44, 205.

Shippen, Joseph, 49, 214.

Shippen, Peggy, 33, 42, 63, 194, 223.

Shippen, William, 154.

Shipton, Betty, 19.

Short, William, 117, 165.

Simcoe, Major, 223.

Sims, 216.

Smith, Abigail, 191. (Mrs. John Adams.)

Smith, Williamina, 43, 56, 226.

Smythe, Hon. Lionel, 74.

Sneyd, Honora, 30.

Somerville, Mary, 139.

Southgate, Eliza, 14, 18, 20.

Sparks, Jared, 100.

Stamper, Mollie, 211.

State in Schuylkill, 11.

Steuben, Baron, 81.

Steward, Lieutenant-Colonel Jack, 61.

Stewart, Mrs. Walter, 226.

Stirling, Lady, 83.

Stoddert, Major, 9.

Stone, Colonel William Leet, 79.

Strickland, William, 117.

Swanwick, John M. P., 94, 215.

Swift, Charles, 223.

Swift, John, 203, 214.

Ф

Tarleton, Major, 56.

Taylor, Mrs. Abraham, 201, 202.

Temple, Lady, 70, 84.

Temple, Sir John, 84.

Thackeray, William M., 170.

Tilghman, Chief Justice, 129, 134, 155, 162, 167.

Tilghman, Edward, 214, 217.

Tilghman, Richard, 135, 136.

Twisleton, Hon. Edward, 135.

Tyson, Job R., 161.

Х

Van Cortland, 82.

Van Horne, Kitty, 213.

Van Rensselaer, 82.

Van Zandt, Catharine, 83.

Vaughan, Benjamin, M. D., 126.

Vaughan, Mr. John, 117, 123, 125, 127, 160.

Vaughan, Samuel, 126.

Vaux, Roberts, 167.

Verplanck, 82.

Vining, Miss, 218.

Ш

Wallace, John, 203, 204.

Walnut Grove, 31, 32. (Meschianza House.)

Walsh, Robert, LL. D., 117, 152, 173.

Ware, Rev. William, 125.

Washington, George, 8, 66, 87, 124.

Washington, Martha, 65, 86, 91, 224.

Watmough, 216.

Watson, Joseph, 35, 166, 199.

Watts, Lady Mary, 83.

Wayne, General Anthony, 63, 227.

West, Benjamin, 103, 120.

Wharton, Joseph, Sr., 30-32.

Wharton, Mayor Robert, 118.

Wharton, Thomas Isaac, 173.

White, Bishop, 119, 120, 214.

White, Nancy, 42.

Wilcocks, Alexander, 214.

Willing, Abby, 215.

Willing, Elizabeth, 225.

Willing, Mrs. Charles, 201.

Willing, Mrs. Thomas, 211.

Wistar, Dr. Caspar, 117, 129, 149, 157, 159, 161.

Wistar, Mrs. Caspar, 150.

Wistar, Kitty, 67.

Wistar Parties, 147-176.

Wister, Sally, 9, 14, 199.

Wolcott, Miss, 226.

Wood, Dr. George B., 174.

Wrottesley, John, 49.

Wüster, Katerina, 157.

Э

Yates, Chief Justice, 83.

Примечания переводчика

Очевидные ошибки в пунктуации исправлены.

Страница 31: «entered the oom» исправлено на «entered the room»

Страница 42: «Miss Achmuty’s honor» изменено на «Miss Auchmuty’s honor»

Страница 47: «Major Gywnne rode in» изменено на «Major Gwynne rode in»

Страница 66: «removal of her household gods» изменено на «removal of her household goods»

Страница 81: В примечании «Diary of Ewala» изменено на «Diary of Ewald»